T-t-the !

Молодым запрещается спать, Им надо ебашить диссы. Глотни пару таблеток, когда станет трудно дышать. Кха-кха! Всё, ублюдок, довёл меня. Я начинаю, блять. Твои глаза за мной пламенно следят, И каждый раз всё дело хуже; От них моя душа и член свербят — Хочу, чтоб ты вошёл в меня, когда я в душе. Много что ли от тебя прошу, красавчик? Неужели ты мне, блять, откажешь? Что ж, тогда снимай штаны с трусами, Я тебя ртом буду жёстко трахать. А когда ты смачно кончишь, застонав, И сцепишь руки в моих гладких волосах, Я произнесу, что хочешь слышать: «Один раз — не пидорас». И уверен — вновь её скажу Примерно миллиарды раз. Ладно, я устал читать стихи, потому слушай как есть: Ты говорил мне, что я голубой. Ты говорил мне, что я педик. Таких, как ты, надо бить, И ты мне бил членом по лицу. (Думаешь, это это это нормально?) Ты бил мне членом по лицу. (Наши пятничные игры, как ты их называл) Побочки вытравливают воспоминания, А я всё жду, как милый пёс из Хатико, Когда ты наконец проснёшься и поймёшь, Что green light мне каждый день даёшь. (Заебал!) Задаёшь мне странные вопросы, Где ответ никогда не истинен, не ложный. Я терпел всё от тебя — Я грустный гей, и мне, блять, можно. Ты говорил мне, что я голубой. Блять, так трахни меня, сукин сын, Раз твой член стоит только от моего вида! Доводишь меня до белого каления, ревности и ножа в руках. Я бы переубивал всех твоих фанаток, но но но Ты ты ты их не любишь, а любишь только толь– только (Меня. Успокойтесь, вы не получите его любви) Своего голубого друга С твоими длинными руками в его длинных волосах. Кстати, пока не забыл, припомню тебе: Я был кем угодно и никем из них. Нам-су, Тан-су, Мин-су. Блять-су! Сука-су! Пидор-су! Гондон-су! Ты говорил мне, что я голубой. Ты говорил мне, что я педик. Таких, как ты, надо бить, Но я сосу тебе так, будто пересосал миллиарды членов, Ты единственный уёбок, которому я позволял кончать в себя. «Ты у меня первый», — Не ожидал, что от этих слов ты улетишь на небеса за три минуты. Я гей, ненавидящий женщин, но спавший с ними, И было бы славно, блять, если бы они не были больными. Не продержусь без оскорблений в их сторону и секунды. Переебал бы всех фанаток, лишь бы их рот был занят чем-то, Кроме ебаного трёпа, где ты и с кем ты. (Со мной, блять!) Рычу, как бешеная псина, В секунду становлюсь белым и пушистым. Добавляю в свой стакан побольше гренадина, Чтобы представлять, как пью чужую кровь, Вместо того, чтобы совершать реальные убийства. А тебя легко довести до каления, Я на коленях, Я перед тобой на коленях, тебе этого недостаточно? Я перед тобой на коленях, тебе этого недостаточно? (Ты конченная мразь!) Я перед ТОБОЙ на коленях, тебе этого НЕДОСТАТОЧНО?! (Мразь!) Ты говорил мне, что я голубой. Ты говорил мне, что я педик. Говорил, что я девственник, А сам улетел за три минуты от моего рта. Итак, уже конец песни. Не уверен, что написал её хорошо, Но уверен в том, что выпущу и она долетит до тебя. Я знаю, ты сидел с открытым ртом, Когда услышал меня и мой шлифованный автотюном голос. Твоя рука красная и стёртая, Могу побросаться английским, как ты любишь (You love it), но Думаю, напоследок ты хочешь услышать мои стоны: Это подарок в обёртке, раскрывай осторожно и (ах…) Врубай громче, чувак. (Ах!) Ты слишком умный для того, чтобы не заметить разницу (У-у, а-а-а-ах), Где я с тобой (м-м) и где без тебя (Ах!) Надеюсь, тебе шёпот нравится, Закрой глазки, пора в кресле плавиться. Слышишь липкие звуки? Старался, чтобы ты запомнил, Какие они бывают, когда тебя нет рядом. Слышишь эти стоны? Твой друг-девственник с длинными волосами Облизывает микрофон, представляя твой член. Я ревнив, жалок и горяч, когда думаю о том дне, Когда ты поцеловал меня первым, А потом отбросил в сторону