Жить настоящим

      Гинтоки уже порядком надоело, что Кацура порой появляется у него дома в самый неожиданный момент. Признаться честно, он даже начал задумываться о том, чтобы перестать впускать его, впрочем понимая, что таким образом точно не поступит. Ему оставалось лишь смириться. На то, что Зура перестанет, Гинтоки в последнее время надеялся все меньше и меньше. Перестанет не приходить в его дом, а перестанет впустую рисковать своей жизнью ради революции, которая никогда не произойдет, а если и произойдет, то точно не завершится победой Джои. Однако Зура в упор отказывался это понимать, все еще веря, что прежний мир вернется, если он устроит очередной теракт или привлечет в ряды повстанцев новых людей.       Когда-то Саката пытался донести до Кацуры, что его борьба бессмысленна, но больше нет. Это было просто бесполезно. У Гинтоки, несмотря на его врожденный талант к болтовне, способность видеть людей насквозь и умение дергать за нужные рычаги, так и не получилось переубедить Зуру. Хотя он пытался, пытался изо всех сил. Но все его доводы о том, что с аманто можно ужиться и напоминания о том, что война давно закончилась, будто бы говорились в пустоту.       На Кацуру не влияли не только слова, но и действия тоже. Заметив, что Котаро его не слышит, Гинтоки предпринял бесчисленное множество попыток показать ему, что жизнь не так ужасна, как он думает. Саката пытался привить ему любовь к манге, водил в кафе, где делают лучшее шоколадное парфе и даже пригласил в парк аттракционов. Но, к сожалению, это не сработало, и голову Кацуры по-прежнему продолжали занимать исключительно мысли о революции и изгнании аманто. Гинтоки, к его неподдельному ужасу, оказался здесь бессилен.       Саката никогда этого не показывал, но ему было до безумия жаль, что все сложилось так. Понимая, что он ни в чем не виноват, Гинтоки все равно чувствовал вину. Порой, когда уснуть подолгу не получалось, он ворочался на футоне и думал о том, чтобы еще ему сделать, чтобы вернуть Зуру. Засыпал Гинтоки с тревожным осознанием того, что ничего он не сделает.       С Сакамото и Такасуги почему-то вышло проще. Гинтоки не переживал за них, когда они оставили Джои. И за себя он тоже не переживал. Когда стало ясно, что война проиграна, он просто понял, что ему стоит поискать счастье где-нибудь в другом месте и начать жизнь с чистого листа. Но Кацура… Было бы лучше, если бы он тоже оставил Джои, спокойно позволив этой организации навсегда кануть в историю. Но нет. Следуя за несбыточными мечтами, Кацура превратил Джои из объединения самураев, самоотверженно сражающихся за свою страну, в жалкое сборище террористов, прячущих бомбы в почтовых посылках и бегающих от Шинсенгуми по всему Эдо.       На Джои Гинтоки, конечно, было плевать, но вот на Зуру нет. Иногда хотелось хорошенько приложить его головой об стенку и заставить внимательно посмотреть на возглавляемую им организацию. Может тогда бы Кацура понял, насколько ущербно все это выглядит. Но это вряд ли. Гинтоки давно перестал верить в то, что Зура хоть когда-нибудь поймет хоть что-нибудь.       Зато сам Саката прекрасно понимал Котаро. Кацура был из тех, кто не умеет отпускать прошлое и продолжает постоянно цепляться за него. Вот просто не повезло ему родиться таким человеком. А Гинтоки не повезло прожить достаточное количество лет, чтобы знать, что люди не меняются. Не меняются, но могут стать лучше. Зуре, чтобы стать лучше требовалось лишь осознать, что жизнь продолжается несмотря на то, что война проиграна. Так легко и так трудно одновременно. Жаль, что для Кацуры это оказалось не просто трудно, а скорее невозможно.       