Холодные ветра Фелдкрофта

Районы Фелдкрофта славятся своими колющими зимами и непрекращающимися ветрами. Там простираются рыжие равнины, и высоко, выше, чем Астрономические башни Хогвартса, прорезая перистые облака, проносятся фестралы. Их черная обтянутая вокруг костей кожа видна через слои белого пара, и рано повзрослевшие дети с недоверием вскидывают головы навстречу этому зрелищу, нервно перебирая края кофточек. Ведрышко на колодце покачивается в такт ветру. Медная ручка скрипит отчаянно, и этот скрип больше похож на колыбельную, потому что каждый в деревне знает – все так, как было вчера; трава все такая же пожелтевшая, деревья все такие же сухие, урожай ни плохой, ни хороший, а соседи опохмелевшие. У детей здесь, как всегда, вместо игрушек иссохшиеся овощи с вырезанными мородочками, и скудное имущество переходит от отца к сыну – ферма за согнувшимся домиком, огород, лужайка с деревянной досочкой поперек дорожки из травы, - скамейка, - подобие забора из пяти колышков и ответственность за кучку незнакомых, но местных беспризорников. Себастьян уважает каждого жителя Фелдкрофта. Он думает, как в Шотландии уместились все аристократы с их огромными домами-замками и далекими лугами-садами, обнесенными зелеными заборами, если прямо здесь, у побережья, окруженный холмами, горами и бесконечными необитаемыми равнинами, расположились десятки счастливых людей. Ему нравится спать на сене за домом, убаюкивать Анну самодельной игрушкой из деревянных звезд на ниточке. Ему нравится наблюдать за родителями в лаборатории, исследовать поля и кататься на коровах, смотреть вдаль, зачарованно и отрешенно наблюдать за голубым небом и иссохшими выгоном, а потом мечтать уехать. Уехать и никогда не возвращаться, забрать сестру, упаковать чемоданы и обжиться в большом городе. В Хогвартсе жизнь другая, размеренная, но не поверхностная: матчи по квиддичу, новые знания, учителя, не позволяющие отвлечься, ночи в большой постели и теплые огни камина в общей гостиной. Запретный лес с кишащими опасностями, Хогсмид, куда ведут все дороги₁, озеро, горы, башни и люди, множество людей. Себастьян долго учился жить в теплой тишине, в пении птиц и стрекотании насекомых по утрам, в звуке капели зимой и холодного ветра за разбитым стеклом, - сейчас переучиться уже нельзя никак. Звуки в Хогвартсе другие, они – это эхо, отскакивающее от мраморных стен, это горгульи, насмехающиеся ученикам вслед, это галдеж и смех, это взрывы на зельеварении и хором «Левиоса!» на чарах, это сидеть и слушать шепот в полумраке слизеринской гостиной. Себастьян на первом курсе действительно намеревался уследить русалку в окне, когда подслушал выискивающие сплетни старшекурсниц. Сейчас это не имеет значения. Оминис тоже чувствует звуки иначе. Это связано не только с его врожденными особенностями, но и с жизненными обстоятельствами тоже – ощущать чужие шаги под кожей, напрягаться от близкого голоса, хуже – холодного тона, жить, дышать неслышно. В Хогвартсе такие привычки пугающие, чем полезные, но Себастьян Оминису этим скорее обязан. Им двоим комфортно, как утренним бриллиантам росы бывает комфортно на подпаленной солнцем Фелдкрофтской траве. Оминис выстроен из вредных повадок, аристократии и иллюзии спокойствия в Хогвартских стенах; он не холодный, но таким кажется, в нем есть стать, но нет высокомерия, он слеп, но ощущает окружающий мир лучше любого зрячего. Себастьян невольно проводит параллели со всеми, кого знает, но не находит точек соприкосновения: для него образ Оминиса противоречив, но в этом нет ни грубости, ни невежества, ни импульсивности. Они сходятся на восприятии чего-то одного, а продолжают на ощущении всего мира в целом, созданного, кажется, специально для их тонкого понимания. Себастьян описывает образы, Оминис изъясняет их истинное звучание. Они мчаться в Хогвартс-экспрессе по бледным равнинам и Себастьян рассказывает: здесь деревни и жители снуют туда-сюда, как пушишки, разбегающиеся во все стороны при виде людей, потом Хогсмид, который накрыт вечным дымом из труб магазинов и пабов, черное озеро, с водой которого неаккуратно играет буйный ветер, дальше – Хогвартс… - Как точно он