Со словами: «Ты, что, голубой? Ты педик? Ты гей? Зачем меня поцеловал в ответ?» А ты, блять, зачем поцеловал? Уёбок хренов, таких, как ты, надо бить! Говорил, что я не выдержу, А в итоге сам набросился, На-зы-ва-я по име-ни, Шеп-ча по име-ни, Лас-ка-я по име-ни… Ты идиот, который дослушал песню до конца И поставил на повтор, чтобы мой голос впитывать. Ты идиот, который запомнил три-ноль-ноль — Время, когда звучат стоны, И ты их заевшей пластинкой проигрываешь. Субон-щи, что изменилось? Ты говорил мне, что я голубой, Блять, так трахни меня, сукин сын, Раз твой член стоит только от моего вида! Блять, так трахни меня, сукин сын, Или боишься, что не выдержишь и пары минут? Теперь я хочу поиграть в экзамен на сперму — Из нас двоих ты отстреляешься первым. (Это новая для тебя хрень, чувак) (Ты не выдержишь) Блять, да трахни меня уже наконец! (Ах, а! Ах, ах, м-м, а-а-а-ах!) Ах, красавчик… Уж меня-то ты точно не выдержишь. Всё, вырубайте микрофон нахер. Как он вообще стал репером? Это невыносимо, у меня уже рот онемел… Блять, он, что, до сих пор включён?

***

Танос не верил своим красным ушам и расплавленному мозгу, когда кликнул, не беспокоясь и разом забыв про существование вирусов, на ссылку, которую прислал один из фанатов по почте. «Тебе стоит послушать, что на тебя выпустили», — и да, действительно стоило. Намгю выпустил дисс на него. В это не верилось, но Субон мгновенно связал поздние возвращения в квартиру, купленные тетради и появившиеся на столах ручки с подготовкой парня к релизу собственной песни. Танос и до этого хвалил его за приятный голос, особенно проникновенный шёпот, который включал свет на полигоне для мурашек и запускал скачки по всему телу. Наверное, когда Намгю придумал строчку «в кресле плавиться», то стал её ни с того ни с сего произносить вслух, пристраиваясь за спиной работающего над проектами репера, чтобы размять плечи — Танос любил разворачиваться на кресле к возвышающемуся над ним его парнем, у которого на руках были исключительно холодные кольца и ни одной татуировки, кроме имени, выжженного на сердце с самого начала игр на выживание — и плавно перейти в горизонтальные игры с полутонами и резкими выдохами. Намгю не был геем — он был обыкновенным ненавистником женщин, но только тогда, когда он и несчастная — с шальными глазами и ядом, капающем с клыков, ведь иные не приживались рядом — боролись за место под Таносом. Когда Намгю уставал от бесконечной борьбы с бесконечными фанатками, то без разговоров и предупреждений закрывался в себе, молчал, закатывал глаза на просьбы поговорить, дать голос хотя бы на минуту, ладно, это слишком много, можешь хотя бы слово сказать, а то я свихнусь с ума, пока ты ходишь по кухне, словно призрак, и говоришь «отвали» на малейший вопрос, пожалуйста, молю, пожалуйста, и я действительно отстану, обещаю. Намгю не был геем, потому что никогда никого не любил, кроме Таноса. Так уж сложилось, что два поцарапанных пыльных пазла достали из-под кровати, и они оказались совместимы — с оговоркой: только тогда, когда поворачивались друг к другу подходящими сторонами и вставали в параллель, а не домиком. Субон скопировал название трека и имя исполнителя и вставил в поисковик; первая же ссылка перекинула его на официальный сайт новоиспечённого репера — хотя и репером тот был от силы полторы минуты, большая часть песни была исполнена под электрогитару, то распевчатым, то кричащим голосом. Чёрт, парень наверняка готовился не один месяц. Вот причина, почему он стал сидеть в звукозаписывающей студии Таноса от начала до конца, когда позволяло время. Так вот почему расспрашивал, как писать песни и смеялся с серьёзной речи Субона о том, что он поможет Намгю научиться читать реп и продвинуться в массы с помощью совместного