Потерянный кошелёк

***

      Чимину надоело ощущать безысходный страх в праздничные дни, и он, наконец, решился с этим что-то сделать. Шлейф перегара, тяжёлые удары по спине, пьяные крики — всё это как по дереву вырезалось в памяти за прошедшие семь лет. Скрыть эти рубцы у него больше не получится. В воспоминаниях были лишь крохотные отголоски душевных семейных бесед ни о чём и аромат вкусного маминого ужина, который она всегда готовила на важные даты: Чимин очень скучал по жареным овощам с рисом и бараниной. А ещё больше ему не хватало запаха маминых волос и родного женского голоса. В зимнее время от неё пахло особенно вкусно.       Почему-то именно счастливые воспоминания стали слабо держаться в его голове, стираясь временем.       После смерти матери, защищать Чимина от чудовищ под собственной кроватью больше было некому. Кто же знал, что родной отец предательски окажется ещё одним врагом, который будет морально истощать его изо дня в день. Пак терпел его, лишь потому, что тот оплачивал дорогое обучение, зарабатывал он, к удивлению, неплохо. Может, Чимин совсем немного понимал то, почему отец выбрал именно такое проявление горя, но не принимал. Свою жену отец любил, однако это не означало, что потеряв её, он должен был так по-зверски относиться к единственному сыну.       Чимин давно перестал жалеть себя. Жизнь должна продолжаться, мама бы этого хотела для него. Спустя, наверное, два года выматывающей скорби, вытянувшей из него всю энергию, он взялся за учебу, полностью погрузившись в неё с головой: совсем чуть-чуть и он бы утонул. Жертва оказалась бы напрасной, потому что всё равно не хватило пары баллов, чтобы поступить на бюджет. Он не отчаивался. Стал учиться за счёт отца, причём на отлично, начал работать, при этом, конечно же, теряя свои последние нервы, но скопил нужную сумму, чтобы оплатить последний учебный год, в который больше видеть Сонхо он был не намерен.       До Рождества оставался всего лишь месяц. Кроме Юнги ему было не к кому идти. И Чимин не страдал синдромом ублюдка, чтобы без предупреждений завалиться к единственному близкому другу с чемоданами и просто поставить перед фактом, что теперь одну комнату они делить будут вместе. Конечно, помимо Мина у Чимина достаточно тех, кто бы приютил его. Просто Юнги для него роднее. К нему тянуло, к нему хотелось стать ближе и в это же время возникало желание отдалиться, спрятаться. И, естественно, игнорируя все эти неопределённые чувства, мечущиеся как мальки в крошечной луже, отказываться Пак не стал, когда Мин сам великодушно предложил ему крышу над головой.       — Переезжай ко мне, — отпивая чай в их любимом кафетерии, тихо сказал тогда Юнги, когда Чимин ненадолго затих, завершив свою тираду насчёт очередной выходки отца, что сдуру разбил его любимую кружку. Иногда приходилось жаловаться. Держать всё в себе стало просто невыносимо. — Будет тесновато. Но, думаю, если продать огромную двуспальную кровать и взять две компактные, то уживёмся.       Что ж, за язык друга никто не тянул. Хотя, если быть честным, так-то Мин звал его к себе уже не раз. Просто именно сейчас Чимин был готов принять чужую помощь и при этом не сидеть на шее, беззаботно покачивая ногами.       Чимин не блистал красноречием, потому с его уст слетело одно единственное тихое «спасибо», а в придачу с этим шло крепкое объятие. Мин погладил по его лопаткам, разогнав по позвоночнику табун дурацких мурашек.

***

      С вещами помог Юнги, правда, машину им пришлось одолжить у Хосока.       Чимин только сейчас понял, что по-настоящему сбегал из дома, пока отец где-то снова заливал шары со своими собутыльниками. Только вот оставить записку всё равно пришлось, телефона у родителя не было: может, потерял, когда был в компании собратьев по кружку «кто посинеет первым». «Не ищи меня. Пока не протрезвеешь».       Вышло кратко, а много и не нужно для человека, затопившего в себе чувство совести спиртным. Последние слова он не планировал писать, возможно, совсем случайно решил дать последний шанс человеку, чья кровь гоняла его сердце. И этот орган, определённо, хотел жить дальше.       Юнги сказал, что Чимин молодец. И, наверное, тот прав — он сделал самый отважный шаг для себя и своего будущего. Оно ведь всё ещё может стать счастливым.       Друг поддержал неозвученные мечты, накрыв его ладонь своей горячей. В салоне машины было по-приятному тихо и тепло.       Вещи Чимина нашли своё место достаточно быстро. Некоторые из них уже давно занимали чужие полки. В этой квартире он часто проводил своё свободное время, скорее всего, так же часто, как отец спивался до невменяемого состояния. Раз в неделю точно. Бешеная собака и то спокойнее будет.       Первые дни совместного проживания были самыми уютными. Юнги уверил его, что работать с ноутбуком на кровати не так уж плохо, как может показаться, и уступил Чимину место за столом, чтобы тот понемногу начал готовиться к экзаменам. Пак спорить не стал.       