выглядит? – Оминис спрашивает незамедлительно. Себастьян описывает ярко, в деталях, ртом втягивая воздух; он чувствует, что неспособен сдержать радости – он то ли счастлив быть полезен, то ли счастлив быть полезен Оминису. - Он огромен. Там бесчисленное количество башен и башенок с синими конусообразными крышами, готические угловатые окна, размером с целые этажи и маленькие окошки, покрывающие самую большую башню, словно крапинки. От дороги к нему ведет длинный деревянный мост и кажется, будто он вот-вот рухнет, такой он старый… И Оминис слушает, подперев рукой голову и облокотившись к окну. Он не видит пейзажа, но чувствует холод стекла, чужие колени своими собственными, слышит бархатный голос, приписывает Себастьяну жесты, которые он, возможно, делает, и ощущает, так много ощущает. Они провели вместе в Фелдкрофте целое лето. Оминис приехал в середине июня, когда домашние закончили каждодневный допрос о школе, - тот был скорее из аристократической вежливости, – как с чистокровными на факультете, учат ли непростительным на уроках чар и одобряет ли директор Министерское вмешательство с систему образования; они фыркали на каждый ответ, словно были недовольны, а потом предоставили сына самому себе, и Оминис сбежал, оставляя за собой только нервный кивок на холодный вопрос брата «До следующего года?» В Фелдкрофте ему комфортно, как бывает комфортно в слизеренских спальнях или в старом Мраксовском саду. Тот словно барьером отделял два мира – холодные каменные стены дома, над которыми черными облаками клубилась непростительная, жестокая магия, и спокойный, теплый несбывшийся сон о семье, которую мечтала бы построить тетя Ноктуа. Оминис бывает там, когда быть запертым в комнате наедине с собственными кошмарами становится особенно невыносимо. Себастьян организовывает другу импровизированную постель рядом со своей собственной. Их с сестрой нет в деревне большую часть года, так что простыни немного мокрые – пришлось стирать в речке впопыхах, а сушить под суровыми местным ветрами прямо перед сном. Летом погода здесь уступчивее, но греться все равно приходится чарами, кутаясь в пуховые одеяла с головой; утром роса просачивается между трещинок в камине, и дети выползают на улицу, тянутся к солнечному свету, потому что так теплее. Природа здесь не такая вдохновляющая, как вдоль Хогвартской долины – там она расцветает, пахнет луговыми цветами, легко покачивающимися на ветру, деревенскими кабаками и пасущимся скотом. В Фелдкрофте тоскливо, Оминис это чувствует, даже если не видит. Они с Себастьяном спускаются с пригорка на луга, минуя вооруженных гоблинов по протоптанному пути, огибают чужие лагеря и руины, пробегают мимо древних замков, с опаской прислушиваясь к пепламбским голосам. Там, впереди, их ждет бескрайнее море, горизонт которого сливается с небом, и парящие над водой шумные фестралы. Когда они начинают забираться на холм в поисках лучшего места, Себастьян поворачивается к Оминису всем телом, чтобы направить. Тот крепко держит волшебную палочку перед собой, различая только аураподобные силуэты на ее конце, и потому спрашивает: - Как здесь все выглядит? Себастьян отвечает не отворачиваясь: - Чудесно. Они снова играют в знакомую игру: Себастьян описывает пейзаж, а Оминис комментирует звуки. Потом они перебираются ближе к краю, и Саллоу удерживает друга чуть поодаль, не доверяя способностям палочек описывать обстановку достаточно полно, чтобы обеспечить безопасность. Они слушают шум ветра, играющего с их волосами, обсуждают что-то бестолковое, мальчишеское, как будто не существует ни Мраксов, ни трагической судьбы Саллоу, ни болезни Анны или пьяного дяди Соломона, никогда не было нападений гоблинов или клубящегося черного дыма над деревнями, - так, как все должно было сложиться на самом деле. На пятый курс они вернутся старой троицей, - конечно, нет, - и тогда будет лучше. Они покажут Анне крипту, будут учить ее наперед зельеварению или чарам, отведут в дуэльный клуб, а потом тайно сбегут в Хогсмид посреди ночи, пробираясь под статую одноглазой ведьмы. У Уизли опять взорвется котел, и вечером, в слизеринкской гостиной, они будут со смешными выражениями лиц снова