фита. — Что, если я вдруг стану лучше тебя? — Засмеялся тогда Намгю, а Танос страдальчески возвёл брови вверх, потому что его парень действительно не понимал очевидных вещей, Господи. Но прежде чем что-то сказать, тот странно улыбнулся, как будто раздумывая, говорить промелькнувшую в голове мысль или нет, а потому Субон помедлил и приспустил брови обратно к глазам, чтобы внимательно следить за всем, что произнесут или замнут в себе губы Намгю. — Ты же знаешь… деньги, как ластик, стирают многие черты личности. Возможно, когда я стану популярным, то?.. Испорчусь? Стану другим человеком? Мне страшно от этих мыслей, но не могу перестать об этом думать. Намгю грустно улыбнулся, словно этой маленькой улыбкой пытался сгладить один из немногих острых углов, впившихся по его вине в тело Субона. Он не любил делать больно людям, которых любил. — Вспомни, что было после игры, — лишь сказал Танос. Он не умел так же улыбаться и быть обтекаемым, чтобы не ранить близких людей; компромиссы — сильная сторона Намгю, его прерогатива. Быть прямым и честным, насколько сможет душа, а также абсолютно не следить за тоном голоса — вот эти черты Субон давным-давно в себе принял и привык к тому, как внезапно может ляпнуть что-то от всего сердца, что не вписывалось в картину мира большинства людей. Стоило сказать, подобным страдал и его парень — всё-таки они были парой толстокожих и изрядно наглых людей. Наглым Намгю становился сразу же, как только видел человека, который по непонятным причинам ему не нравился, считал того противным или выскочкой — и Таносу было весело наблюдать за открытой ненавистью. Она почему-то его всегда смешила. — Я помню, но это не одно и то же. Эти деньги, считай, свалились с неба. А если я буду исполнителем, начну сам зарабатывать миллионы, то смогу преисполниться в своём эго и вознестись так, что из-за своей гордости не буду смотреть вниз, на тебя. Танос старался не смеяться, но не получилось. — Мне нравится, как ты думаешь, что будешь на такой высоте. — Он встал с компьютерного кресла и подошёл к Намгю, чтобы крепко обнять и положить голову к нему на плечо, говоря чуть в сторону от уха, достаточно далеко, чтобы не щекотать дыханием кожу, но достаточно близко, чтобы чувствовать гладкость чужих длинных волос. Он приученно понизил голос, потому что Намгю не нравилось, как в самом начале отношений привыкший к повышенным тонам репер чуть ли не орал тому на ухо нежности. Славное было время. Наверное, прошло полтора или два года со времен окончания игр. Воспоминания постепенно стирались — возможно, так работало вытеснение из памяти негативного периода жизни. Из-за того, что они друг с другом почти никогда не говорили о том, что пережили, их сознание наконец-то оставило заметку на полях, что стоило бы почистить окровавленный сектор. Бессознательное, однако, всё ещё подкидывало кошмары и в некоторые особенно несчастливые дни — навязчивые, жутко, жутко, жутко навязчивые мысли. — Надеюсь, мы будем самой скандальной парой в истории человечества. Ты и так выводишь меня из себя, так тут ещё и звезду поймаешь. — Субон, закончив говорить, поцеловал парня в краешек уха, где чуть ниже краснело место из-за частого ношения очков, а потом зарылся носом во вкуснопахнущие мягкие волосы. Чужие руки обняли за талию, своим весом заставив чуть приблизиться, и это так нравилось Таносу, в действиях Намгю столько тепла и нежности, сколько никогда за всё своё детство не получал. В его поведении никогда не было ничего лицемерного или искусственного, хоть кому-то эта картина виделась иначе. Что ж, под разным светом и краски тонами различаются, а потому Субон позволил любить себе так, как любится, и уйти подальше от ценителей прекрасного и утончённого, которые, без знания, что