Их совместные вечера проходили под плейлист Юнги, который привык слушать музыку фоном: на самом деле, ему просто было лень починить свои старые наушники или купить новые. Чимина это не отвлекало, потому не возникал. Однако обещанные две компактные кровати так и не были заказаны, а двуспальная не выставлена на продажу. Юнги не затрагивал эту тему, как и ту, в которой он по утрам стабильно обнимал его. Чимин бы списал это на то, что тот во сне к нему теснился, искал тепло, так как окно слегка пропускало холодные ветра, но ровное, беззвучное дыхание и поглаживания по его рукам, спине или волосам говорили об обратном. Друг в такие моменты не спал.       Тактильность в их дружбе зародилась однажды, может, год назад, вскоре после их знакомства на дополнительных курсах программирования. Чимин изначально был тем, кто любил выражать свою привязанность к человеку касаниями. Это привычка сохранилась с далёкого детства: ему нравилось накручивать локоны мамы на свои пальцы и просто держать её хрупкую ладонь своей, покручивая её обручальное кольцо.       С появлением близкого друга эта потребность возросла. И Юнги не стал отталкивать, он принимал все странности нового приятеля без возмущений, но первым редко мог позволить себе лезть с телячьими нежностями в ответ.       В итоге Чимин привязался ещё сильнее — настолько, что теперь чужое тепло рядом вызывало не чувство спокойствия, а тревогу, липкое беспокойство и разочарование от того, что он постепенно терял контроль над своими калейдоскопическими эмоциями. В какой-то миг он просто стал понимать, что ему мало того, что давал друг, а, попросив большее, Чимин боялся потерять всё, что сейчас было между ними. Банально, но понять его возможно. И друг не упустил из виду непривычную отрешённость в его поведении, поэтому и стал проявлять к нему больше внимания. Стало хуже.       Чимину по-прежнему хотелось быть рядом с Юнги, настолько близко, как это возможно, хотелось принимать заботу и наслаждаться касаниями друга, но как будто если он позволит себе к этому привыкнуть, то крошечная надежда, тлеющая глубоко в груди, сможет вдруг вспыхнуть и ослепить его. А совершать глупости в его планы не входило.       Юнги стал тем, кто первый предложил празднично обустроить квартиру за две недели до Рождества. Это было достаточно неожиданным решением для того, кто терпеть не мог это делать в своём родном городе, у родителей в Инчхоне. Чимин догадывался, что друг пытался его подбодрить: Сонхо смог найти свой телефон и не прекращал названивать. Нетрезвый голос отца отбил у него желание вести с ним диалог, пришлось блокировать все неизвестные звонящие номера.       — Тепло одевайся и спускайся вниз, — голос Юнги с динамика звучал немного воодушевлённо.       Данный факт поторопил Чимина отложить подготовку к скорому экзамену и безоговорочно оказаться на улице. Он немного растерялся, когда не сразу встретил Мина. Гуляя взглядом по двору, который через пару часов уже будет покрыт слоем пушистого снега, Чимин вздрогнул, когда прозвучал резкий сигнал клаксона недалеко припаркованной белой Hyundai. Это точно не машина Хосока.       — Что скажешь? — с родительской гордостью спросил Юнги, когда Чимин уселся в салон.       Пак не спешил с ответом, рассматривая потёртую в некоторых местах панель и трещину на лобовом стекле. Снаружи Пак успел заметить подбитый бампер и пару крупных царапин на двери.       — Потрёпанная, но хорошая, — честно признался.       — Она двадцать первого года, взял по хорошей цене у давнего приятеля, — тихо делился Юнги, выезжая со двора, включив дворники. Снег сразу таял на разогретой машине. Чимин не знал, куда они держали путь. — Пережила пару аварий и всё ещё на ходу. На первое время пойдёт. Решил сделать нам такой подарок к следующему году.       — Нам? — Чимин заинтересовано повернул голову, отвлекаясь от снежинок за окном.       — Да, будешь тоже пользоваться, — он быстро глянул в его сторону и вернул внимание на дорогу. — Можем по очереди подвозить друг друга на работу. У тебя же есть права.       — Есть, — зачем-то ответил он на чужое утверждение.       Чимин немного сбился с толку.       — После прогулки по бутикам оформим на тебя доверенность, — Юнги улыбнулся себе под нос. — Моё желание обустроить квартиру Рождественской поеботой ещё никуда не делось.       Долго Мин в окружении пестрящей мишуры и шумной толпы всё же не продержался: они зашли в один магазин товаров, там и остались. Запариваться и искать что-то подешевле на пару сотен вон Юнги не стал: закидывал всё подряд в корзину и Чимина заставлял делать то же самое.       Первый раз за долгие семь лет Пак ждал этого праздника с диким нетерпением. Нахлынувшие воспоминания, в которых он гулял по торговым домам с родителями, ещё когда отец знал меру, не вызывали сильной боли. Сейчас атмосфера такая же, почти как из детства. Беззаботная.       Юнги беспардонно подталкивал его вперёд, уговаривая прогуляться между стеллажей в поисках звезды на ёлку. Чимин прекрасно знал, что к той ёлке, что они уже взяли, нужное украшение шло в комплекте. Он послушно оставил Юнги одного, дабы не мешать тому выбирать ему подарок. Пак свой уже подготовил.