и снова пересказывать эту историю друг другу. Однажды ночью Себастьян проберется в запретную секцию втайне от всех, и, вернувшись, займется чтением темных знаний вслух. Оминис разозлиться, но, как и всегда, покорно займет свое место на противоположной стороне Себастьяновой кровати, а на утренних занятиях сядет рядом. Анна познакомит своих подруг со старшим братом, - те смутятся, но окажутся подстать факультету; в Хогсмиде они оберут его до нитки на конфеты и украшения для палочек, но Анна будет громко смеяться, так что Себастьян накопит на прогулку еще. На вершине холма они останавливаются, перед возвращением впитывая холодный морской бриз и шум биения неспокойных волн о скалы. Оминис оглядывается в сторону деревни, - Себастьян не научился отличать, когда тот просто что-то слышит, а когда не знает, в каком направлении надо повернуться. Он крепко сжимает чужое предплечье рукой, зная – они придут сюда завтра, а потом еще и еще, но не хочет терять настоящий момент, опасаясь. На пятом курсе происходит много всего сразу. На Фелкерофте ничего не меняется: трава все такая же желтая, небо - хмурое. Фестралы прорезают тучи над регионом, и дети пугливо поднимают головы вверх, наблюдая. Ведерко на колодце скрипит, а люди выходят полоть огород или строить скромные придомовые сарайчики. Они знают, что гоблины больше не придут, но все равно сажают на вышку дозорного и вбивают острые колышки для подобия забора. Себастьяну до этого нет дела. Сначала он жалеет сестру, потом себя, потом – что не смог ничего придумать, еще через более длительный срок – что не попал в Азкабан. Он никогда не назовет ошибочной свою цель, но близок к тому, чтобы признать поражение в способах ее достижения. «Оминис был прав», - как-то вслух думает он, пропадая в себе где-то между Запретным лесом и Хогсмидом. Ему кажется, что ни до его сестры, ни до него самого никому нет дела. Он шатается по Хогвартским долинам туда-обратно, больше в призрачной надежде наткнуться на потерянный маховик времени и вернуться в прошлое, чем чтобы отвлечься. Темная магия коварна – вот какой вывод Себастьян делает. Он наконец обдумывает, а не просто делает, и это требует куда больше усилий, чем изначально предполагается. Себастьян размышляет и внезапно понимает, что не чувствует себя даже подобно заблудшей душе; попади он в Азкабан, ни один дементор наверняка не бросил бы на него свой голодный взор. Темная магия действительно коварна – сегодня ты используешь ее во благо, а завтра она разрушает тебя изнутри, словно переполненный сосуд. Она стелется дымкой перед глазами, перекрывая доступ к другим органам чувств, и Себастьян находит в этом некоторое оправдание самого себя, на самом деле пытаясь хотя бы на некоторое время заставить чувство вины замолчать. Они с Оминисом не общаются. Тот и злиться, и переживает – он отталкивает Себастьяна от себя, а потом понимает, что отдельно не может – винит себя, винит его. Оминис силится спасти друга, оказываясь заложником собственной преданности, пока тот преследует цель спасти сестру; Себастьян выворачивает себя наизнанку, чтобы помочь Анне, а потом понимает, что эта изнанка не лучше руин Руквудского замка к югу от Фелдкрофта – вся перекошена и не подлежит восстановлению, как бы Оминис не старался. По утрам через трещинки в камине роса протекает в дом. Заборчик покачивается, когда облокачиваешься на него рукой, и выпадает из земли – никто не захотел вбить его посильнее. За забором огород, за огородом ферма, дальше – выгон. Там всегда немного животных, потому что те предпочитают хорошее сено или луга Хогвартских долин. Так уж вышло, что трава в Фелдкрофте всегда рыжая и мокрая. Себастьян посещает уроки практически по желанию. Профессор Уизли не настаивает, отправляя его то в больничное крыло, то в теплицы насладиться цветущей природой и успокоиться. Оминис тоже проводит время в теплицах, хотя и не нарочно. У них с профессором Чесноук установилась теплая дружеская связь; растения не видят и не могут ответить, но Мирабель все равно чувствует их, понимает, как понимает Оминиса. Оказаться прекрасным цветком в ее коллекции кажется ему привлекательным. Здесь ни ветра, ни