перед ними висит оригинал, увидели бы в нём лишь тень репликации. Он разрешил себе быть рядом с Намгю столько времени, сколько потребуется его сердцу, и только после этого разрешения сомнения насчёт правильности их отношений постепенно растворились в воздухе. Они-то и сошлись, потому что оба были безумно похожи друг на друга. Оба говорили прямо, выражали любовь прямо, показывали отношение к людям прямо. Честные. И, возможно, такие, кто даже если бы и захотел соврать, то вряд ли бы смог правдоподобно сыграть на публику. Даже когда Намгю обижался, то делал это искренне своим самым злобным и тихим молчанием, полным игнорирования, потому что не смог бы сказать формальное «я тебя прощаю» на первое же извинение, а искреннее «ты мне до сих пор противен, и я тебя ненавижу, даже спустя столько времени» — тоже. Возможно, в ссоре — да, но в обыденной жизни, где он был ведущим в игре на компромиссы с людьми, которых любил, мог произнести только едкое «съебись» и «отвали», но не признания в том, что он до сих пор в обиде или горит внутри от ревности, ненависти, разной мешанины чувств, в которой сложно разобраться даже опытному психиатру. Намгю выбрал избегать обговаривание проблем, остывать несколько дней, прежде чем начинать вновь взаимодействовать с Таносом, мало-мальски улыбаться и смеяться, как всегда, от чего угодно в этом разнообразном мире. Он и реагировал на всё искренне — и когда был грустен, и когда весел, и когда им овладевал весь спектр различных чувств и эмоций. У Субона сильно застучало сердце, когда он увидел прогрузившийся официальный сайт новичка-репера. Посередине в формате девять на шестнадцать автоматически проигрывалось видео, за которое Намгю, очевидно, отвалил много денег из-за пластичных спецэффектов и яркого… образа… из-за которого насмотревшегося всякого репера повело в сторону не только салфеток, но и лихорадочных мыслей и воспоминаний. Когда-то Намгю задержался на целый день, а потом пришёл с заплетёнными в маленькие косички волосами и фальшивым проколом в губе и носу, словно косплеил славно живущую где-то на острове Чэджу Семи. Естественно, он не смог соврать про то, зачем преобразился, а потому неловко сказал что-то про сюрприз, который случится не скоро. Танос так ничего и не понял, но, очевидно, из-за чрезвычайно высокого доверия к Намгю решил, что раз его парню требуется поддерживать загадочность, то он не станет выяснять ответы. Вскоре инцидент благополучно и плавно смылся из памяти волнами хейта со стороны нетизенов за новый выпущенный альбом. Недовольных откровенными текстами нашлось столько, что Субон по вечерам не ложился спать без бутылки в руках, ну а когда стало совсем плохо, Намгю отвёз его в специализированную клинику на две недели. «Ты же понимаешь, что хоть кого из этих шавок ни возьми, их не то, что скопом, их даже газетой прихлопнуть можно?» — это, наверное, самые добрые слова, что когда-либо говорили Таносу, и их сказал его любимый человек. В те славные дни он переслушал все песни, которые входили в плейлист агрессии, составленный специально Намгю. Ни один из текстов не содержал ни одного приличного предложения и корейского слова. Именно в тот непростой для них период репер узнал, как его парень обожал западный рок и метал, причём настолько, что смог распределить по разной степени металличности все металлические группы. Видео проигрывалось без остановки, но так, чтобы при первом просмотре понятия не иметь, что в начале был какой-то смыл, который можно понять, только досмотрев. Танос улыбнулся, потому что это, как и многие мелкие детали, проскальзывающие в видео, было в стиле Намгю. Не то, чтобы за ним имелась какая-то тенденция к подобным ходам, но казалось, что если его парень что-то и захочет сотворить, то обязательно