***

      Чимин не рассчитывал, что так скоро рискнёт вернуться в ненавистный дом. Тот больше не казался огромным, а два этажа были не так уж высоки. Облупленным временем стенам не помешала бы обновка, на которую никому нет дела.       Каждая вещь напоминала о ней, даже выложенная тропинка в сад из камней, о которые мама часто спотыкалась. Они с отцом так и не устранили проблему, на которую женщина всегда жаловалась. И именно на этой тропе болезнь матери дала о себе знать. Сейчас сад заснежен, но белое покрывало всё равно не скрывало его вновь пробудившиеся летние воспоминания.       Имей он шанс покинуть это место, сбежал бы намного раньше.       — Пойти с тобой? — Юнги встал плечом к плечу, тоже с тоской разглядывая место чужого детства.       Он бывал тут редко и в основном не по хорошему поводу. Иногда приходилось забирать Чимина, когда господин Пак был особенно неконтролируем.       — Я справлюсь, обычно в это время он спит или вовсе не дома. Это быстро.       У отца был свой неизменный график: работа, бесконечные стопки водки и пьяные посиделки с такими же как он, и сон. Но, даже живя по такому разрушающему принципу, его никто не увольнял.       Свои водительские права, к несчастью, Чимин у Юнги не нашёл, а, значит, оставил в старом кошельке у себя в комоде. Они при оформлении доверенности обошлись цифровым документом, только он совсем забыл, что вместе с правами лежала приличная заначка и мамины украшения. За ними он и пришёл.       Быстро зайти и также уйти, ничего сложного.       После побега блудного сына отец либо нарочно не поменял замок в надежде, что тот вернётся, либо просто на хмельной ум не пришла такая мысль. Внутри так же пахло домом, из которого он сбежал пару недель назад: отголоски спирта и скопившейся пыли первыми стукнули по обонянию. Было тихо, свет нигде не горел, лишь уличные фонари немного подсказывали ему направление к лестнице. Ступенек двадцать, одна из них, из-за которой он однажды повалился кубарем, была уже других. Но он помнил о ней и ловко её перешагнул, спеша в свою комнату.       Чимин пытался держать себя в руках, он не мог позволить страху взять над собой верх. Сердце билось немного быстрее обычного, потому что, как бы то ни было, всё равно волнительно. Он знал, что с ним ничего плохого не произойдёт, он не позволит этому случиться. И Юнги, который ждал его снаружи, тоже не позволит. Однако оказаться пойманным всегда вызывало в нём тревогу и приличный выброс адреналина. Как в детстве с догонялками: только Чимин больше не находился в том беззаботном возрасте, когда за ним бегали его безобидные соседские друзья. В этой реальности его может загнать в ловушку пьяный и разъярённый отец.       В комоде ничего. Фонарик на телефоне пришлось включить, но найти кошелёк так и не получалось. Чимин увлёкся, что уже перестал обращать внимание на то, что нужно быть тихим. С психу он выгреб всё со дна ящика и кинул на заправленную им две недели назад постель.       Юнги отправил ему сообщение, видимо, стал волноваться. Его нет больше десяти минут, за которые он успел просмотреть всю комнату.       — Вернулся, щенок, — нетрезвый голос отца прозвучал настолько неожиданно, что Чимин невольно замер.       В этой глухой тишине было слышно, как собственное дыхание стало учащаться, а смелости обернуться на отца не нашлось. Тот, судя по голосу, стоял у выхода из комнаты, наверняка перекрывая путь побега.       — Какой же ты неблагодарный, — пытаясь найти выключатель света, отец пьяно засмеялся. Это был не звук беспричинного веселья, как у него чаще всего происходило, больше напоминало усмешку полную искреннего разочарования и отчаяния. — Я искал тебя, хотел молить о твоём прощении, а ты оставил меня так же, как это сделала она.       Чимин зажмурился, неожиданно включённый свет ослепил его.       Он знал прекрасно, что реагировать на этот бред нет смысла. Последние годы он так и делал: не провоцировал, был тише воды, ниже травы, и это всегда его выручало. Но стоило показать свои зубы, ему тут же прилетало.       — В жизни не поверю, что ты за какие-то пару недель смог измениться, чтобы иметь право молить о прощении, — Чимин прикрыл веки, задвигав желваками. — Семь лет ты был жалким алкоголиком и им же останешься.       И в этот раз прилетело сильнее, чем обычно.       Челюсть заныла сразу, после боль стрельнула в шее и в лопнувшей губе. Судя по всему, отец был пьян недостаточно, раз умудрился так ловко развернуть его к себе и попасть точно в цель.       Чимину больно лишь физически, не впервой терпеть подобное, важно было лишь то, что на душе возродился покой, который не позволил ему совершить ошибку. Отвечать ударом на удар он не стал. Подобрав выпавший телефон с пола, он покинул комнату, которую больше ни что не преграждало.       Спускаясь, Чимин снова забыл о подлой ступеньке, но на ногах удержался.       Это была последняя капля и последний раз, когда отец поднял на него руку. Добровольно он сюда не вернётся. Плевать, что родитель продолжал вопить и звать его, слышать того больше не хотелось.       — Ты как?       Не ответив, Пак быстрым шагом настиг недоумевающего Юнги на улице и начал подталкивать его в сторону выхода с участка. Машина была припаркована снаружи.       — Выродок, живо вернулся!       