Richtige Liebe verträgt keine Leute

Paradise Lost — Smalltown Boy Sirenia — The other Side Joy Division — She's Lost Control Massive Attack — Girl I Love You

Depeche Mode — Precious

      Взрывающийся ртутный поток вен, словно железнодорожные пути, наткнувшиеся на своего подрывника, тротилового рыцаря, водородного казнокрада, вены, как незащищенное дитя в ополосканной слезами взбухшей послеродовым горем матери, безразличной к любой жизни, включая собственную, социальное явление измученной женщины, отказавшейся от идентичности ради общественного долга, вскрывшая из себя жизнь, чтобы забыть собственный голос, стереться среди миллиарда матерей, отколовшихся и подаривших себя будущим отпрыскам, абсолютно не по своим счастливым стечениям желаний, — из надежды на укрепление вершины любви, достройки сложного и твоего, как изначально кажется, особенного долга, обернувшегося оборотнем, проживающим внутри паразитом и точащим кислотой. Организм истощен, выкладываясь в темное русло маточных труб, плотно съехавших вниз, органов, что подвинулись, дабы продвинуть ополченца. Нет... оккупанта. Держащего в страхе, терроризирующего, повелевающего жизнью, приказывающего и управляющего каждым действием. И все это началось далеко не с зачатия ребенка, все началось с собственного зачатия. Давление и пульс, обесценивающий твою жизнь, если ты не способна взрастить нового пожирателя на усладу олигархическим путям заправления и обогащения. Ресурс с самого начала жизни, двигающийся по земле с навязанными волями, выдуманными индивидуальными чертами, приписанными ради стремления к высшим целям, на деле являющимися такими же пустыми и гнилыми, как залежавшийся противень в духовке, оставленный газовым отоплением на усладу смерти во сне. Мать — олицетворение покинутой жизни, остатков выжженной земли, всходящей вновь с новым плодородием с обновлением уже иной жизни, пришедшей ей на смену. Родительская ноша, опекунство — способ продолжиться и произрастать, если ты управленец, власть имущий, но если нет, лишь обречение и подать своей и новой жизни в рты горяченной запекающей печи, свертывающей кровь, придающей ей вкус, напоминающий перегнилое вино.       Войди в систему, стань изрядно работающим винтиком, инцудированным зарядом в молниеотводе, сдерживающим власть жалким подчинением и пропусканием частиц внутрь себя, зато не создавая массового колыхания. Закрывай рот с чужим вздохом и произноси заученную формулу жизни и смерти с выдохом. Мясницкие лавочки, заволоченные запахом смерти крепостных с феодальных пашен, шпили Бременского собора, сорвавшие с себя крики верующих, отчаявшихся в схожей с женщинами участи добыть свою жизнь через плуг подчинения, униженности и любых способов заслужить жизнь. Удары гильз, отчаявшихся в служении человеческой натуре больше чем иная вещь, созданная человеком. Убивай — себя или других, накапливай отсеченные ткани, составляй, сшивай из них образ, надевай с гордым лицом и помни... Лицо всегда вперед, глаза мимо периферической реальности, устремленность цирка уродов, напыщенного ароматами персиково-мятных побуждений охмутать жалостливым сплетением вокруг шеи. Поцелуй в глубокие выемки ключиц, ощути сорванную кожу... Ты всегда призван счищать с себя слой за слоем. Ну или с других, это уже более высшая и почитаемая должность. Иерархия постановляет влияние, и оно присутствует даже в дружбе.       Подчиняйся или подчиняй, накапливая удары марша барабанов по слишком громкой и оглушающей реальности, чтобы не услышать ни единой попытки столкнуть в пропасть. Чти и унаследуй гробовое приданое задушенных тел, отправивших вас на высоты почтения и уважения. Будь сторонником хоть чего-то, и неправота уйдет на второй план, отсутствие истины и правление жестокости полностью оправдывало любой метод, событие и придавало ненужный, выдуманный, потусторонний смысл.       