вложит некоторый замысел. Возможно, это называлось напыщенностью, претензией на смысл или человеком-кольцом. Он родился с левой резьбой и постоянно крутился в не ту сторону, но, в конце концов, это была природа Намгю, он понял её и со временем стал повиноваться постоянным и необъяснимым приливам и отливам настроений. Ниже видео располагались приветственные слова, которых не встретишь у базовых корейских реперов; это была страница, как у полчаса назад дебютировавшего айдола крупной компании, в успех которого верил сам Господь, ибо объяснения насчёт затрат промоушена не находилось ни у кого. Следом за диким восторгом и восхищением, продлившиеся постыдно недолго, Танос испытал давно не заходившую в дом ревность — раньше она только смотрела в окна, стучала по ним, привлекала внимание, но сейчас приблизилась лицом к монитору и внимательно изучала всё, до чего прикоснулись люди, которые помогали Намгю, говорили с ним и точно также восхищались им, потому что причин не делать этого не было — его парень буквально олицетворял слово «ахуенный». Ревность стояла рядом с Таносом и хотела задушить всех, с кем Намгю создавал проект по завоеванию реп-индустрии. Он, от греха максимально дальше, провёл колёсиком мышки и опустился ниже по странице. Галерея снимков, чёртовы косички и пирсинг, кожанка на три размера больше, чёрные блестящие штаны, прищуренные глаза, хотя свет не слепил, потому что Намгю лежал на затхлом полу в затхлом здании, и, наконец, фото в тёмном парке, где он приставал к любимому дереву. Однако там были и другие фотографии — милые и уютные, веющие штурмом кафе и забегаловок, глаженьем бездомного кота и остановкой посередине улицы, чтобы сфотографировать столбы с проводами. На Намгю снова огромные, не по размеру вещи и одна фотография, где он с мокрыми волосами и счастливыми глазами улыбается. Господи. Его полюбят фанатки. Его полюбят все. Намгю станет кумиром, которого будут холить и лелеять. Танос никогда не чувствовал себя настолько одиноким и брошенным, но понимал, что подобное вскоре должно было случиться, хотя бы из соображений, что Танос сам уговаривал его пойти в музыку и научить всему. Господи, такой, блять, дурак. Вот, с чем действительно столкнутся их отношения: не с взлётом на невероятные высоты, а с безумной ревность Субона, который делился своим исключительно в редких случаях. Фотографии закончились — их было от силы тридцать прекрасных экземпляров. Он попросит Намгю прислать ему всё, что отфографировала какая-то никчёмная тварь, у которой глаза блестели и светились лишь от одного смеха Намгю, когда он стеснялся вставать в позы или вставал, но думал, что делает всё глупо и некрасиво. Он мог позволить себе выглядеть глупо на фотографиях, когда хотел, но когда стремился показать свою горячую сторону, то кусания губ и касания к волосам учащались из-за переживаний, что не справится и будет выглядеть ещё глупее, чем есть на самом деле. Субон его, блять, выучил. Каждый раз, когда они делали совместные фото, Намгю мог быть сексуальным только тогда, когда не старался или был настолько пьян, что было всё равно на многие социальные травмы, полученные из-за бог знает когда умершего придурка в его детстве. В дверь громко постучали, и Танос дернулся и сматерился, ударяясь и так давно отбитой коленкой о стол. Чёрт, наверняка Намгю пришёл. Наверняка специально выжидал эти полчаса после релиза, чтобы Субон всё обдумал и прослушал по сотни раз, или настрочил от радости сообщений, чего он не сделал, ибо погряз в анализе и заевших строках на бас-гитарных импровизациях: где по-сумасшедше кричалось во все лёгкие «на-зы-ва-я по име-ни», солист по-ненормальному рубил струны, где тихо говорилось «шеп-ча по име-ни», гитара превращалась в сладкого котёнка, а на