Чимин даже не взглянул в сторону ругательств, открывая дверь с пассажирской стороны. Юнги вторил за ним, а после вдруг замер.       Пак хотел как можно скорее уехать, спрятать Юнги от этого цирка и больше не показывать другу эту сторону его жизни. Ему хотелось на квартиру Мина, туда, где их ждали сумки с продуктами и нелепые украшения. Захотелось в чужую постель, которая казалась роднее отчего дома, и, наконец, спрятаться в объятиях Юнги.       Мин стоял, так и не сев за руль, взгляд был устремлён на того, от кого так поспешно бежал Чимин.       — Юнги, поехали, прошу тебя, — торопил он.       Заминка друга вынудила всё-таки обернуться и вновь взглянуть в сторону дома. И именно в это мгновение Юнги сорвался обратно во двор: нагнать друга у Пака не вышло. Тот уже оказался возле его отца, которого он схватил одной рукой за ворот рабочей рубашки, а другой взял размах.       — Прости, — Юнги робко глянул на Чимина, прежде чем ударить мужчину.       Послышался болезненный стон.       От прилетевшего кулака в скулу отец повалился на сгустившийся слой снега под ногами. Тот не сразу понял, что с ним произошло, расфокусированным взглядом пытаясь ухватиться за что-то одно.       Ноги Чимина закостенели, он будто дышать перестал, уставившись на Юнги. Тот молча отобрал из рук Сонхо ключи от их семейной машины и с размаху закинул их в соседские кустарники.       — Ты что творишь, скотина?       Это впервые, когда отец обзывал кого-то ещё кроме родного сына. Юнги это не особо расстроило.       — Уберёг вас от автомобильной аварии. И, возможно, помог вставить ваши мозги на место. Хотя, — Юнги стряхнул свою руку, ноющую от неудачного столкновения с чужим лицом. — Не думаю, что это сработало.       — Погляжу, ты дохрена смелый, — мужчина сплюнул, пытаясь встать, но Юнги толкнул в его плечо, пьяная туша снова завалилась на землю. Снег под жаром тела таял быстро.       Чимин просто смотрел. Смотрел на то, что творил друг с его родным по крови человеком. И завидовал, потому что он всегда жаждал оказаться на месте Юнги и выбить всю дурь из отца собственными руками.       — Вы понимаете, что, скорее всего, сегодня в последний раз видите сына?       — К чёрту пошёл.       Мужчина сдался и раскинул руки в стороны, смотря на ночное небо.       Неужели, ему так безразличен родной ребёнок? Этот вопрос перестал волновать Чимина так сильно, как это было несколько лет назад. Теперь он просто риторический. Ему давно стало плевать на ответ. Правда, смирение пришло только сейчас.       — Господин Пак, засуньте свою гордость себе в задницу, — Юнги развернулся в сторону выхода, по пути подхватив под руку молчаливого Чимина. — И прекратите заливать горе алкоголем.       Воспользуется ли отец советом — останется загадкой.

***

      Чимин прекрасно понимал свою проблему, знал то, что он трус. И он не был удивлён собственному решению притвориться, словно ничего не произошло, и никакого порыва спрятаться в объятиях друга вовсе и не было. Так, он считал, было бы проще всем, но Юнги на этот счёт думал совсем иначе и пытался разговорить Чимина, поддержать, утешить и подлатать, несмотря на то, что ссадины незначительные: он о них забыл сразу, как получил по лицу.       В итоге Пак отнекивался тем, что всё с ним хорошо и ему в срочном порядке нужно готовиться к экзаменам. Отговорка не из лучших, потому что на сдачу сессии ему было плевать ещё тогда, когда он ответил на звонок Юнги. Наверное, его расстроило сильнее всего то, что у него не вышло отыскать мамины любимые кольца. Это единственное, что он мог бы хранить у себя в память о ней.       За украшение квартиры они так и не взялись. Мин смог всего лишь уговорить его поужинать, а сам лёг спать. И Чимину так хотелось нырнуть в чужую согретую постель, и он почти собрался это сделать, закрыв учебник, но в последнюю секунду передумал, сдержался. Юнги всегда нужно больше времени, чтобы уснуть. К счастью или к сожалению, он прогадал. Друг дождался его возвращения и молча притянул к себе, прижавшись грудью к его спине.       Чимин смиренно принял своё положение, задумываясь о том, что нужно срочно продать кровать.

***

      Экзамены оказались позади, и Пак бы не сказал, что счастлив всем этим высоким отметкам почти по каждому предмету, но он точно знал, что ощутил долгожданное облегчение. Наконец-то, можно сбросить один из беспокоивших его грузов, и начать решать проблему с выматывающей влюблённостью.       Но её так сложно избегать, когда Юнги такой. Нежный, тактильный и немного настырный с тем, чтобы его развести на душевную беседу, к которой он просто ещё не готов. И Чимин искренне хотел верить в то, что всё это время он не вёл себя как придурок.       — Ты стал каким-то неразговорчивым, — тихо подметил Юнги.       Видимо, Чимин всё-таки придурок. Он, правда, не нарочно.       Друг распутывал одну из гирлянд. Ту стоило бы аккуратно потянуть за один конец, но одно неверное движение вынудило Мина потратить на элементарную задачу больше времени, проведенное в молчании. На прослушивание привычной музыки настроения, судя по всему, у обоих не было.       Чимин в свою очередь прикреплял скрепки на ёлочные игрушки, сидя на полу у кровати. До Рождества оставалась неделя       — Извини.       Больше ему сказать было нечего. Он виноват.       — И, чтобы ты знал, меня это очень расстраивает, — Мин раздражённо вздохнул, нервно дёрнув за снова появившийся узел в проводах.       — Мне жаль, — сил не было, чтобы поднять свой взгляд. Чимина сжирала совесть, кусочек за кусочком.       — Я это говорю к тому, чтобы ты не боялся поделиться со мной тем, что тебя беспокоит, — чужой взгляд будто насквозь прожигал его макушку. Но Пак упорно не обращал на это внимания. — Тебя оскорбило то, как я поступил с твоим отцом? Если так, то давай обсудим и…       — Сонхо тут ни причём, — оборвал его Чимин. — Я благодарен тебе за то, что ты мне помог.       Послышались пластмассовые постукивания лампочек гирлянды друг об друга. У Юнги дела с ней по-прежнему плохи.       — Тогда, может, я в чём-то другом провинился?       Тишина ощутимо душила, отнимая воздух в лёгких. Пак не станет говорить правду. Не сейчас, не в скором будущем. Когда-нибудь никогда было бы лучше. Юнги не виноват в том, что Чимин не справлялся со своими тёплыми чувствами.       — Нет, ты тоже ни при чём.       Не в такой атмосфере они планировали украшать квартиру, а тупые скрепки, соскальзывающие с влажных рук, только больше раздражали. На простых петельках с веток искусственной ёлки они отпадали.       — И всё? Значит, поговорили? — узел в животе неприятно стянул органы. Тон Юнги недовольный и неудовлетворённый.       Чимин не стал ничего говорить: язык неестественно прилип к нёбу, а в носу и в глотке закололо от отчаянной попытки сдержать слёзы. Чимин давно научился их не показывать. И сейчас не стал бы.       Они так и не пришли к какому-то выводу, и это друга расстроило, достаточно сильно, чтобы весь вечер не проронить и слова. Молчание продолжилось и на следующий день.       Юнги в серьёзной обиде, и это стало очевидным, когда на утро тот не разбудил его объятиями и без привычных шуток ушёл на работу. Так прошло несколько дней, Чимин уже не помнил, когда они в последний раз нормально проводили время вместе. Друг стал возвращаться слишком поздно, на совместное развлечение настроения ни у кого не находилось. Пак пытался пару раз пойти на контакт, где-то ему тактично отказывали, а где-то они могли посмотреть какие-то фильмы, особо не контактируя друг с другом. Юнги засыпал на середине, отвернувшись лицом к стене, и не менял позу до звонка будильника.       Во сне Чимин сам тянулся к чужому теплу, а на утро его отнимали.

***

      Наступил день долгожданного Рождества, Чимин же стал сомневаться, что он по-настоящему хотел этого праздника. С самого начала дня его не было дома, Юнги тоже. Корпоратив, что решили провести именно в эту дату, никто не отменял, как и его подготовку. Работали они в одном бизнес-центре по разработке компьютерных игр, поэтому и добирались они вместе. В привычной тишине.       Мин выпустился на год раньше, в компанию его приняли ещё на втором курсе, поэтому он уже имел выгодные связи, чтобы помочь и Чимину найти заработок в одном из офисов. Теперь младший являлся техническим стажёром, работал в определённые дни, ему чаще давали отгулы в связи с теми же экзаменами, и с Юнги он мало пересекался, так как тот был в команде гейм-дизайнеров под другим руководством. Потому и корпоратив будет проходить на разных этажах.       На самом деле, Чимин не хотел никуда ехать и отмечать этот праздник в кругу едва знакомых коллег. Изначально в его планах было остаться на час и вернуться домой с Юнги, чтобы провести этот вечер вместе. Но они ничего не обговаривали. И Чимин не знал, что ему делать.       Шумные конкурсы трепали и так неспокойные нервы, спёртый воздух кружил голову и пьяные беседы навевали неимоверную скуку. Прошло два часа, и решение сбежать оказалось самым верным за сегодняшний день. Сбежал он, правда, на семь этажей выше, а в душе теплилась надежда — мельком увидеть друга. Но команда, в которой тот состоял, была значительно больше, незнакомые лица пестрили перед глазами, пока фоновый шум сильнее сбивал его с попытки найти нужного человека. Сейчас Чимину он по-особенному сильно был нужен. Но удача от него отвернулась и его желание услышано не было.       Такси оказалось ужасно дорогим: Чимин зарабатывал ещё не так много, как друг, накопивший на машину. Мысли о своих финансах его никогда не веселили, как и затяжные пробки — пешком он бы уже раза три добрался. Но на улице было жутко холодно и скользко.       Подойдя к подъезду, Пак поднял взгляд, прикрыв устало веки. Хлопья снега стали неожиданно падать с тёмного неба. Снежинки щекотали лицо, быстро таяли, вызвав слабую улыбку. Случайно вызванное погодой хорошее настроение сподвигло Чимина по-глупому высунуть язык, а когда усмехнулся с самого себя, он случайно обратил внимание на включённый свет в знакомом окне. Обернувшись, он заметил машину друга во дворе.       Догадка мгновенно стукнула по голове, хоть она и одна, но вопросов оказалось в сотню раз больше. Почему Юнги ничего не сказал? Или почему не предупредил его и не предложил поехать домой вместе? Почему не позвонил? Этих «почему» возникло бы ещё девяносто семь штук, если бы не один момент: Чимин ничего из этого не сделал сам. Он не имел право обижаться, и он понимал это, только принять было намного сложнее.       Сам виноват, а виноват, потому что трус. Поговорили бы они, он бы признался, а дальше что? Это незнание больше всего его мучило. Но прошло достаточно времени, чтобы увидеть, как Юнги ждал от него первого шага. Вдруг если он этого не сделает, то всему будет конец? Тогда какой смысл утаивать в себе эти чувства?       