холода, температура комнатная и влажность искусственно поддерживаемая. Это так хорошо, что даже странно – наслаждаться этими специально слепленными условиями, никогда не сталкиваясь с настоящей, реальной погодой и ее особенностями, как никогда не увидеть равнины, не расти, будучи обнимаемым травой. Себастьян смотрит на эти несчастные растения, потом на Оминиса; он думает, что некоторые рождены, чтобы быть комнатными цветами, окруженными заботой и любовью, просто потому что нельзя иначе. Оминис – благородная роза, обязанная расти в Мраксовском нежном саду, выбирает оторваться от земли и следовать за обычной Фелкрофтской полынью. Себастьян и рад и несчастен одновременно, потому что не хочет наблюдать, как за ним следом роза будет сбрасывать свои лепестки. - Что ты делаешь сейчас? – Внезапно подает голос Оминис, стоя по другую сторону садового стола. Себастьян мешкает, смотря на ладони. Он впился взглядом в одну точку, раздумывая о том, куда себя завел, и теперь в его руках - нераспустившиеся бутоны паффопода, оторванные от стебля. - Кажется, я испортил цветок, - просто говорит он, отставляя целую часть несчастного растения подальше, - этому стебельку уже не помочь. Оминис поднимает палочку со стола, с ее помощью пытаясь найти чужой горшок. В его заботливых руках паффопод выглядит лучше - гармонично и спокойно, как домашнее животное, соскучившееся по хозяину. Оминис ощупывает почву, трогает толстые листы и крошечные бобы, опустив голову к полу; Себастьян чувствует себя непрошенным наблюдателем, неловко опустившись на низенький садовый стул, но все равно запечатлевает момент в воспоминаниях, как делал это там, на далеких Фелдкрофтских холмах. - Я думаю, мадам Чесноук будет довольна, если в качестве компенсации ты будешь заботиться об остальном цветке, - говорит Оминис, все еще держа горшок в руках, - поливай его и подкармливай, тогда он вырастет даже лучше, со стеблем или без. Себастьян улыбается в ответ, хотя Оминису это, конечно, не понятно. В Фелдкрофте холодно, несмотря на сезон. Они с Оминисом идут мимо опустевшего лагеря пепламб, закутавшись в несколько слоев теплых одежд. Себастьян надевает любимый черный свитер с незамысловатым узором и коричневую водолазку вниз – обе кофты подарены Оминисом на день рождения. У них нет никакого толкового диалога, только обмен короткими фразами – куда поворачивать, что впереди и бесконечное «аккуратнее, ну же» с некоторой равной периодичностью. Оминис пытается использовать свою палочку по назначению, магией определяя размытые цветные силуэты, но Себастьян все еще к этому виду колдовства недоверчив – он держит чужую кисть, словно это последняя надежда не свалиться с горы, и Оминис недовольно ворчит, хотя на самом деле так действительно удобнее. На нем зеленый свитер с белой змеей на спине и укороченный плащ на плечах, любезно пожертвованный Себастьяном со словами: «Мне правда жарко». Дорога становится замысловатее, начинает петлять серпантином, сворачивая на все более и более крутые повороты, и Оминис, несмотря на некоторое врожденное отторжение к помощи, хватается за чужую руку до белых костяшек, впервые не узнавая местность. Палочка забывается в кармане за ненадобностью. Ветра в Фелдкрофте всегда холодные, не по сезону пронзительные, но сейчас все замирает; не слышно ни пения Болтрушаек, ни лая темных дворняг, ни ворчания шайки злобных гоблинов, выполняющих старые приказы Ранрока. На секунду Оминиса посещает опасная мысль, будто бы Себастьян снова взялся за свое и прямо сейчас вместо прогулки соскучившихся друзей они получат исследование неизвестных катакомб и толпу инфералов – но ничего не происходит. Они также бредут по протоптанной дорожке, чувствуют проминающуюся под ногами мокрую траву, слушают шелест деревьев – далекий, будто лес остался позади, - и наслаждаются возникшим комфортным молчанием. - Они приедут? – Внезапно интересуется Себастьян откуда-то спереди. Он выглядит спокойным, почти равнодушным, если бы Оминис плохо разбирался. Под его ладонью чужая пульсирует и сжимает пальцы крепче – доказывает, что жизнь внутри продолжается, выстраивая рамки, взгляды и парадигмы заново. - Кто? - Мракоборцы, - Себастьян