Дружба — танец проистекающей реки, отделяющей два царства на враждующих богов, деревья, срубленные четко по метрике, дабы отследить любую придирку к поводу начать войну. Завистливые узы сулят пройти этот опыт между друг другом, верные и доверенные — пройти то же самое, но против иных скопившихся организованных альянсов, двуличный и преданный — опуститься в изгнание априори от любой стороны. Любовь — воспетая возможность отвлечься от вечных состязаний, чтобы сломать свое сердце и окунуться в хоть какой-то стоящий смысл, огромный и открывающий веки в другом мире, лишенном вечных баталий глупости и осквернения, но приводящая лишь к новой, еще более мерзкой и ниспадающей войне, словно вы кидаете приданое друг в друга, меряясь количеством отличности или верности этому миру, все сводится к простым змеиным зацикленностям, пожирающим свои хвосты, к птицам, заклевывающим потомство, чтобы быстрее совершить перелет в связи с изменениями в климате. Утилитарное и автоматизированное накопление навыков, знаний и технологий разнообразить, обеспечить жизнь — затемненный участок рабства, сформированного на четко вырезанных участках тела, хирургически отслеживаемых в изменениях мускулатуры. Религии и философии — способ контроля, наполнения головы туманом, в котором хочется блуждать, чтобы сбежать от столь обреченного на бессмыслие, причем бессмертное бессмыслие, мира, причислить себя хоть к какой-то стороне войны, отвлечься от нападок хотя бы единой стороны... Семейность и брак — отражение процентного соотношения вашей полезности и приуроченности к какой-либо группе, за которую вы сражаетесь. Жизнь — сплошные сталкивающиеся друг с другом противостояния, пытающиеся отвергнуть свою пустоту, найти свет и присвоить его своим званиям.       Какая же порочная тишина. Какие же километровые черви, точащие ганглии на сытнй перегной земли. Отвратительная и чужая реальность, призывающая соревноваться за смысл, провозглашающая авторитет ума и превосходства, но не чтобы дать возможность человечеству развиться и выбрать собственные пути, а столкнуть лбами с глупцами, посмотреть на своенравные гладиаторские бои, потеха и наслаждение истинных полоумцев, поставленных к каждому, наблюдащих за каждым. Будь полезным и особенным... Потому что именно это продается лучше всего. Заставь свою кровь кипеть, провозгласи себя отщепенцем голубых кровей, разуверь железо в связи с медью, заложи динамит в селезенку, очисти и депортируй «грязную» кровь... Надень после всего корону, сталагмитово упавшую на голову, как препарация наживо. Ведь ты уже живой мертвец, каннибалистично кидающий солярный круг власти в чужие жизни, стремительно подвергшиеся инфляции по отношению к тебе. Будь ведущим курсом, задавай эталон, невзирая на долги и незаслуженную жизнь, ведь перебил судьбы намного больше способных чем ты сам.       Ян не считает себя справедливо выжившим в этом мире. Измученная страдальческая ненависть матери, желающей придать беременности сакральный смысл из-за наставлений отца, проповедей о женской чужбине верности Богу, доказанной лишь через чистоту плоти и духовного сосуда. Способна ли она вместить хотя бы часть Бога, если вдруг Судья объявится в любой момент?       По стечениям обстоятельств выросший в отличной от других семей в искреннем и глубоком наблюдающем статусе, Ян смеется, что вырос настолько... отрицающим и отвергающим любой смысл, направление и принадлежность. Испытывающий привязанности, любовь и тоску через призму пустоты и меланхолии, слишком интенсивно пульсирующий. Прикоснись — и сердце расщепится на виноградную мякоть пиршества Иудеи. Но в то же мгновение абсолютно отчужденный и неверный никому, даже самому себе. Предал ли он себя в тот миг, когда отказался поучаться и следовать войнушкам мира? Или, наоборот, дал шанс на иной путь, словно иерофант, рышущий посохом в пустынной земле погибели и процветания засухи. Нет, он никогда и ни за что не жил бы как другие, довольствоваться всем этим — лишь способ приспособиться, надеть на себя дышащий на ладан резной корпус маски, зарезав себя на пол пути к амфитеатру. Устроив действительно зрелищный протест, такой же лишенный смысла, как и все остальное...       Быть может, еще более четко очертившая себя неспособность заинтересоваться и увидеть в бесчисленных культурах, наработках опыта и цивилизационного расцвета с падениями хоть что-то для себя обусловлена его запертостью от мира, привитым чувством предрешенности, неспособности ни на что не повлиять, спутанного рассудка фанатичными жертвоприношениями его душу в алтарь всегда ненасытного бога. Как бы там ни было, предрешенность и обреченность всегда ложились на его плечи секирой. Но разве это не Бог неспособен миловать?       Страдания очищают, а весь мир загрязняет, боль заставляет цвести, стимулирует прогонять гормональную систему всплески кричащих в ужасе ферментов, раскачивающих всю организованную систему по двум кругам кровообращения словно в кругосветном путешествии.       