месте «лас-ка-я по име-ни» и вовсе почти угасала, пока не возрождалась вновь и приходилось прыгать от неожиданности резких аккордов и появившихся впервые в песне оглушающих барабанов. Если подобный ход придумал сам Намгю, — а он мог, особенно, переслушав перед записью Veil of Maya, Heil the Sun или, что более вероятно, Mindless Self Indulgence, — то Субон готов был заебать своего парня до потери сознания. Собственно, он за этим наверняка и пришёл. — Заходи, T-T-The, я не дрочу! — Однажды Танос действительно дрочил, а Намгю слишком рано вернулся с работы… — Так ты знаешь? — Удивление в приглушённом голосе было много, как и звенящих бутылок в чёрном пакете, который в руках держал по-обычному одетый Намгю. С него даже по-обычному свисал рюкзак, ровно как и по-обычному лежал телефон в правом кармане. Намгю сам был обычный, и это так контрастировало с эффектом, который он оказал на Таноса полчаса назад, не присутствуя в комнате и существуя только в стихах, о которых не подозревал бывалый репер целых два года. Он был — смелыми и невинными фотографиями, словами приветствия и закольцованным видео, он прокручивался бесконечной гитарой и другом-девственником в голове. Намгю взорвался в голове Таноса и собрался в нового человека, о котором он и не знал ничего. Однако вот он — живой человек, нахмуривший брови после того, как они на пару секунд превратились во взлётную полосу, живой человек с тёплым тихим голосом и глазами беззащитного животного. Субон вдруг подумал, что Намгю мог подумать, что ему, как реперу со стажем, не понравилась его песня, и именно поэтому он ничего не написал и не позвонил, но потом Намгю перевёл взгляд на монитор, на секунды завис на своих скачанных в папку фотографиях и плашке остановленной музыки. Он перевёл взгляд обратно на Субона. Подошёл маленькими шагами ближе, кладя пакет на пол сбоку от двух близко находящихся друг с другом пары ног. — Я так и знал, что ты меня будешь переслушивать. Понравилось? — Намгю клацнул кнопкой мышки по иконке браузера и, видимо, остался удовлетворённым увиденным, раз повернулся в сторону Таноса и не смог сдержать улыбки. Как будто хоть когда-то сдерживал… — Ты спрашиваешь меня? Это лучшее, что я когда-либо слышал. — Он не мог играть голосом, потому что силы закончились в тот же момент, когда Намгю тихо засмеялся и по-хозяйски отодвинул его в сторону, чтобы присесть на колени, положить его руки себе на талию и, нажав на продолжение музыки, клацнуть обратно на браузер. Он открыл фотографии и пролистал пару, пока не остановился на той, которая больше всего понравилась Таносу. — Это моя любимая. — Я так и думал. На флешке есть такая же, только я в сторону смотрю. С, естественно, поджатыми губами. — Он выплеснул из себя смешок, но он был больше уничижительным и не был полным веселья. На фоне взыграла заключительная реп-партия. — Ты сильно нервничал? — Танос прижал к себе Намгю сильнее: немного поддержки в моменты слабости никому не помешает. Впрочем, это была неоговоренная вслух договорённость их отношений: когда один становился слабее, другой становился сильнее для первого. — Я хотел переубивать всех и вся, пока снимал концепт с тёмными вещами. А так… ну, я рад, что попробовал. — Он немного скатился вниз и положил затылок на плечо Субона, а Субон по-обычному прильнул к Намгю и втянул запах тёплой кожи и мягких гладких волос. — Помнишь, ты говорил, что чтобы стать репером, надо сначала стать ледяной стеной, которую сможет пробить только Олимпик? Похоже, я — обратный случай. Целый месяц прокручивал в голове ответы на все наезды в мою сторону. Особенно от гомофобов. Помнишь, как тебя спросил, будем ли афишировать наши отношения? А ты сказал «да хоть сейчас»? Я тогда там на месте чуть не расплакался. — Так