Если бы он смог, все бы сложилось иначе. Еще тогда, на войне, принимая решение уйти, Гинтоки надеялся, что Кацура последует за ним. Возможно, они бы справились вместе. Но они не справились, точнее, Зура не справился. Гинтоки было бы проще его же в этом и обвинить, но в большей степени он все же винил самого себя. Винил, но перестал надеяться на то, что Кацура одумается. Единственное, что Сакате оставалось — это принять реальность такой, какая она есть, и стараться не сильно злиться, когда Зура появляется у него дома в самый неожиданный момент. Ну либо перестать впускать.       Последний вариант казался наиболее предпочтительным. Рядом с Кацурой Гинтоки невольно вспоминал о том, о чем вспоминать ненавидел — о своем прошлом. Смотрел в оливково-карие глаза и все былые битвы будто оживали. Приходилось напоминать себе о том, что он больше не Белый Демон, а просто Саката Гинтоки, работающий в Ёрозуе вместе с двумя надоедливыми детишками и не представляющий свою жизнь без клубничного молока. От напоминаний об этом становилось легче, и все же Гинтоки никогда не забывал, что его прошлое утопает в океане крови. Возможно, у него получилось бы забыть, если бы Кацура забыл тоже. Но Кацура продолжал бессмысленную борьбу, так и не смирившись с поражением.       Умом Гинтоки понимал, что наилучший для него вариант — это не общаться с Зурой вовсе. Он и не общался. Саката никогда целенаправленно не искал встреч с Кацурой, но Эдо, как известно, это маленькая деревня с тремя улицами. И почему-то количество жителей, равное паре сотен тысяч, не спасало Гинтоки от случайных встреч с Зурой. Они порой пересекались на улицах и часто оказывались вместе втянутыми в какие-то безумные обстоятельства. Наверное, судьба такая.       Только вот, будь у Сакаты возможность раз и навсегда оставить Кацуру, он бы его не оставил. Первая любовь все-таки. По крайней мере когда-то очень давно Гинтоки казалось, что это любовь. Оно и неудивительно, когда между ними все только начиналось, каждый день мог стать последним. Война невольно поднимает значимость человеческих взаимоотношений, особенно тех, что дарили сиюминутное спасение от нескончаемого потока боли и смертей.       Гинтоки почему-то не помнил, как именно все началось. Зато помнил, как они с Кацурой хватались друг за друга во время бессонных ночей, как вместе шли в бой, будучи готовыми отдать друг за друга жизни, и как целовались под звездным небом в моменты затишья. Это действительно было настоящим спасением для них обоих. Трудно было не влюбиться, а не привязаться так и вовсе невозможно. Эта связь протянула между ними толстую цепь, которую было не разрубить даже самым острым мечом.       Что до любви, то Гинтоки в ней даже признался. Они с Кацурой тогда впервые попробовали саке. Не из любопытства, а от отчаяния. Смертей стало слишком много, но ни одна из них не приблизила войну к завершению. Зато выпивку удалось раздобыть. Гинтоки и Кацура напились и лежали на траве, разглядывая облака, проплывающие по небу. Саката уже давно забыл, что он тогда сказал, но он явно говорил про любовь, а Зура ответил: «Я тоже», — это отпечаталось в памяти Гинтоки подозрительно хорошо.       Теперь, будучи на десять с небольшим лет старше, чем тогда, Саката подозревал, что «я тоже» не потеряло актуальность. Он видел, как Кацура смотрит на него, но он больше не мог ответить тем же, даже если где-то глубоко внутри его чувства остались прежними. Для Гинтоки все завершилось тогда, когда они с Котаро выбрали идти разными путями. К слову, ему было жаль.       Еще одним поводом для сожалений и для презрения к самому себе, стало то, что Саката так и не смог разорвать связь с Кацурой. Ту самую связь, далеко выходящую за рамки старой дружбы. Даже его меч оказался неспособен разрубить эту цепь. Правда, больше не было никаких признаний и поцелуев под звездным небом, все превратилось в случайные встречи на одну ночь. Гинтоки презирал это, но порой позволял себе такую слабость.       