Ян смотрит на любую вещь абсолютно иначе, неизбежность непонимания, разрушения его мира под гнетом, пусть и всегда враждующих, но объединенных единой истиной, умов, вряд ли принимающих его за человека глубоко внутри себя. Каждую вещь Ян пропускал через себя в созидательном анализе, он не видел смысла интересоваться чем-то, если не готов был оторвать от себя часть, чтобы возвести в содержимое поклонение объект исследования. Только так он видел ценность вещей. Только так парень обретал навык обучения.       Ян не имел права ассоциировать себя и хоть с какой-то социальной группой... Заточенные на безнадежное и парадоксальное ожидание мужчины в подчинении слабых, больных, бедных и всех слоев женщин, никогда не представляли из себя и долю хотя бы самых поверхностных эмоций. Обученные лишь править и порабощать... Авторитарные машины, через которые проходит каждый, особенно каждая, чтобы получить право на обособленное существование, оплачиваемое им в карман жизнью по расписанным нормам и приказам. Женщины, всегда сочетающие в себе опаснейшее сопротивление, борьбу за истину и расколотую хрупкость души в самых разветвленных эмоциях, с коими он находил качества более схожими, были для него охраняемыми сиренами, нуждающимися не в красоте и заботе, а вере в их процветание.       Ян всегда был один. Проходя через последние вскрики матери, с так и не раскрывшимися легкими без вмешательства врачей, недоношенный и изначально слишком слабый плод. Быстрый дофамин со скрытным образом жизни обеспечивал ему выживаемость. Какими бы ни были его сношения с этим миром, скольких бы людей он ни повстречал, в ком бы ни тонул и не испивал душевных мук, он никогда не подходил и на шаг. Взлетая в бескрайние пучины пролившегося на небеса моря, задыхаясь в ядовитых цветениях, прикрывая глаза как разбившийся Титаник издавал оглушающий скрежет разрыва металла, оглушивший множество уже обреченных на смерть, оставаясь наедине и погружаясь в свою голову, как в склеп... Лишь тогда он мог дышать. Другие люди лишали его сердца биения, оставляли в нем только преследующего в кошмарах, иногда романтично и зло эротических, призрака, сторожащего их дыхание, прислушиваясь к каждому сосуду, сужающемуся в дрожании холодных порывов ветра. Он не существовал, пока другие видели его, он не существовал, пока объединял свои действия, обозначал их к другим. Его кожа плавилась, рассудок протекал и дырой в материи оставлял после себя пыль, когда две Черные Дыры поглощают друг друга. Он умирал, чтобы скрыть себя и оставить для себя хоть частичку своего мира... Никогда и ни за что не предназначенного ни в ком, ни для кого, кроме самого мужчины. Ян цвел, чтобы удовлетворить чужие предпочтения, врастал в руки с лепестками, тем самым скрывая корни в земли, устремленные как можно дальше от отвратительной и всегда оглушавшей его реальности. Всегда западающий в душу, особенный в чужих глазах, привлекающий внимание и остро проникающий, разбивающий, чтобы направить к тому, чего ты больше всего жаждал... Чтобы исчезнуть навсегда. Покрыться щелочью, что свела на нет все кислотные и амфотерные соединения, и как Горгона обернуться в каменное изваяние, по несчастью обвиненное в произволе самого патриархального бога, как и весь Пантеон, как и весь мир.... Властный, но до зуда жестоко глупый.       Жизнь Яна заключена в том, чтобы скрываться, оставаться в полупотемке, лишь наваждением заостряясь в памяти и заставляя почувствовать себя полоумным. Он никогда не говорит о себе ничего, кроме отражения чужих пут и нитей судьбы, никогда не действует, чтобы выразить себя, его жизнь, касающаяся всех остальных, не является для него и долькой истинного пребывания в этом мире. Ян — прозрачные касания, мироточащая святыня, выдуманные страдания и возможность дать понимание любому желающему, проникнуться любой из сторон, что делает его личностью уже лишь наполовину. Лишенный индивидуальности, а может нашедший ее в слишком не характерных для человека вещах... Познавший то, что для человечества является слишком сложной и обреченной судьбой.       Ян — незаточенная коллекция ножей, пущенных во время драки парой голубков, прежде ворковавших о благословении и познании любви как добродетели. Сапфировая казна царя Соломона, самого превратившегося в черта. Вся его судьба — международный терроризм, пришедший к власти, обезличивающий, полный сотрясания и кошмара во плоти...

