собрать шестьдесят два раза

— безнадёжный. чан вздыхает, запуская по воде очередной гладкий и плоский камешек — тот скачет два-четыре-шесть… а, нет, всё же пять. да, скачет пять раз и ускользает в воду. чан цыкает, наверняка прищуривая один глаз, как делает всегда, пытаясь понять, что же на этот раз было не так.  сынмин валится на высокую траву спиной, вытягивая над собой руки с учебником по истории литературы. будь его воля, он бы давным-давно обо всём забыл и на всё забил, отбросив эту чёртову проклятую книгу куда-то подальше (но ни за что ни в какой там костёр или сырой подвал — там книгам плохо, даже если и таким гадко-ужасным, как написанный сложным витиеватым языком грёбаный учебник, высасывающий из него все силы), а потом с радостью бы унёсся куда-то за громко вопящим джисоном, но…  но, но, но. он щурит один глаз — дурацкая, перенятая у кого-то жутко прилипчивого и нежного, словно дворовая псина, привычка — пытаясь сосредоточиться на плывущих строчках и словах, но те — грёбаные суки-предатели — ускользают, растекаясь в глазах неприятным чёрно-белым шумом. чан швыряет в него шмоток водоросли, который приземляется ровно на оголённую часть ноги. сынмин дёргается и громко вопит «блять», швыряя в ответ учебником.  это как-то слишком глупо — швыряться книгой, просто надеясь, что человек её словит. хуже только то, что чан её правда поймал, и теперь стоит, довольно хихикая. сынмин бы его треснул, если бы у него в принципе появилось желание подняться.  — ты долбанулся?  — мы вылезли все вместе на природу, а ты лежишь и учишь какую-то хуйню. — это постмодернизм, неуч. — да хоть микробиология, сынмо. там парни уже еду раскладывают. сынмин на автомате поворачивается в ту сторону, где слышен громкий смех и вопли. на нескольких пледах, сложенных в какое-то единое цветастое полотно поверх травы и земли, пестреют дурацкие пластиковые тарелочки самых разных цветов, а между ними по-нелепому воткнуты контейнеры и коробочки.  пикник, мать его. все так говорят про «крутые посиделки на природе», будто джисон не трижды за последний час убегал куда подальше, едва завидев ползущего к нему жука, а хёнджина не придётся ловить возле берега, оттаскивая от воды, как только они вспомнят про алкоголь.  — я ещё не дочитал, — сынмин вздыхает, снова проворачиваясь к чану, и протягивает к нему раскрытую ладонь, — отдай учебник. мне осталось несколько глав. — несколько? о, ну конечно. чан выглядит — правды ради, он не просто выглядит, он и есть — как человек, которого наебать не получится — ещё и бровь вскинул, чтоб наверняка. и всё прижимает к себе учебник, зажав его локтём у ребёр.  мысль о том, что хотелось бы самому быть зажатым рукой чана, чешущую его голову изнутри самым навязчивым образом, сынмин стойко игнорирует.  — да, несколько. — это сколько? бесит. дотошный, дурацкий, прилипчивый… — четыре.  чан берёт учебник в руки, вытаскивая из-под локтя, и пролистывает его, дуя губы. сынмин мог бы встать и вырвать книгу прямо из его рук, но ему так лень подниматься — трава под ним слишком удобно примялась и ему очень не хочется сдвигаться, потому что настолько же удачно устроиться потом наверняка не получится.  — давай… давай только две прочтёшь? — он приподнимает брови, закрывая учебник, и делает пару шагов к сынмину. что задумал?  — нет. мне нужны четыре. — нахуя? — зачёт.  чан подходит ещё ближе, но всё ещё оставляет между ними зазор, чтобы сынмин не смог выхватить книгу.  — ты будешь с этим долго возиться, а еду уже почти достали. — не дольше получаса — я уже засекал, — сынмин жмёт плечами, заставляя себя смотреть на обложку, а не на вены на чужих руках. какой же он слабовольный… — и если хочешь идти есть, то иди. — я с тобой хочу. чан снова дует свои губы и, не дав сынмину даже среагировать, подходит ближе; наклоняется почти прямо к его лицу, недовольно хмуря брови и тычет в переносицу пальцем: — и какое такое «засекал»? ты чё, уже читал? — читал. — пизде-ец, — его лицо наконец-то перестаёт находиться так близко, и сынмин делает аккуратные вдохи — позор какой, даже дыхание задержал, сам того не заметив, — ты такая заучка, ким сынмин. да, он знает. спасибо, что сообщил очевидное. но такого сынмин ему всё равно не скажет — он только закатывает глаза и, помедлив, всё же выхватывает учебник, тут же заваливаясь обратно на траву спиной. конечно, не со всем работает это чёртово «если это игнорировать, то оно уйдёт», но сынмин очень надеется, что с чаном это сработает. может, ему захочется пойти успокоить вопли чанбина или помучать чонина? поворковать над тем, какое смешно лицо строит хёнджин, пока жуёт? ему просто нужно немножко тишины, чтобы перечитать главы.  жаль, что чан та ещё проблема и заноза, потому что он, чуть потоптавшись на месте, валится на траву рядом. — эй. как же хочется тишины. и ещё, может, капельку хочется, чтобы чан не прижимался так к его боку.  — что за «модель для сборки»? ты разве не про литературу читаешь? сынмин не вывезет сегодняшний день — это точно. да что там, он даже до одеял, где еда наставлена, не доползёт, потому что умрёт от жара чужого тела и от настойчивости расспросов. скукожится в маленький клубочек, объяв руками коленки, и будет про себя повторять главы, пытаясь отодвинуться от чана, который никак не хочет от него отстать.  почему он просто не может уйти ко всем, оставив сынмина одного? он же сказал, что на главы всего полчаса уйдёт. не вечность.  — это… — сынмин вздыхает, укладывая книгу себе на грудь. трёт основанием ладони глаза, морщится. он должен читать, а не ответы на всякие глупости, случайно увиденные в учебнике, давать. — ты читал «игру в классики»? — не-а. но я слышал!  — ну хоть что-то. — не совсем безнадёжный, да? — сынмин слышит улыбку в его голосе и не может бороться с желанием повернуться. повинуется этому порыву увидеть чужое счастливое лицо, почти не борясь с ним — косит глаза, но, не увидев ничего кроме краешка улыбки, поворачивает голову набок полностью.  господи, какой же красивый. сынмин бы всё отдал, лишь бы чан всегда улыбался — это лицо, со смешно сощуренными глазами, с этими долбаными ямочками… как же он перед всем этим беспомощно слаб.  — меня ты назвал безнадёжным, потому что я заучка, так что… кто знает? — эй, ну ты же не обиделся? ты же знаешь, что я… взволновался, надо же. это даже забавно. сынмин глухо хихикает, прикрывая глаза, чтобы не смотреть на то, как беспомощно бегает взгляд напротив.  — знаю. расслабься, а.  трава едва колышется от слабого ветра, вдали, откуда-то с одеял, слышны радостные вопли и смех, а сынмин, словно абсолютно безнадёжно влюблённый глупец, может сосредоточиться только на том, как тихонько сопит рядом лежащий чан. был бы смелее — обязательно бы открыл глаза и взглянул, как поднимается от дыхания его грудь. жаль, что его чувства пока не довели его до настолько отчаянных действий.  самое время, кажется, беспомощно заскулить: в голове ничего не умещается, хотя он чёртовы главы перечитал уже несколько раз, чан никак не отстанет, а внутри тараканы запускают радостные салютики, что ему почти на ухо сопит объект его нежных чувств (тоже, к сожалению, безмерно нежный в каждом своём действии, что никак не помогает).  — хэй, сынмин. — м-м? — не раскрывая глаз, снова прислушиваясь к одному только дыханию. чувства давят из грудной клетки на рёбра, грозясь надломить их. возможно, он был бы рад остаться здесь, в траве, намного больше, чем пытался показать раньше.  — так что там за модель? грузный вздох снова рвётся из груди; сынмин раскрывает глаза, лениво шарясь по лицу напротив — чан смотрит внимательно, тепло, в его радужках словно кто-то уже давно топит карамель, сжигая её там до тёмно-коричневого.  — «62. модель для сборки» это роман, чан. вернее… — сынмин ёжится под внимательным взглядом, — антироман.  — а чё шестьдесят два? нужно собрать шестьдесят два раза? — нет! нет, боже, нет! — хохот сам рвётся сквозь губы, и сынмин инстинктивно прикрывает рот ладонью, пряча за пальцами брекеты. чан почему-то хмурится, — это отсылка на «игру в классики», сечёшь?  — пока не секу.  — это номер главы, в которой типа зародилась «модель для сборки». чан мычит, но… но сам как будто не здесь — его взгляд блуждает, то падая к учебнику на сынминовой груди, то поднимаясь выше. наверное, ему не очень интересно это всё слушать, но сынмин всё равно продолжает, так и не убрав пальцы ото рта, внезапно чувствуя себя неуютно без чего-то, что скрыло бы его железяки на зубах: — и кортасар — ну, это автор — назвал «модель для сборки» своим уродливым, но любимым ребёнком… вот. он замолкает, смотря на бессовестно растрёпанного чана. нельзя быть таким красивым в обычной чёрной футболке и с гнездом на голове, но у него всё же получается. это просто незаконно, а ещё просто нечестно: кому-то красивые улыбки и прочие красивые штучки, а кому-то тягу к макулатуре и отстойные зубы.   сынмин всё же отворачивается, чтобы не пялиться крипово и абсолютно бестолково, и тянется к учебнику. чан всё молчит — наверное, ему всё же становится скучно. не всем надо сдать зачёт по зарубежке; не всем интересна литература, ведь кто-то всё-таки умеет и любит социализироваться.  — и как? интересный ребёнок? — не знаю, — сынмин сдувается, сжимая в пальцах краешки книги — наверняка останутся неаккуратные следы. он сам себя ощущает в себе разочарованным прямо сейчас, потому что найти время даже на половину списка из курса не получалось. как будто он мало старается, как будто совсем какой-то безнадёжный прямо взаправду, в самую-самую настоящую правду, а не шутку, как чан говорил, — я не читал. — врёшь. — не вру. отстань, я должен главы дочитать, — получается резче, чем следовало, но сынмину не жаль. может, чан уйдёт. может, разочаруется в нём в очередной раз и перестанет пытаться вытащить на контакт и в люди. не то чтобы они знакомы первый месяц или год, но чан словно всё пытается из сынмина что-то дельное слепить и вытащить, как будто ему не всё равно — сынмин осекается, кусая себя за губу, как только доходит до этой мысли. конечно, чану не всё равно — такой вот он, этот ваш бан чан. парень с огромной душой, не умеющий не только спать, но и игнорировать чужие проблемы. даже если проблемами они кажутся только ему самому, а остальным с ними нормально. а ещё безмерно нежный, но сынмин никогда не слышал, чтобы о нём так отзывались. это его личная характеристика, идущая самой первой строчкой, когда он слышит вопрос «что за бан чан?».  чан рядышком копошится, будто пытаясь улечься удобнее, и тепло от бока пропадает, разочаровывая сынмина больше, чем он мог себе представить. вся его сущность тянется следом, но он заставляет себя остаться на месте — только поднимает повыше учебник, чтобы было проще вглядываться в буквы.  может, чан и вовсе уйдёт сейчас, как сынмин и просил. — блин, да что же… — он всё вертится, тихо бурча себе под нос, словно, как только потерял прошлое положение, теперь никогда не сможет улечься удобнее. чан вообще сегодня какой-то излишне вертлявый и нервный — это сынмин ещё в машине заметил, потому что больше было особо нечем заняться, кроме как разглядыванием чана.  строчки всё ещё разбегаются; сынмин очень хочет на себя поругаться, потому что он никак не может отвертеться от мыслей о чане. позорник, не иначе. — почитаешь мне вслух? сынмин удивлённо замирает, слепо смотря в страницы учебника — будто до этого этим не занимался, — а потом медленно поворачивает голову, смотря на чана. тот внезапно улыбается. — снова отвлёкся. пойдём, может, раз не читаешь? чёртова заноза.  — я не читаю, потому что ты отвлекаешь. — мне скучно. сынмин глубоко вздыхает. он хотел бы разозлиться, может, но не на чана. это всё равно, что щенка ругать.  — иди тогда к остальным? — без тебя не хочу.  — тогда остаётся скучать. я не читаю учебники вслух. он молча продолжает смотреть в упор, даже не строя особо обиженное выражение лица. это странно. сегодня вообще весь день странный: и не лезущий в голову учебник, и спокойные, а совсем не загребущие и вездесущие руки обычно прилипчивого чана, хотя сам он будто более взвинченный и вертлявый больше, чем обычно.  сынмину очень хочется узнать причину, но он заставляет себя снова замолчать.  а ещё ему хочется снова прижаться к чужому боку, так что он, как только отворачивается к книге, ёрзает, будто пытаясь найти более удобное положение и, чуть сдвинувшись, прижимается к чану. становится тепло и, самую малость, стыдно. он такой помешанный придурок.  — мне подвинуться? не мешаю?  можно ли провалиться сквозь землю? он бы провалился.  — нет, мне нормально.  — окей.  и вновь замолкает, только тихонько сопя. сынмин бы очень хотел посмотреть в его сторону, но заставляет себя читать главу, хотя глаза так и продолжают смотреть куда-то сквозь буквы. не хочет без него к остальным идти, чёрт возьми. он знает, что такими словами не разбрасываются?  сынмин вслепую перелистывает страницу, не прочитав ни строчки на развороте. интересно, чан правда на него сейчас смотрит или ему только кажется?  ничего же не случится, если он… — попался.  сынмин вздрагивает, когда его взгляд тут же оказывается пойман чужими глазами. чан улыбается, широко и ярко, как умеет только он — в грудной клетке сынмина что-то падает (куда, чёрт возьми? он лежит!). отвечать на подначку нечего, так что он, чуть растерявшись, ляпает первое, что придумается:  — почему ты всё ещё тут? — ого, — чан хмыкает, потирая шею, — а теперь я попался. какой же абсурд тут происходит. сынмин ни черта не понимает никого из них. чан вытягивает из его рук книгу, откладывая в сторону.  — я тут, потому что не прогоняешь. — я прогонял. чан закатывает глаза, посмеиваясь. вроде издевается, а вроде и прав, что сынмин, на самом деле, даже и не пытался его отсюда выгнать. ему слишком здесь хорошо и тепло с ним под боком. — мы оба знаем, что нет, — интересно, ему обязательно это озвучивать? сынмин мог бы умереть от позора и самостоятельно. — а вот ты чё отвлекаешься?  выпалить «ты мешаешь» не получается, потому что груз собственного позора уже и так велик. какое, к черту, мешаешь, если он правда не пытался прогнать?  остаётся только правда: — не могу сосредоточиться.  — почему? — потому что ты сегодня странный. это не совсем прямой ответ, а ещё далеко не полный — за такое его на паре бы по головке не погладили, но они и не на паре, — но прямого сынмин дать не сможет, потому что его гордость просто захлебнётся. впрочем, это всё равно больше, чем обычно он мог бы себе позволить, а потому реакция ждать не заставляет. чан смешно распахивает глаза, заставляя сынмина глупо захихикать. и, конечно, прикрыть ладонями рот. на автомате, без задней мысли. вряд ли чан настолько же на автомате убирает его руки ото рта. тишина такая, что сынмин готов поклясться, что слышит как кто-то разливает по стаканчикам газировку.  — я скажу честно, а ты не будешь перебивать и ругаться, — чан сжимает его пальцы своими, и сынмин, на самом деле, уже готов на что угодно, — эй, я серьёзно. господи, найти силы хотя бы кивнуть так сложно.  — хорошо… — чан тяжело вздыхает, нервно облизывая губы. и его нервозность… это просто ужасно осознавать, но она и правда передаётся сынмину — он чувствует себя так, словно его сердце бьётся где-то в желудке. ещё и то, что чан так крепко сжимает его ладони в своих.. блять, это так неудобно, а ещё неловко, потому что он безбожно потеет… что вообще происходит? почему он вообще нервничает так? — я тут, потому что мне нравится рядом с тобой тусоваться. и я, типа, в душе не ебу, что мне тебе сказать, чтобы ты меня не прогонял, и что там за модель для сборки такая, но, если надо, я что-нибудь сделаю шестьдесят два раза, чтобы… блять, забудь. просто я здесь, потому что мне с тобой клёво. и, э-э… сынмин, вопреки тому, что его называют чертовски глупым в вопросах человеческих чувств, понимает происходящее слишком хорошо. и слишком хорошо умеет складывать некоторые вещи.  