расплакался, разве нет? — Субон носом провёл по раковине уха и, когда начал говорить, чуть отстранился и понизил голос. Намгю пошевелился, потому что начал скатываться вниз, и Таносу пришлось немножко поправить их позу в кресле так, чтобы мужчина мог лежать спокойно. — Я стёр этот момент из памяти. О чём я… Ты сказал «хоть сейчас», я «бла-бла», ты достал телефон, и выставил пост с нашими фотографиями и признанием! — Намгю от снова переживаемого восторга чуть не подпрыгнул. — В общем, после этого случая я понял, что пора дропать разрывную для всех корейских жоп. — Моя корейская жопа чуть не взлетела на воздух, когда услышал твой голос, — признался с улыбкой Танос, и Намгю засмеялся, потому что ждал этих признаний, оваций от своего парня, и ёще миллиард слов поощрения за смелость и самостоятельность. — Спасибо-спасибо. Старался на благо нации. Через пару месяцев новая песня выйдет. У меня там хранятся талмуды тетрадей с текстами, буду выпускать ещё лет десять на тебя ответочек. Поясню за каждую ебаную секунду нашей совместной жизни. — Он повернулся немного в сторону лица Таноса, чтобы взглянуть на него снизу вверх и улыбнуться, как щенок, требующий слов восторга и бесконечных «молодец». Субон непроизвольно издал звук умиления, и улыбка Намгю стала широкой, а глаза ярче от того, как он их — тоже непроизвольно — раскрыл, чтобы впитать внутрь все эмоции своего более опытного во многих вещах мужчины. — Я в ахуе. Ты молодец. Умничка моя. Разъеби меня следующей песней. — С каждой фразой Танос целовал Намгю то в губы, то в нос, то в лоб, и, в конце концов, вернулся обратно к извечно припухлым губам. Песня на фоне провернула не один круг, прежде чем они вспомнили про то, что у их ног стоял чёрный пакет, который звонко упал на ковёр после того, как Намгю задел его пяткой. — Блять, точно. Я сегодня был в клубе, взял виски и текилу. Парни передавали тебе привет. — Намгю подмигнул и встал с колен Субона, чтобы перенести выпивку в безопасное место. — Сказали, что скучают по твоим концертам, особенно мелкий с кудрявыми волосами. Он какого-то хрена решил взять телефон в кредит, и теперь из-за плохих чаевых не может с ним расплатиться. — Как будто он вообще когда-то расплачивался по кредитам, — Танос склонил голову вбок и с ленивой улыбкой посмотрел в прищуренные глаза своего парня. Намгю и благотворительность — вещи, казалось бы, противоположные, но насколько жадным и ревнивым было его сердце, настолько оно было милосердным к людям, которые ему нравились. — Не виноват, что он напоминает мне тебя. — Он пожал плечами и неловко отвернулся, ставя бутылки на стол так, что они соприкоснулись и зазвенели. Субон больше ничего не произносил, потому что подобные моменты чужой растерянности он выучил, как в детстве гимн Кореи. Если Намгю начинает мяться и нервничать в разговоре, значит, ему есть что-то сказать. Это необязательно были вещи, которые не знал Танос; наоборот, это могло быть «я тебя люблю», с очень оттянутыми пробелами между словами, или «твой папа мне сегодня звонил» с дрожащими гласными и самым тихим окончанием на свете. Намгю сегодня заходил в клуб, значит, кое-что узнал или заметил. — У него целая жизнь впереди. Нет ни отца, ни матери. — Он посмотрел в сторону Таноса и тут же опустил глаза на свои ноги в домашних тапочках. Нерешительный. Дерзкий. Стеснительный. Безумный. Между новоиспечённым и бывалым было расстояние размером с комнату, но казалось, что их разделяло пара сантиметров. — Он сказал, что так и не накопил на университет. Мне кажется, что если промедлить, то он вообще потеряется и… — Ты же знаешь, это не твоя ответственность. — Но я хочу ему помочь. — Он снова поднял глаза, и в них плавало столько горечи, сколько на поверхности моря разливалось нефти. — Ты