Он знал, что делает Кацуре только хуже. Наверное, единственным действенным способом помочь ему был ультиматум: либо я, либо Джои. Однако Саката ни за что бы так не поступил. Это решение Зура должен был принять сам. И, пока он этого не сделает (если сделает) Гинтоки не собирался потакать ему, каждый раз обещая, что больше не будет впускать его в свой дом в самые неожиданные моменты. И все же он впускал.       Сейчас, например.       Гинтоки был дома один, Кагура ушла выгуливать Садахару. Он валялся на диване, доедая шоколадку и с интересом наблюдая, как Кецуно Ана рассказывает о погоде в Эдо на ближайшую неделю, когда в дверь постучали. Саката знал, что это не клиент. Ни один чертов клиент не стал бы барабанить по двери так, словно за ним сам дьявол гонится. Так мог поступить только человек, за которым дьявол гнался в буквальном смысле. Догадаться о том, что это за человек было не трудно. Кацура может и появлялся у Гинтоки в самые неожиданные моменты, но его появления в целом давно уже стали чем-то привычным.       Открывать дверь Сакате не пришлось, Котаро сам вломился внутрь, тяжело дыша: длинные волосы растрепаны, лицо все в крови. Не лучший у него выдался вечер, надо полагать.       — Гинтоки, спрячь меня минут на десять!       Ни «здравствуйте», ни «до свидания».       — Эй, Зура, тебя не учили, что нужно не только стучать, но и дожидаться, пока хозяин пригласит войти? — безэмоционально поинтересовался Саката, нехотя отведя взгляд от телевизора.       — Не Зура, а Кацура!       Раз он как всегда это повторяет, значит все в относительном порядке, но Гинтоки все равно поднялся с дивана, чтобы оценить масштаб бедствия.       — Какова вероятность того, что сюда вломятся Шинсенгуми полным составом? — спросил он, незаметно пытаясь выявить источник крови, продолжающей струиться по лицу Кацуры.       — Я пустил их по ложному следу и… там Элизабет, если что она возьмет их на себя. Мне… мне просто надо десять минут.       Зура пытался выровнять дыхание, но почему-то начал задыхаться еще больше. Гинтоки, удержавшись от шутки про старость, схватил Кацуру за рукав кимоно и усадил на диван, всунув в его руку стакан воды, ради которого пришлось отлучиться на кухню.       По поводу Шинсенгуми Гинтоки не беспокоился. Если Зура в чем и был хорош, так это в побегах. Если бы не был, то давно бы гнил в тюрьме или покоился в могиле. По какой-то вселенской иронии, никто не мог добраться до Кацуры, и все же убегать ему приходилось. Иногда эти побеги приводили его к Гинтоки.       — Спасибо, — пробормотал Зура, расплескав часть воды.       — Что на этот раз? — спросил Саката, проигнорировав слова благодарности.       — Они как-то вычислили нашу базу, где мы готовили бомбы для теракта на свадьбе одного важного аманто, — вернув себе способность нормально дышать ответил Кацура. — Все пропало!       — Ну и хорошо, — пожал плечами Гинтоки.       Не то чтобы он был на стороне Шинсенгуми и правительства в целом, но ненужных жертв Саката предпочитал избегать, будь то аманто или люди.       — Опять ты за свое, — проворчал Кацура, недовольно отвернувшись.       Алые капли, стекающие с подбородка, уже образовали на ткани кимоно маленькое кровавое озеро.       — Как и ты, — невесело усмехнулся Гинтоки.       Он не собирался спорить. Он вообще ничего не собирался говорить. Саката по доброте душевной решил разобраться с раной на голове Зуры и выпроводить его за дверь, когда те самые десять минут истекут.       Сходив за аптечкой, Гинтоки вернулся к Котаро и сел на диван, случайно задев его колено своим. Не обратив на это, впрочем, никакого внимания, он придвинулся еще ближе, и убрал чужую челку. Волосы у Зуры были такие же гладкие, как и тогда, в те времена, когда все было проще и сложнее одновременно, но, если присмотреться, в них можно было заметить блеск редкой седины, и это не давало Гинтоки уйти из реальности в воспоминания.       