отвечает ровно, будто не переживает, - разве медики не заинтересовались, почему… он…так внезапно скончался? Оминис улавливает в чужом голосе знакомые нотки. Себастьян всегда говорит с этим надрывом, если внутри просыпается совесть – они вдвоем знают пару случаев, безобидных. Оминис никогда жгучей обиды не испытывал, но извинения принимал с гордым, правильным видом, как если бы у Мраксов это передавалось от матери к сыну. Они начинают подниматься по крутому склону прямо вверх, и Себастьян с шипением цепляется за острые валуны посреди дорожки. Тут скользко, потому что бесконечно туманно, и роса по утрам оседает на траве пронесшимся дождем; Они с Себастьяном скатываются по грязи, собирают камешки в ботинки, поднимаются обратно, их носки немного промокшие, но рукам тепло. Оминис палочку так и не достает, вверяя себя другу, и вспоминает каждые разы, когда слышал этот виноватый тон. В Фелдкрофте дети любят летать на метлах. Здесь не так много родителей, бюджет которых может позволить купить ребенку хотя бы старую, потрепанную метелку – тренировочные школьные в таком случае можно назвать почти роскошью. Дети используют одну на пятерых, шестерых, семерых, потом ее хозяин уезжает в Хогвартс и приходится искать нового. Метла неустойчивая в воздухе, а под суровыми ветрами ее уносит, как тонкую осиновую веточку в шторм; на поворотах заносит, что потом приходится искать дорогу обратно, но никто особенно не жалуется. Себастьяну повезло больше, чем остальным – у него метла была своя, собственная. Он протаскивает ее в купе Хогвартс-экспресса и рассказывает каждому проходящему мимо первокурснику – это моя, она отличная, даже если старая. Вокруг их с Анной компании быстро выстраивается невидимый барьер – Себастьян всем так докучает, что даже продавщица сладостей невольно проходит мимо быстрее. Оминиса это устраивает. Ему кажется, что терпеть двух одногодок легче, чем собственного брата – он проскальзывает по вагонам мышью и стучится в двери купе с наигранной неловкостью: «Здесь свободно?» В присутствии постороннего Анна замолкает и напрягается – Оминис тогда не знает, что это из-за его происхождения, а Анна не знает, что они будут близкими друзьями; такими близкими, что однажды Мраксу предстоит утешать ее, убитую горем, в одночасье потерявшую и дядю и, образно, брата. Они едут в гнетущей тишине, пока поля и долины проносятся за окнами. Где-то там остаются суровые ветра Фелкрофта и мокрая трава, выгоны со стадом коров прибрежных деревень, развалины башен и замков – наследия обедневших чистокровных. Там черные тучи опускаются над лагерями браконьеров и гоблинов, молнии пронзают небеса; там из Мраксовского поместья доносятся крики и мольбы, и там, у скал, Соломон Сэллоу с братом и его женой провожают удаляющийся в Хогвартс поезд. Анна любуется видом, а потом внезапно ловит глаза Оминиса собственными и понимает – тот пейзажи не видит. Себастьян сдается первым – он лучится радостью, наконец обнаружив заинтересованного слушателя. Он показывает метлу, объясняя свойства, упоминает квиддичные правила; Оминис слышал про квоффлы и снитчи, получал бладжером по голове, но увлеченность Себастьяна заразительна, и впитывать новые знания оказывается приятно. - Я буду капитаном команды! Эта метла со мной еще всех переиграет, - он откидывается на спинку сидения, и его детское личико озаряется гордой улыбкой. Оминис не находится с ответом: ему до квиддича так же, как до Хогвартса без палочки пешком. Внезапно Себастьян наклоняется ближе, пихая древко метлы Мраксу на колени, - если у тебя нет метлы, мы можем втроем летать по очереди, идет? Оминис ухмыляется этому заявлению, в темноте пытаясь точно поймать чужой взгляд. Он слышит шуршание с противоположной стороны и улавливает тихое шипение – это Анна тычет в брата локтем. - Мы вместе попадем в команду! – Продолжает Себастьян, и шуршание становится сильнее, - я хотел быть охотником, а ты похож на ловца, может… Скорее всего, Анна отвешивает брату тяжелую оплеуху, но Оминис этого не видит. Они проносятся мимо полей и долин, мимо одинаковых скучных пейзажей, озаренных тусклым солнечным светом, пробивающимся через массивы туч. Они впитывают