Пульс участился, тревога подкрадывалась незаметно. Продрогшее тело никак не отрезвляло его. Но звонок телефона привёл Чимина в чувства, чтобы снова опьянить. Сердце сделало двойное сальто назад, оттолкнувшись от лёгких и выбив воздух в морозную погоду, когда увидел чьё имя загорелось на экране.       — Ты скоро домой? — голос Юнги впервые за долгое время звучал так нежно. По родному заботливо. Будто не они с неделю играли в ненавистную молчанку.       — Что-то случилось? — вопросом на вопрос.       — Да, случилось. Чимин ужаснулся, наконец, дёрнувшись в сторону подъездной двери. Ноги, оказывается, замёрзли вместе с пальцами рук. Те его не слушались, когда искали в карманах ключи.       — Соскучился просто, — Юнги, очевидно, улыбался. Пак замер. — И думал предложить заехать за тобой пораньше, чтобы мы смогли провести этот праздник вместе. Ты же давно этого хотел. Или передумал?       — Конечно, нет, — Чимин нервно облизнул свои обветренные губы. — Не передумал.       — Это хорошо, — снова нежность и расслабленность в полюбившемся голосе. — Ты успел поесть? — Чимин отрицательно замычал, прижавшись лбом к железной двери. Он её так и не открыл. — Я приготовил нам ужин, и если я потороплюсь, то, может быть, успею тебя привезти до того как еда остынет.       — Я буду дома через три минуты.       Чимин сбросил звонок, потому что если они продолжат говорить, то он окончательно примёрзнет.       До нужно этажа он добрался быстрее обещанного времени, дверь в квартиру уже была приоткрыта. В прихожей вкусно пахло, аромат настолько знакомый, что ностальгия не могла не ударить по воспоминаниям. Юнги ждал его у порога, грызя по привычке нижнюю губу. Чимин под внимательное разглядывание друга стал снимать верхнюю одежду.       — У тебя всё хорошо? — осторожно спросил друг.       — Да.       Соврал только наполовину.       — Если бы это было правдой, то ты бы не стал возвращаться так рано.       — А ты почему дома? — кинул в ответ, защищаясь.       — Голова разболелась.       Этому поверить не сложно, Юнги в последнее время слишком перегружал себя на работе.       — А у меня просто настроения нет, — тихо пояснил Чимин, а сам мысленно молился, чтобы на этом их диалог, идущий совсем не в то русло, закончился. Сейчас не время, чтобы думать о плохом и переживать, ковыряя непонятные чувства.       — Что послужило причиной?       Молитвы вновь не были услышаны.       — Ничего. Само по себе так.       — Ты снова отмалчиваешься, — тут же печально подметил Юнги, вздохнув. Сдался. Правда, облегчения как такового Чимина не настигло. — Пойдём за стол.       Юнги затих, он больше не казался дружелюбным, как это было при их общении по звонку, и ушёл в себя, пока накладывал им ужин. Чимин успел быстро принять душ, чтобы вернуться и помочь, но ему жестом указали, что и без него справятся. Безразличие на чужом лице пугало Пака больше всего. Друг снова огорчён.       Чимин прекрасно понимал Юнги, он бы тоже на чужом месте дико расстроился, если бы Мин стал отстраняться от него. Но не может он ничего с собой поделать, через себя было ужасно сложно переступить. Даже если они поговорят, если Пак решится сказать хоть что-нибудь в своё оправдание, пускай он даже соврёт, это всё равно ни к чему хорошему их не приведёт. Конечно, на время Юнги ему поверит: поверит ему, если услышит, что таким говнюком стал, только потому, что на работе проблемы или мысли об отце покоя всё никак не дают. На какой-то срок Чимин бы показал, что полностью доверяет своему другу, даст то, чего от него хотели, соврав не только близкому другу, но и обманув самого себя.       Потому скрывать свою влюблённость, которую он в силе ещё контролировать, было бы проще, хотя это уже было под большим сомнением. Так хотя бы совесть будет на тон светлее, ведь если не договорить правду — не значит солгать. У каждого есть свои секреты.       Но какой от этого толк, если Юнги ждал от него искреннего пояснения его отстранённости. Чимин оттягивал неизбежное.       — Приятного аппетита.       Пак не заметил как перед ним оказалась тарелка с жареными овощами, рисом и сочной бараниной. Где-то недалеко были миски с другими закусками, только именно аромат основного блюда неожиданно накрыл детскими воспоминаниями, как тёплое одеяло.       Из-за излишних переживаний, блужданий по собственным мыслям он не особо разобрался в ароматах, что витали в квартире, как только переступил порог. Но всё было таким родным. Пахло ещё мандаринами и какой-то пряностью, корицей и имбирём. В духовке на противне лежали готовые печенья; негромко шумел электрический чайник. Ароматный цитрусовый чай, который благоухал, будучи ещё в сухом состоянии, ждал своего момента, когда его заварят. Пахло детством и бывшим домом.       Чимин за пару месяцев до Рождества рассказывал Юнги как скучал по всему этому. Друг помнил.       Пока он находился на прогулке в своей памяти, Мин начал трапезу без него, глядя только себе в тарелку. Сердце, вместо того чтобы насладиться вечером, очередной раз заныло. Аппетита не было, это вызывало желание разрыдаться в голос. Хотелось обнять старшего, снова извиниться, лишь бы тот не расстраивался из-за влюблённого в него придурка. Юнги не заслуживал недосказанности.       