Источником крови оказалась не большая, но глубокая рана на лбу.       — Как угораздило? — спросил Саката, просто чтобы не молчать и, как следствие, не думать о том, о чем не хочется.       — На лестнице споткнулся, пока убегал, — ответил Зура.       Даже забавно. Кацура нажил себе множество врагов, а прилетело ему от лестницы.       Гинтоки вылил антисептик на вату и осторожно дотронулся ей до раны. Кацура дернулся и отвел взгляд, словно смущаясь. Саката не должен был помогать ему ни останавливать кровь, ни скрываться от Шинсенгуми, но он помогал, потому что не мог иначе. Потому что та цепь, что их связывала, может и покрылась слоем ржавчины, но не ослабла.       — Я не просил, — сказал Кацура.       — Я знаю.       Гинтоки заклеил рану пластырем, взял полотенце, заранее смоченное теплой водой, и принялся вытирать кровь с лица Котаро. Лицо у него было красивое, утонченное, почти как у девушки, но читалась в его чертах и какая-то мужественная твердость. Не считая едва заметных мимических морщин, выглядел Кацура так же, как в юности, теперь кажущейся очень далекой. Ничего не изменилось и, сколько бы раз Гинтоки не приказывал себе не думать об этом, он все равно думал.       Сложись все иначе, он бы остался с Зурой. Нет не потому, что он красивый, это глупая причина. Однако истинная причина казалась Гинтоки еще более глупой.       Кацура был слишком близко, Саката ощущал на лице его сбившееся дыхание, от него пахло потом, кровью, адреналином и чем-то до боли родным. Зура приоткрыл губы и чуть наклонился вперед. Гинтоки тоже наклонился, бросил полотенце на пол и запустил пальцы в длинные шелковистые волосы, положил ладонь на затылок Кацуры. Он не стал бы целовать его на трезвую голову. И он не поцеловал, лишь склонил голову Котаро к своему плечу, превращая их положение в пространстве в некое подобие объятий.       Гинтоки подрастерял навык сопротивления соблазнам за последнее время, но этому соблазну он не поддался. Хотя, поцелуй он Кацуру, ничего бы страшного не случилось. Точнее, не случилось бы в краткосрочной перспективе, чего не скажешь о долгосрочной. Гинтоки знал, что если между ним и Кацурой будет то, что человечество окрестило словом «любовь», это утащит его обратно на дно. Гинтоки не мог так поступить с самим собой. Он слишком долго пытался отпустить прошлое и, наконец сделав это, не мог позволить ему снова взять контроль над настоящим.       Саката не стал ничего объяснять, был уверен, что Зура и сам понимает. Он провел рукой по его волосам пару раз и отстранился.       — В следующий раз сдам тебя Шинсенгуми, — хмыкнул Гинтоки.       — Чего до сих пор не сдал? — Кацура спросил как бы с сарказмом, но в голосе читалась печаль. — Ты же спишь с одним из них.       — А, ты про сигаретного маньяка? Ну да, но, к твоему счастью, он предпочитает не мешать личное с рабочим. Так бы я тебя давно сдал, а то бесишь уже своими внезапными визитами.       Гинтоки не был удивлен тому, что Зура знает. Наверное, он сам рассказал, когда они пили вместе, пусть и не помнил наверняка. Саката не пытался заставить Кацуру ревновать, но корыстную цель все же преследовал — хотел показать, что жизнь, его жизнь, продолжается. Если бы Зура и свою не пытался отмотать назад, то и показывать ему ничего не пришлось бы. И спать с сигаретным маньяком, как и со всеми прочими людьми, с которыми Гинтоки спал после Зуры, вполне вероятно, тоже.       Кацура опустил голову, от чего начал выглядеть еще более печальным и расстроенным.       — Гинтоки, — позвал он.       — М?       — Ты его любишь?       Захотелось рассмеяться.       — Кого? Хиджикату? Конечно, я его… Ты идиот что ли?! И вообще, любовь придумали исключительно ради того, чтобы продавать игры в жанре симулятор свиданий и романы в мягких обложках для одиноких женщин за сорок, — Гинтоки шутил, но после его интонация стала более серьезной. — Любовь странная, но есть вещи, которые я люблю. Ну там, знаешь… клубничное молоко, манга, ничегонеделанье, игровые автоматы и парфе. Люблю жизнь саму по себе, люблю настоящее, а значит и тех, кто его любит, тоже люблю.       — Чего? — переспросил Кацура, и его грусть постепенно начала превращаться в растерянность.       Признаться честно, Гинтоки и сам не до конца понял, что сказал.       — Так ты его любишь? — еще раз спросил Котаро.       — Зура, ты чем меня слушал вообще?       — Не Зура, а Кацура!       Гинтоки тяжело вздохнул.       — Мне раньше казалось, что я как лебедь, — он указал пальцем на свои волосы, — типа лебеди тоже белые. А еще я был уверен, что они создают одну пару на всю жизнь, но потом по телеку сказали, что это миф, поэтому как знать.       Кацура, очевидно, ничего не понял, но Гинтоки и не собирался ничего объяснять. Не собирался в очередной раз убеждать его оставить свои идеи по изменению страны, и просто жить эту жизнь такой, какая она есть. Он не собирался говорить о том, что когда-нибудь не будет никакой жизни вовсе и, тем более, напоминать о том, какая цена заплачена за то, что они оба все еще здесь. Это бессмысленно. Пока Зура сам не поймет, ничего не будет. Гинтоки привычки сдаваться не имел, но сейчас он действительно сделал все, что мог. Ему было искренне жаль, что не получилось, но пробовать снова он не стал.       — То есть ты выбрал его? — спросил Кацура.       Гинтоки рассмеялся безрадостно, но искренне. А что еще ему оставалось, кроме как смеяться?       Если он кого и выбрал, то самого себя. И это был тяжелый выбор. Куда проще было бы остаться с Зурой, удовлетворить его желание поцеловаться прямо сейчас, а потом вернуться в Джои и радостно убежать в закат с бомбой наперевес. Саката соврал бы самому себе, сказав, что никогда не думал об этом. Думал, конечно, но он этого не хотел. Гинтоки, возможно, любил Кацуру, но жить настоящим он любил больше. Навсегда оставив войну позади, Саката не собирался туда возвращаться. И Зуре не советовал, но тот сделал иной выбор.       Гинтоки посмотрел на свою левую руку и, постучав пальцем по несуществующим часам, сказал:       — Зура, десять минут уже прошло. Ты, кажется, должен был идти спасать своего белого монстра.       Кацура спохватился, дотронулся кончиками пальцев до пластыря на лбу, потом откинул волосы за плечи, облизал пересохшие губы. Как всегда красивый, только взгляд у него пустой.       — Еще не поздно.       Котаро произнес это как-то странно. Он будто бы просто сказал, что никуда не опаздывает, но Гинтоки уловил вопрос в его утвердительной интонации. Зура словно пытался спросить, не поздно ли. Не поздно ли все изменить, оставить Джои и идеи о революции, и принять предложение Гинтоки, которое тот сделал ему еще тогда, когда пепелище войны лишь начало остывать. А может и раньше, например тогда, когда они впервые попробовали саке и наговорили друг другу всякого.       У Сакаты имелся ответ — нет, не поздно. Если Кацура все осознает, он примет его обратно, ведь, возможно, между ним и тем мифом про лебедей действительно было что-то общее. Но если нет, то все останется как есть, и они с Гинтоки будут просто старыми друзьями, иногда пересекающимися случайным образом, что, на самом деле, тоже не так и плохо. В конце концов, пока они оба живы, всякое может быть.       — Зура, никогда не поздно, — сказал Гинтоки, мягко улыбнувшись.       Начать жизнь настоящим никогда не будет поздно. Поздно — это лучше, чем никогда.       Впрочем, Кацура посмотрел на Гинтоки, как на полного придурка, исправил прозвище на свое нормальное имя и, поблагодарив напоследок, ушел быстрым шагом.       Хотелось верить, он сделал какие-то выводы.