хочешь оплатить ему университет? — Субон не удивился. На самом деле, давно догадывался. Когда они вместе приезжали в клуб, было видно, что он искренне сочувствует парню, которому пришлось рано повзрослеть. Намгю пару раз оплачивал чужие долги, а молодой парень, видя погашенные счета и целую зарплату без никаких вычетов, мог рыдать в каморке для персонала весь вечер после рабочей смены. Его было откровенно жалко. Танос видел депрессию издалека, но не мог помочь ничем, кроме совета не кончать с жизнью, пока рядом был Намгю. Парню надо было цепляться хоть за кого-то, и пока он это делал, был шанс, что он сможет встать когда-нибудь на ноги. — Очень хочу. — Что ж… — Субон не знал, что говорить. — Как будто я запрещал тебе тратить твои же деньги. Намгю прыснул, и вся горечь с лица вылетела вместе с воздухом из его рта. — Тебе полегчало? — Танос улыбнулся, когда мужчина кивнул, и встал с кресла, чтобы подойти к столу и взять бутылки в руки. — Тогда пойдём за штопором. Они просидели на кухне больше нескольких часов: листали новостные ленты, читали вслух поздравления за успешную песню и даже сочинили самый тупой пост ради единственной фотографии, где — уже оба — реперы пили на брудершафт. В личных сообщениях Намгю появились пожелания смерти, пожелания счастливой жизни, пожелания приезда на адрес, где его ждут горячий парень и анальная пробка. Кто-то отослал строчки для нового трека. И, как по классике, список продуктов, на которые Намгю поставил реакцию огонька. В уведомлениях стояло пара подписок более или менее знаменитых исполнителей. В твитере набирал обороты хештег #t-t-the-thanos-bitch, и только в этот момент Субон понял, что чужой никнейм содержал начало его никнейма. Будучи пьяным, Танос уговорил Намгю написать сообщение парню из клуба, чтобы он сказал, в какой университет тот хочет поступить и дал полные данные для заявления. Сообщение было отправлено и непрочитано. На часах показывало начало вечера, а потому Намгю постарался не волноваться: у его любимчика с работы наверняка было много работы. — Кстати, — Намгю долил в стакан со спрайтом текилу и разболтал длинной специальной ложкой, — как дела с отцом? Субон мерно потягивал виски с колой и даже не поперхнулся из-за новой темы для разговора. — Живёт себе как обычно. Матерится на воздух и до сих пор предупреждает сиделок о том, чтобы те ни в коем случае не разговаривали с людьми в черном и с чемоданами. — Он выдавил из себя смешок, но оба знали, что это нервное, и даже под градусом алкоголя реакции Субона на отца не менялись никогда. Намгю отпил из стакана и кивнул чему-то в своей голове. И посмеялся. Совсем как кто-то до боли знакомый и до безумия сумасшедший. Танос на секунду испугался — но лишь на секунду, ибо от виски испуг стал чувствоваться плавне и постепенно размазался об улыбчивые глаза его парня. — Ну, — в конце концов, произнёс Намгю, продолжая улыбаться шутке, которую собирался произнести вслух. — Шестьдесят лет прожил, значит, ещё шестьдесят проживёт. — Он такое может. — Таносу и самому стало почему-то смешно. Наверное, из-за глупости: его отцу осталось жить недолго, возможно, даже слишком недолго, как для того, кто смог пройти Игру почти полностью и выйти оттуда умалишенным победителем. Что ж. Глоток виски и глоток текилы наступили одновременно и закончились также. Танос не собирался сдаваться этой жизни, как когда-то. Он — сын своего безумного отца, и, раз уж рядом появился человек, которому он небезразличен, Субон начнёт новую веху в истории Кореи. Он взял в руки телефон, и открыл записанный в заметках номер телефона того, кто однажды уже перекроил законодательство с помощью творчества. Хван Донхёк с его «Суровым испытанием» должен был заинтересоваться тем, что происходило на острове.