* * *

      Лэйн апатично переворачивает страницы тетрадей и записных книжек с вечно запутанными и не сходящимися материалами, так и насмехающимися над неудавшимся талантом, случайной особенностью, фальшивой уверенностью и защитным высокомерием, энзимной корочкой покрывающим все кровоточащие раны. Ей бы не развалиться, не раскрошиться в чужих руках, но следует обороняться, ранить глубже за каждую царапину, вырывать горловые стоны за каждую попытку позаботиться и обратить на нее внимание... Черствый рай, упадок римской правовой системы, развеянной фемицидом и болезненностью заточения женской красоты в стенах бракосочетания, на деле продающего девушку из отцовских рук в мужские, несправедливость Бога, погребенного в жестокости и литрах разлившейся крови словно моря.       Слова смешиваются в шепот и подстрекательство отвлечься на необузданные и всегда навязчивые чувства, болезненная дыра, временами сотрясающаяся в приступах необъяснимого ужаса, потерянного контроля и экзистенциального кошмара, словно она выбрана Богом в самом коварном и греховном смысле, избрана для обозначения Страшного Суда. Незащищенное дитя, брошенное чадо, растерзанное собственной семьей. Самый точный стиль, действующий с кровавых рассеченных в кровь рук, чтобы не сорваться в побоище к кому-то иному, — защита и резкая контратака.       Лэйн знает, что проглочена несчастьем, ее остервенелое желание сражаться с собой, чтобы наконец отлупить и отвоевать безопасность, защиту и покровительство... Она должна выстоять все, что ни спустилось бы на ее удел, она должна гореть, но не прогорать, научиться открывать легкие в воде и дать боли разорвать альвеолы, но если она выживет, то это останется еще одним стертым и безучастным событием, которое она застанет лишь со стороны. Крик чаек, ледяная летняя поволока на воде, части тела, сокрытые руками от стыда, — лишь она и страх возвращаться домой наедине, страх вдохнуть генетически осужденный для нее воздух.       Парализовывающая наблюдательность, вечный анализ и готовность быть разбитой о любую попавшуюся стену, проломленные кости, врученные не тому... Даже если то будет незнакомец. Мир никогда не был безопасен даже до единой катастрофы, лишь иллюзорная игра в добродетель, сулящая стойкие мучения.       Лэйн никогда не была ни на что способна в полной мере, кроме молчания. Лавандовые свечи, обмоченные в лунном свете всегда распахнутой створки окна, злые оконца, вперившие сокрытые и такие же одинокие миры внутри квартирок, а может быть искреннего счастья, неизвестного ей даже в мечтаниях? Она готова не наносить себе вред, если это будет значить, что ее не утилизируют при любом удобном случае. Мягкая, податливая, похожая на ангела... Злостная, варварская расточительница. Неужели все-таки хватило бы просто держать рот всегда на замке?       Сопротивление сыпется вместе с первыми тщательно выстроенными еще не выброшенными детскими домиками, с зоркой зернистостью прочитанными ею, чтобы удовлетворить общий смех, рассыпанные и погруженные в сожженные мечты... Затопленная в сожалении, мерзком точащем поглаживании по голове с примиримым «отдохни», зная, что она проиграла во всем, где хотя бы немного удостаивалась собственного голоса.       Онтологическое первородное зло, залегшее в самых смиренных и созидающих касаниях к вещам. Пряничная девочка, раскушенная пополам, кровоточащая сладкой эссенцией слизи, потери первой менструальной крови с обильным растечением по ногам, сахаридным отравлением и припаренной мятой с шоколадной запаянностью. Ешь свой торт, как сожженный прах уже не способных тебя пожалеть почивших родственников. Отращивай волосы и запускай чужие пальцы, вырывающие корни с преждевременными выводами.       