уходящие картины за окном, вслушиваются и запоминают, потому что в Хогвартсе их ждет совсем другая жизнь. Даже если там шляпа определит всю троицу на Слизерин, и за длинный факультетский стол они сядут рядом. Утечет много воды, хотя Фелдкрофтские ветра будут все такими же суровыми, но Оминис запомнит чужую виноватую интонацию навсегда: «Я и подумать не мог…ну…мы же все равно здорово провели время?» Он пронесет это воспоминание через года. Это не уйдет, даже даже когда Себастьян будет раскаиваться лживо, бросаясь обещаниями о завершении исследований темной магии. Когда будет извиняться за Круцио, за Империо, за то, что позволил произнести непростительное, за то, что пошел в Запретную Секцию посреди ночи, за то, что предал доверие родных и утратил хорошие отношения с друзьями. Оминис чувствует тепло в груди, когда Себастьян искренне раскаивается. Темная магия оказывает на людей губительное воздействие, и Мракс, кажется, осведомлен об этом больше других – второй год ему досаждает мысль о том, что мальчик из Фелдкрофта со смешными веснушками окажется подобием его собственной семьи. Темная магия – это дьявольские силки для неопытного волшебника; Себастьян бойкий, дерзкий и жадный до знаний – идеальная для этих силков жертва. Себастьян чувствует себя виноватым, а не обиженным очередным проигрышем Темному колдовству, и что-то внутри Оминиса оттаивает. - Мракоборцы придут, - говорит он, тут же цепляясь носком за камень, - но Анна ничего не скажет. Она любит тебя не меньше меня. Хватка на его руке становится еще сильнее – Оминису на мгновение кажется, что Себастьян преследует реальную цель сломать другу руку. Потом все возвращается, как было – они поднимаются вдоль незнакомого холма, куда не доходит привычный Фелдкрофтский шум. Себастьян отпускает руку Оминиса, когда та уже окольцована тонким синяком. Потеряв направление, Мракс теряется, узнавая маршрут только по направлению холодного ветра. Палочка в его кармане все еще бесцельна, но Себастьян и не торопится о ней напомнить – он застывает на месте, затихшими шагами призывая Оминиса сделать то же самое. Потом они обмениваются взглядами. Себастьян смотрит ровно, его брови опущены, плечи напряжены; Оминис направляет взор неопределенно, чуть выше чужой головы. Здесь почти также красиво, как если останавливаться подышать свежим воздухом в районах Фелдкрофта, с единственной разницей – тишина, нарушаемая редким пением балтрушаек. Над головой не летают фестралы, - по крайней мере, Оминис не слышит, - а под ногами не хлюпает мокрая трава. Тишина комфортная, но чужая, и в попытке избежать навязчивого беспокойства Мракс спрашивает: - Как здесь все выглядит? - А как бы ты хотел? – Говорит Себастьян не без улыбки – Оминис чувствует ее на кончике пальцев. Они некоторое время просто прислушиваются к окружающему миру, отворачиваясь в разные стороны. У них столько незаконченных разговоров, столько непроизнесённых бесед – многие недомолвки останутся ими навсегда, некоторые рано или поздно перерастут в драки, - а они стоят где-то посреди Хогвартских долин, окруженные лесами и лугами, в удобном молчании. Себастьяну бы спросить – как там Анна? Оминис бы не сказал ничего нового, только овеял беседу большим мраком – больна, обижена, разочарованна; знаешь, не каждый вынесет осознания, что их самый близкий человек – убийца. Оминису бы поинтересоваться – с темной магией покончено? Они бы усмехнулись друг другу в лицо, зная ответ – тот, кто связался с чем-то подобным, частичкой навсегда там и останется. Плохому собеседнику всегда что-то мешает – им мешает долгая, искренняя дружба, которую испортить все равно, что лишиться последнего столпа счастливой жизни, как лишиться дома или, может быть, первой любви. Тишина прорезает полосу между ними; каждый думает о своем и боится заговорить первым. В Хогвартских долинах тепло даже колючими зимами. Здесь снег всегда самый хрустящий, а гиппогрифы – приветливы, браконьеры трусливы, деревни живут в изобилии. Весной здесь распускаются цветы, которые не стыдно подарить любимой девушке, а летом и осенью листья такие яркие и пестрые, что хочется лечь посреди луга и забыться навсегда. Трава щекочет