или нужно на берег

рената выкурила вторую до фильтра. руки отвратительно пахли, даже с ароматическим мылом не избавишься. в ушах — грубое «уйди». она и ушла на кухню. закусила от обиды нижнюю губу. проигрывала всё в голове: зе уснула на узком диване гостиной, проснулась почти под ночь. рената тогда сидела за столом, правила диалоги. густые брови нахмурены были больше обычного. губы — невидимая линия. ренате даже стало страшно. та молчала, беспокойными расширенными глазами по потолку водила. рената успела услышать лишь задушенное «блядь, почему так рано» в подушку, прежде чем брюнетка свернулась эмбрионом и прошипела уйти. литвинова за это время успела заварить две кружки кофе поочерёдно, поочерёдно же вылила их в раковину. поскребла ногтём занавески у окна, позаламывала руки, пока никто не видит. без укола совести отметила драматичность момента. гадать над произнесёнными словами не было смысла — она знала и понимала. сразу же поняла, что зе говорит про семью. про уфу. возможно, снились мама и брат. сейчас зе делилась подобным меньше, чем за долгие годы до, но… но это не ушло. и каждый раз рената выдавливала из себя нужные слова, как с кобр сцеживают яд, потому что с земфирой нужно быть предельно аккуратной. особенно в таком состоянии. особенно сейчас — когда… когда они вот так и вот здесь. потушила свет, пошла обратно в гостиную. не могла не. зе всё так же лежала лицом к спинке дивана, ноги под себя поджала. совсем маленькая. её гений, которого любили миллионы. невыносимо было видеть — такой. даже самые узкие джинсы, и те на ней уже почти висели. качнула резко головой, подошла и легла с самого края, перекинула руку через талию и вцепилась намертво. чтобы не убежала и чтобы не откинула. только так — на грани лезвия. вне его существовать не будут. — всё хорошо. в ответ предсказуемая тишина. уткнулась лицом во взлохмаченный затылок, зажмурила глаза до боли. до разноцветных звёзд и линий. как в детстве. зе была совсем холодной. казалось, скажи слово — растворится в руках. будто и не было вовсе. рената отчетливо ощущала раздражение, расходящееся волнами, как магнитное поле. только это поле пыталось всеми силами безмолвия оттолкнуть как можно дальше. и оттого рената рвалась всё сильней. прижималась лицом — к волосам, животом — к спине, ногами — к ногам. можно ли прижаться душой, когда другая — отвернута? наконец в секунду — натянулась до предела и порвалась с треском — тишина: — ненавижу их всех. рената сжала её руку до боли в собственной. — когда-нибудь и их время выйдет. — я живу и доживу исключительно ради этого. блондинка закусила щёку. могла ли она сказать то же самое? она жила… с ней. она жила ей. она жила ими двумя. двое против всех, да? кольнуло. какое оскорбительное невнимание. когда не она — перед глазами и в мыслях. когда не для неё — поют, встают по утрам, преодолевают жизнь. когда не вопреки всему и ради неё. даже пусть на момент, на отрезок времени. особенно — в секунду надрыва. —...по городу, по людям, — еле разборчивое бормотание, заглушаемое мягкой спинкой дивана, — по уёбищным домам. но это мои дома, ре. господи иисусе, соберись. каждым словом — не о ней — убивала. — я понимаю… — нет. она взбрыкнула и придавила её к себе, от обиды и от злости на это её тупое нежелание услышать кого-либо. в особенности — её. когда могла отмахнуться небрежным движением кисти. едва сведёнными бровями. брошенным взглядом мимо. или просто уйти. и ничего не объяснять, зная, что рената придёт, помолчит, обнимет, и всё станет как всегда. а ведь они уехали вместе. у неё осталась мама. родные. те же друзья. конечно, она не понимает. но говорить — опасно. когда-то менее, когда-то более, но опасно всегда. тело резко отпрянуло вперёд, вырвалось из захвата. рената вновь схватила, но нежно. ничего не последовало. перемирие? — свобода, — выплюнула, дёрнула плечом. — здесь клетка из сахарных тростей. рената лишь моргнула — это бесполезно. острая боль расплывалась в тупую. брюнетка ужом вывернулась из рук и повернулась лицом. руки оставила при себе — у груди. литвинова в её глазах увидела крупные, обжигающие слёзы. только звуков не было — словно зарядили сквозь ушей пулей, и ничего более не слышно. впалые щёки так близко. острота скул резала глаза. крупный нос едва не сливался с её собственным. усталый, до смерти усталый взгляд. до дна пустой или не желающий пускать даже на поверхность? — я люблю тебя, — неслышно для себя. — я устала, — через одну проглоченную слезу. обе прикрыли глаза.