Лэйн с разочарованной гримасой отвращения ко всему миру, включая себя, захлопывает тетрадь, путаясь в своих мыслях, увязая в гадкой жиже вулкана, что так и хочет утопить самого себя и окружающий мир. Ничего не выходит, слова даже не складываются в мыслительные единицы, мир утекает мимо нее, она прибита к своей бесполезности и может лишь убегать, убегать, убегать от неисповедуемого факта. Ее никто не спасет, даже сама себя спасти Лэйн не в состоянии, сколько бы ни разбивала голову о любой способ приструнить внутренний кошмар, лакомящийся все большими участками, завладевающий, отвоевывающий у нее собственный рассудок. Она была бы счастлива вспомнить, но точно знает, что в прошлом отчаянно желала забыть. Всегда пробегающая к недовольству настоящим, анатомической скорби, деструктивной печали недовольства быть живой, но еще более ненавидящей смерть.       «Меня тошнит.. безумно тошнит», — проносится в голове девушки. Она может не помнить конкретику, но знает, что прежде всегда пресмыкалась, привлекая желаемое самыми манипулятивными и изворотливыми способами, ей не было доступна обыденная жизнь и сочувственное понимание. Нежная и ласковая рука, пересчитывающая вскрытые будущие части тела.       Отряд даже не будет печалиться, зная ее отношения с ними. Они чтут свою собственную справедливость, прощают послушным бесчеловечность... И она выбивается из круга бесконечного обмана обманом еще большим и слишком осмысленным, чтобы не оправдываться, хоть это еще и более ненавистно.       Лэйн родилась мертвой. И вся ее действительность, каждое действие — горькое вознесение венка к выкопанной, но пустой могиле.

* * *

      Я переступаю черту, неведомую мне самому, собственная тьма становится.. чужой. Неведомой, оскверненной. Неужели меня кто-то нашел? Отрыл захоронение души и с этой помощью смог по-настоящему дотронуться и до тела?       Лэйн вторгается в мою реальность напористо, размашисто, как если бы была настоящей завоевательницей, но для этого ей не хватает осмысленности. Она делает это неосознанно, она метит на мне хирургической точностью анестезию, чтобы усыпить внимание и вколоть свой сок души, забродивший гранатовый коктейль со слезами девственно потерянного сочувствия, она желает обрести во мне смысл, заражает этим же желанием. Но я не делаю из нее исключения, я по-прежнему верен абсолютной отторженности. Суть состоит в том, что мы просто можем стоять на одной и той же стороне... И в моей тьме всегда находился кто-то еще? Просто я не мог повернуть эти невидимые лабиринты вспять, друг к другу. Она — не исключение из правил, она не особенная и ничем не примечательна, она та, кто она есть... Такое же создание, которой свершилось родиться в человечьей шкуре, но для нее это даже не кожа, это — костюм. Вот-вот снимет, обернется еще одним Отродьем, но созданным уже специально для меня.       Если Лэйн действительно им окажется, я дам себе помучиться, прикончив к концу обоих. Плата за мое содействие к ней высока... Плата за возможность чувствовать тому, кем являюсь я, основополагающая, она разъедает, обливает кислотой... И шрамы болят уже не от вечных спровоцированных на излишнюю жестокость ко мне зараженных. Ведь я делаю все, чтобы пробудить в теле вечно покидающие меня частицы души. Иногда я забываю, что действительно дышу... И мои легкие не находятся в формалиновом рецептурном виде. Боль — единственная спутница вместе со смертью, они охраняют меня от забывчивости, от возможности оступиться. Они всегда напоминают о преданности разбитости и не дают меня в опеку миру, что тут же бы инквизировал меня. Я свободен... и они — мои главные показатели.       