боже, чан мнётся, словно школьник. кому скажи — не поверят.  его сейчас разорвёт на шестьдесят два кусочка.  — чан, — сынмин поджимает губы, — я отвлекаюсь по той же причине. на тебя отвлекаюсь.  — потому что со мной клёво? сынмин его треснет, если он ещё раз включит дурачка, и чан, кажется, это понимает. ну, вроде. — тогда?.. — да. он сам подаётся вперёд, с удовольствием зарываясь в чужие растрёпанные волосы, чтобы растрепать их ещё больше. целует настойчиво, возможно, даже слишком, но чан всё равно его не останавливает — только расцепляет окончательно их руки и, вопреки стеснению, что сковывало его всего секунды назад, кладёт одну ладонь сынмину на бедро. пробирает.  — стой, — чан отстраняется, облизывая губы, и недовольно шипит, чуть приподнимаясь, — неудобно. ща, погоди… как человек, говорящий такие нелепо неподходящие для такого момента вещи, может оставаться сексуальным? сынмин как-нибудь обязательно подумает над этим вопросом, но потом. например тогда, когда чан не будет над ним нависать, как сейчас. как только в голову пришло… — ну что? — твоя спина торчит из травы. — это проблема? — нет, просто… — сынмин сглатывает, пытаясь сосредоточиться на мысли, что хотел выдать, но в голове остаётся только чёртово желание целоваться. его маленькая прошлая версия наверняка бы в нём разочаровалась, — блять, проблема — ты.  — я? сынмин воет, закрывая запястьем глаза: — прекрати надо мной нависать. чан, кажется, хихикает, но положения не меняет. сынмин кожей чувствует, как он склоняется ниже — ещё чуть-чуть, и прижмётся, и настанет ад на земле, — а потом отводит его руку в сторону, чтобы посмотреть в глаза. и так много в его взгляде веселья и нежности, что сынмин даже почти не злится. — ты смущаешься? — будешь задавать очевидные вопросы или… — как же тяжело говорить откровенно на такие темы, — займёшься делом, пока кто-нибудь не прибежал? — ты такой милый. это последнее, что чан шепчет, склоняясь ниже, чтобы снова его поцеловать, и сынмин едва давит в себе всхлип. всего так много: и жар от тела чана, склонившегося так низко над ним, и бёдра вокруг его собственных, почти сжимающие их, и рука, гладящая его по шее. много, так чертовски много всего. это почти сводит с ума. особенно язык, так легко скользнувший в его рот.  — эй, чан! ну что там? сынмин отстраняется, закрывая руками рот, и испуганно таращится на чана, который, даже не пряча игривой усмешки, тут же приподнимается, чтобы глянуть на джисона, наверняка несущегося к ним на всех парах. хочется тоже приподняться, но — вот незадача — чан умостился на его бёдрах. да и щёки у него, наверное, просто пылают.  — мы скоро придём, сон. достань ещё стаканчики. — да ладно! бо-оже, наконец-то! джисон, судя по удаляющемуся звуку, убегает обратно, даже не успев добежать до них. сынмин ещё никогда не был так благодарен его нетерпеливости. чан, вопреки своим словам, не спешит вставать. — мы идём? — сынмин прокашливается, пытаясь звучать не так разбито, как себя ощущает, потому что это какой-то позор — быть таким разобранным от простого поцелуя. жаль, что у него не удаётся.  — да, идём, — боже, если чан продолжит ему теперь так улыбаться, то у сынмина есть все шансы не дожить даже до двадцати пяти от разрыва сердца, — если ты хочешь, конечно. — ты уже сказал, что мы щас придём. так что идём.  — ага… идём. и чан, не дав ему никак отреагировать, склоняется ниже, вновь быстро, будто воровато, целуя, прежде чем подняться и протянуть руку. сынмин, дав себе вдохнуть пару раз, всё же хватается за его ладонь, в последний момент успев ухватить из травы и учебник.