Личные записи Теодора Воланда

But ’tis done – all words are idle – Words from me are vainer still; But the thoughts we cannot bridle Force their way without the will.

Лорд Байрон

Данные личные записи обвиняемого Т. Воланда, найденные при обыске, прилагаются к делу по статье 154а. Товарищ Мейгель рассказал, что обвиняемый совершенно обезумел и полагает меня дьяволом. Пусть так. Пусть он считает меня «силой, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Но я лишь человек, а человек слаб, и власть, вопреки мнениям, не наделяет человека силой, а, напротив, лишает ее. Если бы была во мне сила, единственная истинная сила, сила любви, то я не обманулся бы её иллюзией, которую обещает власть. Но лишь Маргарита любила его, я же желал им обладать. Помнил ли он, как спрашивали прикурить томные юноши в Таврическом саду? Я не знал. Верно, нет: он родился в 1898 году, и был слишком молод в то порочное и прелестное время. Но он и не просил — я сам поднес огонь к его сигарете. И хоть я знаю, что все было предопределено в тот вечер мной, что Гэлла вытащила у него зажигалку в тесном коридоре, что я ждал только того, чтобы метрдотель отобрал у него билет, и он вышел из ресторана, и я дал ему прикурить и спросил «плохой день?», я не могу избавиться от мысли, что то был рок. Возможно, меня утешает мысль, что я не был хозяин своей судьбе. Однако нельзя сказать, что это не так: разве был я в силах что-то изменить? Моя судьба была в руках тех, кто наделил меня властью убивать и знанием, что я тоже могу быть убит. Какую же свободу он мне дал: право казаться тем, кем я всегда хотел быть! Свободным на язык, насмешливым, несогласным и вольнодумным — таким я был с ним в Варьете и у Лиходеева, и таким был он всегда. Он очаровал меня: он был настоящим воплощением того, чем понапрасну считал себя я. Как бы я хотел никогда не быть собой, и быть тем, кто представал перед его глазами! А всё-таки я был иным: я был тем, кто, чувствуя боль, делает больно не себе, а другому. Как сейчас помню тот день: было около шести, ещё светло, я почитывал томик Рильке на софе, он правил рукопись и спрашивал порой моего совета. Шелестели вдали автомобильные шины, изредка звенел в переулке веселый разгульный голос, ветер журчал в листве. В подвале пахло пылью и сыростью, и дышала сладостным жаром буржуйка. Голову пьянило вино. Подняв взгляд от квадратов строк, я наблюдал за тем, как рука его водит пером, гладил взглядом изгиб его спины, обводил глазами прядь, заправленную за ухо, овал локтя, ??? плечо. В груди потяжелело, стало больно дышать. Чтобы стряхнуть наваждение, я поднялся, отбросив книгу, и прошел к патефону. Поставил пластинку, опустил иглу — она с шипением завертелась, и раздались звуки блюза. Я оперся на деревянную стойку, опустил голову. Вдруг я почувствовал на себе взгляд, поднял глаза — он смотрел на меня с ласковой усмешкой, обернувшись на стуле. Сердце у меня сладостно похолодело. Он поглядел на меня и обронил: — Под эту песню мы с Маргаритой впервые занялись любовью. И только тогда мне по-настоящему стало страшно: я знал, что шанса нет, но внезапно понял, что это знание не сможет воспротивиться внезапному желанию. Комната потемнела. Сердце дрогнуло, ребра вспыхнули огнем, и страх стрелой пронзил — под правой лопаткой. Я шагнул, не в силах вымолвить ни слова, коснулся пальцами его плеча. Он все также насмешливо смотрел на меня, и я строго поглядел ему в глаза, равнодушные, веселые от вина. Я погладил его щеку, и он улыбнулся и покачал головой: — Нет, Теодор, я не из ваших. Я убрал руку. Сердце мое опалила злость, и оно мелко, болезненно задрожало в груди. Я холодно бросил: — Вы так спокойно это сказали,Мастер. Он снисходительно улыбнулся мне. — Дело не в ней, Теодор. Не только в ней, — поправился он. — Не было бы её, я ответил бы вам тем же. Вы симпатичны мне, но я не принадлежу к тем несчастным, к каким, как оказалось, принадлежите вы. — Он помолчал и, чуть улыбнувшись, ласково прибавил: — Мне жаль. — Я не больной, чтобы нуждаться в вашей жалости! — с раздражением ответил я ему. — Я и не думаю, что вы больны. Я сказал это не из предрассудков. Просто вам, верно, тяжело приходится. Вот и всё. Участие его задело меня. Я не привык встречать что-либо, кроме презрения, от тех, кто не разделял мою постыдную тайну. Страсть, не нашедшая выхода в любви, вспыхнула злобой. Я отвернулся, лицо мое искривилось. Раздираемый ненавистью, я прошел к книжным шкафам и замер у них. Повисла тишина. Вдруг проскрипел стул, послышались шаги. На плечо мое опустилась ладонь. Я обмер. — Я вовсе не хотел вас задеть, Теодор, — ласково сказал мне он. — Не держите на меня обиды. Мое отношение к вам не изменится. Я сглотнул. Ярость схлынула, в голову ударил стыд. Я обернулся и сжал его ладонь в своих руках: — Простите, ради бога! — с чувством сказал я. — Не знаю, право, что на меня нашло. Это было глупо. — Ничего, — улыбнулся он. — Пойдемте в сад, в беседку. А в беседке он меня поцеловал. Я помню, как он поглядел на меня. Взгляд его показался мне странен, и я со смешком искривил губы. И тогда он опрокинулся на меня, впечатав ладонь в деревянную ограду, и губами стер улыбку с моих губ. Я замер, откинув отяжелевшую враз голову, а губы его, холодные и сухие губы, были на моих губах, жадные, улыбающиеся, холодные губы. Он отстранился, глаза его смеялись, и я холодно спросил: — Зачем? — Бес попутал, — со смехом ответил он, и я кинулся к нему, в ожесточении целуя его бледные губы. Мне нравится, что в его романе судьбы людские предопределены свыше, — дьявольской, божественной ли силой, но предопределены, — и человек не властен над своей жизнью. Я мог бы утешиться этим, уверовав, что был лишь марионеткой в руках провидения, но знаю точно: только я в ответе за все, произошедшее с ним. Это я, я шепнул на квартире у Лиходеева наркому, чтоМ.имеет на утро завтрашнего дня билеты в Стамбул, и двигали мной только слепая обида и уязвленная гордость. Вечером того дня, завернув в Мансуровский переулок, я увидел её, Маргариту, быстрым шагом шедшую от голубой калитки — гордую, тонкую, хрупкую, с головой, увенчанной шапочкой чёрных лаковых волос. Я остановился, припав на трость (я знал, что жест этот выглядит в крайней степени элегантно), и проводил ее взглядом до угла. Сердце мое пронзило осознание собственного уродства. Я облизал губы, пересек улицу и отворил калитку. Постучал в дверь и, не услышав ответа, приоткрыл её и скользнул в квартиру. Он стоял у рабочего стола, в руке его был зажат узкий лист глянцевой бумаги. Я окликнул его. Он вздрогнул, поднял голову и на секунду нахмурился, увидев меня. Но уже спустя мгновение лицо его прояснилось, и он с глуповатым видом, показавшимся мне тогда до боли трогательным, рассмеялся и замахал билетом. — Я уезжаю, Теодор, совсем уезжаю! — С ней? Он кивнул. Я насмешливо улыбнулся, ласково сощурив глаза. В груди у меня все так и обмерло. — Я буду скучать, — небрежно обронил я, спускаясь по лестнице. — О, не стоит, — рассеяно откликнулся он. И в это мгновение я его возненавидел.