Потому рядом с Лэйн я всегда кладу голову на ее плечо, я испытываю от нее щекотливое покалывание, это заставляет меня опустеть в ту же секунду... Направиться мыслями в ее сердце, поменяться телами. Начать жить полноценно, но уже ее существованием. Девушка с глазами бога, имя которому Пустота, забирается руками мне под рубашку, я знаю, что она желает почувствовать мою кожу ближе и интенсивнее, захлебнуться в рваных и причмокивающих ранах, надавить и заштопать их своей слюной, как паучиха. Ей известно, что иногда я позволяю Отродьям специально отрывать участки кожи, я позволяю зубам проникнуть и отделить территории, наполниться кромешным адом, молнией боли, прожигающей и убивающей во мне все новые остатки человечности, но мы оба знаем, — я никогда не умел заканчиваться и сдаваться. Я всегда долго затягиваюсь, и подобные выходки я позволяю себе лишь из-за силы Ворона. Я не желаю смерти, но и жизни в общем-то не желаю.       — Ян, твои раны очень красивы, — вдруг произносит она. На моей шее алеют закаты ее звериных поцелуев, она антагонистка женской участи, она любит владеть, подчинять и заставлять меня содрогаться в стонах, умоляющих и принуждающих схватить ее за волосы, похожие на больные ветви тополей, прижавшихся друг к другу, за груди, хранящие в себе секрет первой демоницы Лилит. Она никогда не была нежной и правильной для общества женщиной. Она ненавидела в мужчинах их злобные распустившиеся мускулы, хранящие в себе литры крови порабощенных и оседланных женщин, смещенных и изгнанных, она знала, что мужская сила проистекает именно из этого явления. И я всегда был согласен с ней, я знал, что желал принадлежать ей... Она снова подает голос. — Но я думаю, что твоя стойкость важнее всего этого. Ты должен жить... потому что это то, что нужно мне. Я боюсь не реанимировать тебя ни нежностью, ни грубой попыткой оградить тебя от самого себя.       Я улыбаюсь одними глазами, мой рот не предназначен для этого на самом-то деле... лживое губливое лицемерное создание. Лэйн может оттолкнуть в любой момент, боясь довериться и увидеть слишком многое, но мы прошли слишком многое, чтобы понять, что если и обречены, то вдвоем. Прежде я никогда не представлял на полном серьезе, что могу свести с кем-то гнездышко, построить узы отношений и сексуального обладания друг другом. Я так и не достиг этого. Потому что все это — не про нас. Объединяющее начало то же, но наши чувства — смертоносная схватка, за друг друга, против друг друга, чтобы выразить все остроликие чувства.       Наш первый раз произошел до чуда поразительно. Я абсолютно неопытный и напоминаю больше тень в мужском лике, мое тело — болезненная красота, красота высеченных лугов и срубленных лесов, как говорит сама Лэйн, но она — слишком страстная, преодолевая ненависть к тому, что я мог бы воспользоваться любым чувством, она еще более остервенело вцеплялась в меня, и правильно будет сказать, что именно она завладела мною изначально, и ее тело походило на Мертвое моря, не дающее мне утонуть, но всасывающее в себя все остатки материальности. Я отдавал ей самые хрупкие и фарфоровые вскрики. Если я предстаю мужской тенью, то она — женский призрак с зубами, словно у вампирши.       Физическая близость с ней заставляет меня чувствовать себя под разрядом электричества, и я не противлюсь ни единому порыву ее тяжелого и стального характера. Я позволяю ей все, ибо только со мной она имеет возможность быть собой. Как и я. Только друг с другом мы имеем возможность познать мир. Потому что мы — про все что угодно, но не общий.       — Ты пугающе красива, когда заставляешь мои раны преть от истомы, когда заставляешь сердце обрушаться с холодным мраком внутрь твоего собственного желудка. Глотаешь меня, прячешь от мира, что призван нас уничтожить. — Заботливо ведя рукой по ее топу и очерчивая тени, нагрянувшие к нам от рядом стоящего дерева, я замечаю, что мы лишены похоти друг к другу. Любого чувства, что считается грехом у людей. Фальшивая и глупая святость. Мы достигли апогея верности, и я никогда не чувствовал от этого себя уставшим. Знаю, что и не буду. Порой мне тяжело отличить себя от Лэйн, словно в тело женщины поместили, отрубили целую половину меня. — Ты меня и породила — ты меня и убьешь, да?       