голые ступни, и дышится легче, потому что ветер мягкий и слабый, заботливо гладит по волосам запутавшегося ребенка и направляет смущенного взрослого. У всего здесь есть душа – не огрубленная суровыми условиями, чистая, как роса, скатывающаяся с нежного лепестка ландыша. В воздухе вместо фестралов дети выше облаков поднимаются на новеньких метлах – снизу им машут родители, родственники, друзья. Здесь все складно и ровно – как никогда не будет во Фелдкрофте. Возможно то, что над ним летают фестралы, этому самое верное доказательство – не зря они считаются злым предзнаменованием. - С этого холма видно и Хогвартс, и наш дом, - заводит Себастьян, и Оминис подскакивает на месте от неожиданности. Его острый слух улавливает каждый чужой вдох и нервное подергивание пиджака, трение ткани о ткань; когда Себастьян говорит, все начинает иметь значение, как если читать книгу с крошечными предложениями между строк, - я даже могу видеть, как зелень делает переход на мокрые грязные поля родной деревни. Мы на самой вершине, даже на метле нам нельзя взлетать так высоко. Облака практически у нас под головами, знаешь? Люди – только крошечные точки. - Я уже предвкушаю спуск вниз, - добавляет Оминис, не изменяя привычкам язвить на каждое чужое слово. Смешок от Себастьяна достигает его ушей незамедлительно, - почему нам понадобилось идти пешком, если мы умеем трансгрессировать? - Но разве так было не лучше? «Конечно, лучше», хочет сказать Оминис, но слова застревают где-то в горле. В Фелдрофте всегда холодно, и Себастьян смотрит вниз, туда, где есть, - был, - его дом. Он не видит, но знает, что ведрышко все еще колышется на колодце, что оно скрепит по ночам, и людям кажется, будто бы это подтверждение отсутствию перемен. Дети там все еще делят одну метелку на пятерых, играют, представляя веточки вместо волшебных палочек, бегают и резвятся в грязи, словно за пределами деревни больше ничего нет. Там, конечно, мокрые желтые выгоны и старые ветхие заборчики, темный камень, руины, передающиеся браконьерам по наследству, за ними, дальше, бесконечные одинокие поля, ожидающие заселения. Себастьян смотрит и видит, - он читает своим писклявым голосом сказку Анне, там же – они купаются в речке, когда Оминис приезжает пожить к ним в первый раз. Эти воспоминанию тянут Сэллоу вниз, притягивает, как заклинанием «Акцио», а он брыкается, пытаясь снять с себя эту навязчивую липкую паутину. Оминис тянет его тоже, но в другую сторону, туда, где он сам давно живет, вырвавшись из цепкого кокона. Это по-своему больно, и Себастьян несчастно отводит взгляд в другую сторону, где Хогвартс, где все – не то и не так, но лучше. Оминис сбоку хмыкает, кажется, своим особенным способом улавливая поток чужих мыслей. Он растягивает губы в своей особенной кривой улыбке, которая в действительности красивее всех на свете, и утыкается плечом в чужое – своеобразный жест поддержки, но Себастьян улавливает. - Пора уходить? – Осторожно спрашивает он, на самом деле отступая назад. - Точно. Знакомое чувство тянет их за животы и уносит в пространство меж времени, а потом – дворик, гигантские часы и смех, чей-то чужой, вдали, но все равно отдающий теплом в груди. Оминис берет Себастьяна под локоть просто чтобы опереться – палочка опять забывается в заднем кармане. Первое время Себастьян мучает себя мыслью, что предал последнюю дорогую сердцу девушку. Он оглядывается, когда ходит на занятия, - почти без прогулов, к удивлению мадам Уизли, - пролистывает старые записи только чтобы вспомнить ее ровный и крупный почерк, ее задор и тягу к знаниям. Он смотрит на Оминиса, сидящего рядом с непроницаемым выражением лица, а мыслями где-то в их совместных ночевках и побегах в лес от дяди Соломона, в запахе холодных одеял и шепоте под скрип ведерка на колодце. Это ощущение съедает, будто цветок в душе вянет, только начиная цвести и искриться своим теплом. Проходит время, прежде чем Себастьян наконец осознает – Анну он предал уже давным-давно. Он считает дни до встречи с ней только чтобы сказать – истина деяний прямо у него в руках, та маленькая очевидно-неочевидно самая мерзкая и темная часть Себастьяновой души. Он снова смотрит