Лэйн задумчиво склоняет голову к моей руке, ища ласки как побитый котенок. Моя самая неистовая девочка, желающая прибить свою душу ко мне, лишь бы сгореть наверняка заживо.       — Ты тоже создал такую.. меня. Понимаю, что ты наверняка опять саркастируешь, но меня заставляют такие фразы желать разбиться. Не причиняй себе боль, и это не запрет, это напутствие. Ибо я чувствую все тобой, я живу твоим миром, — тихо и абсолютно по-взрослому нравоучает Лэйн, потеревшись щекой о мои длинные пальцы, игриво спутывающие ее пряди.       Мне больно... больно каждый раз, когда она замечает мою сломленность. Мне хочется отдать ей свое сердце, потому что только она способна его сохранить. Девушка, которая изначально была для меня розой, проросшей среди асфальта, и моя нужда состояла в ее безопасности. Мне нужен был смысл... Тогда я уже знал, что мы похожи, но теперь мне страшно вспоминать мои чувства, когда я узнал насколько.       Лэйн щипает меня за ключицу второй рукой.       — Ты очень красив, но слишком бледен... Словно тебе всегда безнадежно холодно. И в тебе вьюга. — Женщина оглаживает слегка покрасневшее место, и отстраняется, откидываясь на подушку. — Хочешь согрею?       Я не отвечаю. Потому что разъедающая тоска снова одоляет мою душу. Сегодня мы пытались вернуться к самым человечным занятиям, вплоть до нанесения мне так полюбившегося ей темного макияжа с растушеванием. Мы писали друг другу письма, танцевали обнаженные, писали строчки любимых запомнившихся композиций и отгадывали, сравнивая вкусы, и все это походило на детство, которого я никогда не знал. Лэйн всегда была мне лучшей подругой, по-настоящему близкой. Ее голая грудь прижималась к моим соскам в поцелуе на корточках, и она продолжала напевать. Я всегда видел в ней олицетворение самой настоящей жизни, заключенной в объятия смерти. В мои объятия. Мы могли расчесывать волосы друг друга, заставлять выполнять базовые потребности, если вдруг депрессивное бессилие окатывало нас из ушата помоев собственного сломленного в биохимии мозга. Я любил ее... но не так как принято. А может это и была так редко встречающаяся, абсолютно недостижимая, но не для нас, любовь?       Я целую девушку в макушку и укладываюсь ей на грудь, мягкая выпуклость ее тела успокаивает моих монстров, и мне даже не хочется курить... Я вдруг смеюсь. Искренне. По-настоящему. Снова. Она даже не спрашивает почему, ответно выцеловывая мои щеки и затылок. Я чувствую себя оставленным мальчиком, глупым разбойником, спасшим свою принцессу и бросившимся ей в колени рыдать. Принцесса всегда могла устроить больший погром, чем я сам.       Лэйн поглаживает мои волосы, и ее пальцы напоминают мне мой любимый пломбир с кленовым сиропом... Она всегда преследует меня, особенно в тактильных ассоциациях.       — Знаешь, мне так жаль, что мы встретились с тобой на грани разрушения этого мира. Я пытался найти выжившие клумбы цветов, сплести тебе букет, но мне приходится выдумывать подарки из самых глупых и ненужных вещей... Ты девушка, достойная всех благ мира, но не одно из них не будет достойно олицетворять тебя. Ты слишком много имеешь смысла...       Лэйн кладет другую руку мне на оголенную грудь. Мои глаза прикрываются, и я чувствую себя дома... Я обезвожен ею, я ею же спасен.       — Брось, ты единственный парень, нет, единственный априори человек, которого я смогла полюбить. Ты уже сделал для меня несвершившееся бы...       «Ни с кем, кроме тебя», — проносится в ее голове и в моих мыслях одновременно.