на Оминиса и думает: имеющие так много общего, они расходились радикально, - один, рожденный излучать тьму, воспитал в себе свет, второй, рожденный чистым и беззлобным, лелеял внутри нечто опасное. Теперь этого нет, и Себастьян чувствует себя Оминису обязанным, хотя, на самом деле, обязан он ему много за что еще. Когда время движется к лету, он начинает планировать скорейшую поездку в Фелткрофт основательно, получая весточку – Анна готова если не простить, то выслушать. Прежде чем покинуть Хогвартс на три долгих месяца, путешествуя от старого дома до Мраксовского поместья, Себастьян заканчивает семестр на все «превосходно», не притрагивается к темным фолиантам и запретной секции – практически прилежный ученик, и похвастаться этим становится второй основной целью. Теперь у него хотя бы появляется надежда на будущее, и он цепляется за нее когтями. Старая библиотекарша встречает Себастьяна не посреди ночи, как это бывало обычно, а среди кучи непрочитанных учебников и незаконченной художественной литературы; Оминис тихо диктует ему какой-то старый текст по истории магии, засыпая на полуслове. Каждое воскресенье он сидит на Слизеринской трибуне, вслушиваясь в ветер пролетающих мимо квиддичных игроков, потому что Себастьян уговорил Имельду взять его на пробы загонщика. Метла в его руках немного дрожит, но это заметно только для него самого – руки крепче обхватывают твердое древко, и ветер поднимает Сэллоу вверх, туда, где он потом пройдет отбор; туда, куда он поднимется на чемпионат по квиддичу в составе Слизеринской сборной, с легким мандражем и довольной улыбкой, а Оминис будет гордо свистеть и прислушиваться к комментатору, ожидая услышать знакомое имя. У Себастьяна внезапно становится так много всего, что можно рассказать, но в родном хлипком домике в Фелдкрофте он предпочтет молчать и слушать, впитывать, тянуться, потому что тяжесть совершенного настолько тяжела, что слова будут падать на других, словно валуны со скал. Он думает, что по приезде не откроет и рта, а в итоге много плачет и раскаивается, так, что Анна, в конце концов, не выдерживает тоже; у нее в груди встает гигантский колючий ком, и она сквозь боль ругается и кидается подушками в стены. Они не мирятся, - нет, - но разговаривают, и это огромный шаг к счастливому финалу, по крайней мере, - Себастьян думает, - если врачи из Мунго наконец изобретут лечебное средство. У Анны есть, что сказать, и она легко строит сложные предложения, избегая желчи и оскорблений, которые норовят вырваться наружу; Оминис как всегда оказывается прав, говоря, что она любит брата не меньше. Они успевают научиться жить по-новому за долгие три месяца. Простить Себастьяна не получится никогда, но, по крайней мере, они могут освоить совместный одинокий быт; это дается также тяжело, как изучать темные искусства по древним фолиантам, и Анна все еще иногда падает в приступах острой боли, но с этим хотя бы становится реально жить, возможно, даже счастливо. Мракоборцы больше не приезжают, а соседи не представляют даже близкой истины, - они искренне жалеют сироток, осознавших самостоятельную жизнь в пятнадцать лет, приходят с едой и старой одеждой, даже не подозревая, что дети обеспечены на несколько лет вперед. Оминис присылает деньги с совами, и Себастьян постоянно сокрушается на баснословные суммы, - не отказываться помогает только Анна, обученная горьким опытом бедной жизни с дядей Соломоном. Мракс уверяет – деньги для него не являются такой уж проблемой, особенно когда покупать на них оказывается нечего. Он приезжает в середине лета, мрачный, словно грозовая туча, но оттает быстро; у них с Анной как всегда складывается идеальный тандем для осуждения поступков Себастьяна, - тот даже немного рад. Они застилают Оминису кровать Себастьяна, а тот не столько уступает другу из благородства, сколько признает заслуженный «поделом» сон на полу. В итоге, посреди ночи он, конечно, забирается под чужое, - свое, - одеяло, и с Мраксом до самого утра разговаривает о созвездиях и кентаврах. Однажды ранним утром они ожидают привычную мокрую желтую траву и резкие холода, но понимают – слабый ветер принес с Хогвартских долин тепло.