Мин ему всё дал, начиная от поддержки, заботы, крыши над головой, он подарил надежду и новогоднее настроение, которое по одному мгновению куда-то испарилось. А Чимин в ответ плюнул в душу.       Кнопка от чайника щёлкнула, и перед носом уже оказалась кружка с ароматным напитком. Кружка, которой у Юнги никогда не было. Цвет схож с той, что однажды разбил его отец. Маленький бант, который он не сразу заметил, был прилеплен к нагретой керамике.       Чимин из последних сил пытался держаться, но в глазах стало предательски плыть. Перед носом всё замылилось.       — Ты толком не притронулся к еде, — Юнги с одним из имбирных печений вернулся на своё место. Он уже поужинал.       — А, да, задумался просто, — Чимин шмыгнул носом и, крепче взявшись за палочки, стал заталкивать в себя порцию за порцией.       Он так долго держался, чтобы в итоге начать унизительно наматывать сопли на кулак. Ощутив любимый вкус специй на языке и снова прокрутив мысль о том, что Юнги для него сегодня готовил праздничный ужин, он зажмурился. Его глаза скрылись под влажной чёлкой. Мин и раньше угощал его своей стряпнёй, но сейчас было всё так по-особенному.       — Эй, Чимин.       Господи, только не эта нежность в голосе, не это переживание Юнги за человека, не способного ответить за свои действия.       — Правда, очень вкусно, — Пак бездумно закивал, едва прожёвывая то, что успел в себя затолкать.       Дышать стало нечем, нос заложило, перед глазами всё та же пелена, за которой он не сразу увидел то, как Юнги двинулся в его сторону. Чимина это сильнее напугало. Ему не нужна жалость, и во избежание её он захотел отвлечь друга от собственного состояния, в объятия которого Пак добровольно кинулся сам. Но сделал лишь только хуже.       — Спасибо за подарок, — затараторил он, быстро заморгав. — Я сейчас свой принесу.       Его действия сумбурны, он почти задыхался, ему катастрофически не хватало воздуха, а во рту непережёванная еда и сухость. Последнее, что пришло на ум, это поспешно встать и, перед тем как сбежать, схватиться за подаренную кружку и хлебнуть безумно горячего чая. Юнги подлетел слишком поздно, чтобы его остановить.       Рот вместе с бедром прожгла боль, как и немного на груди, но больнее всего было услышать лязг керамики об кухонный кафель. Чимин завис, мысленно считая осколки. И не понять — осколки своего сердца или разбитого подарка.       — Что с тобой происходит? — Юнги потянулся к его плечу.       Чимин не дал ему себя коснуться, так и не позволив тому заглянуть в свои раскрасневшиеся глаза. Веки больше не сдерживали слёз.       — Извини.       И покинул комнату с этим ненавистным словом для друга.       В отражении зеркала на него смотрел жалкий человек, потерянный в лабиринте собственных чувств. Лицо испуганное, словно он бежал от смерти, а не от жалости к самому себе. Выглядел просто отвратительно: сырость под глазами уже была очевидна; губы красные, наверное, из-за чая и жирные от жареного мяса, что он так по-свински в себя затолкал; рот изнутри жгло от ожога. Вкус когда-то любимой еды усилил тошноту.       Он умылся почти с головой, наспех почистил зубы, ещё больше раздражая слизистую мятой, пока буря из мыслей сильнее разгонялась в его пульсирующей голове. Слёзы не прекращали бежать, но он их не чувствовал. Если бы вместе с ними ещё не чувствовать и то, что разрасталось сорняками в груди, тогда бы всего этого и не было. Тогда он никогда не поступил бы так с Юнги.       — Если ты планируешь и дальше бегать от меня, — Чимин вздрогнул. Судя по всему, забыл закрыть дверь. — То мне придётся задуматься о том, стоит ли мне вообще пытаться идти на контакт.       Безжалостно и прямо в лицо, пусть и через отражение в зеркале. Мин был не из тех, у кого резиновое терпение. За всё время их дружбы Чимину не приходилось его испытывать, до сегодняшнего момента.       — Мне… мне нужно время.       Юнги тяжело вздохнул, сложив руки на груди. Он неторопливо зашёл вглубь маленькой комнаты и присел на край стиральной машинки.       — Сколько? Ещё день? Или месяц? Год?       — Я не знаю.       В четырёх стенах небольшой квадратуры повисла тишина. Чимин бы мог спрятаться, но если он снова решится на это, то ему не будет прощения. И дело в прощении самого себя.       — Я очень стараюсь понять тебя, — искренне послышалось за спиной. — И я могу подождать, если тебе это так нужно. Правда, не могу обещать, буду ли я с тобой так же искренен, ведь если я чувствую, как ты закрываешься от меня, то меня тянет сделать то же самое в ответ.       Юнги больше не смотрел на него. Как будто Чимин перестал заслуживать его внимание. От такой мысли захотелось выдрать все волосы на голове.       — Возможно, чем больше я стану ждать, тем стремительнее будет пропадать моё желание делиться своими проблемами с тобой. А обсуждать нелепые темы, делая вид, словно между нами всё хорошо, я не хочу, — он помассировал переносицу. Наверное, мигрень друга обострилась. — Я не пытаюсь запугать тебя или как-то подтолкнуть к тому, к чему ты ещё не готов. Просто говорю, чтобы ты знал о последствиях.       Юнги предупреждал его о том, что, скорее всего, Чимина будут игнорировать. Будут через силу с ним общаться, не имея при этом никакого желания контактировать с ним из-за неподвластной обиды.       — Почему тебя так задевает моё молчание? — Чимин сглотнул, кожа на нёбе стала шероховатой от ожога.       — Наверное, потому что ты мой единственный близкий друг, — это было сказано не в упрёк. Но последнее слово встало перед Чимином как препятствие, вновь напомнив ему, почему он всё это время не рисковал. — Мне важно знать о том, что тебя тревожит, чтобы я смог вовремя тебе помочь.       Пак мысленно усмехнулся.       — В моей ситуации мне мало что поможет, — он склонил голову, оперевшись руками о бортики прохладной раковины.       С самого начала, как только пришло осознание своих чувств, Чимин мог бы скрыться от них, найти замену, отвлечься на кого-то другого, а не, наоборот, бежать навстречу заботы друга. Если бы только он тогда этого захотел. Сейчас уже слишком поздно.       — Может быть и мало, но это ещё не значит, что шансов вообще нет, — Юнги, видимо, не терял веру в него. — Ты ведь знаешь, ради тебя я на многое готов.       Громкое заявление, но насколько оно правдиво? На что же именно готов пойти Юнги ради какого-то друга? Вечность будет ждать чужой решимости? Или полюбит его в ответ? Чимин рассматривал вариант с взаимностью, но он настолько невелик, оттого ему и было страшно. Либо Мин просто формальностями разбрасывался. А Паку ведь ничто не мешает спросить напрямую, кроме никчёмной трусости. Оставалось снова только гадать, искать второе дно, чтобы в итоге всё равно не сдвинуться с места.       — Твои слова, — он начал злиться на самого себя. — Они только сильнее меня в тупик заводят.       Пак ссутулился, будто его вот-вот стошнит от всего на него навалившегося. Изнутри тело пекло от ярости.       Юнги выпрямился и его резкие действия уже дали понять, что терпение, наконец, лопнуло.       — Уж извини, мысли читать не умею, чтобы быть в курсе, что мне говорить для твоего утешения, — тихо, но достаточно серьёзно. Юнги его агрессивный настрой принял на свой счёт. — Удачи разобраться в себе.       Мин направился к выходу. Он окончательно сдался, собрался оставить Чимина в покое. Только это совсем не та дружелюбная нота, на которой стоило бы остановиться. Ощущение такое, что сейчас настанет конец всему. Конечно, Юнги бы так не поступил, он бы дал шанс выговориться, когда придёт время, но сейчас поток недобрых мыслей Чимина подтолкнули его на то, чтобы ухватится за кроху неразумной храбрости.       Чимин толкнул друга обратно на место и неожиданно для самого себя прижался к напряжённому, источающему жар телу. Он, оказывается, до сих пор не согрелся, а всё, что было необходимо для него, это вновь прикоснуться к Юнги. Его ладони вдруг требовательно обняли шею напротив, а пальцы зарылись в отросшие волосы на чужом затылке.       Чимин не получил сопротивления, не видел осуждения в родных глазах. Мин был не удивлён этому порыву, будто давно был готов к нему. И эта надежда с размером песчинки накрыла Чимина с головой.       Он сделал шаг вперёд, чтобы оказаться друг к другу ещё плотнее и потянуться к немного приоткрытым губам. Его трезвый разум, затерянный где-то в хаотичных мыслях, вопил ему остановиться, но он его напрочь игнорировал, и почти сделал то, что требовало сердце.       Но Юнги в миллиметре от его губ дёрнулся так, будто по чувствительной коже щёлкнул ток.       Чимина как будто опять кипятком ошпарило. Ему не дали отстраниться. Юнги мягко положил ему на бока руки, слегка сжав их.       — Даже сейчас ты снова пытаешься избежать разговора, — тихо заговорил друг. Пак судорожно выдохнул и вдруг, сдавшись, уткнулся своим лбом в чужой. Его веки прикрылись, а ресницы на них завибрировали от внутренних усилий сдержать в себе вырывающуюся наружу панику. — Считаешь, что если поцелуешь, мне это всё объяснит?       С каждым сказанным словом голос Юнги звучал тише, будто нарочно вынуждал прислушаться, чтобы позволить быть к себе ещё ближе.       В этот раз не отвертеться.       — Я устал, — начал Чимин, отпустив поводок своему желанию. Его невесомые поцелуи коснулись выбритой щеки друга. Он давно жаждал это сделать, каждый чёртовый раз, разглядывая спящее лицо Юнги, он сдерживал себя как мог. И после пробуждения этот голод чаще всего никуда не девался. Он никогда не использовал уязвимое состояние друга, потому что обманывать себя больше уже не хотелось. Сейчас Юнги бодр и трезв, сейчас его не оттолкнули. Чимин видел очередную надежду в чужой робости. — Я, блять, так устал от этих чувств к тебе.       Юнги прикрыл глаза, его руки на боках продолжали мягко поглаживать Чимина.       — Что тебя в них не устраивает? — шёпотом.       — То, что я конченый трус, чтобы в них признаться.       С каждым слетевшим с уст словом, Пак лишь смелел, и его движения губ на чужом лице тоже. Осторожные поцелуи спускались ниже: Юнги склонил голову в бок, доверив ему свою шею. Паку казалось, что собственное сознание отключится в любой момент. Ему от внезапно проявившейся храбрости страшно меньше не стало. Но Юнги реагировал на его касания. Всё происходящее с ним сейчас ощущалось грёбаным миражом.       — Знаю, идея жить с тобой, с самого начала была глупым решением, — пожаловался Чимин и уткнулся носом под аккуратным ухом.       Его пальцы на затылке друга сжались крепче. Сердце понемногу сбавляло темп, и руки больше не дрожали, наверное, всё потому что от Юнги веяло спокойствием. А ещё от него пахло печеньем.       — Но если ты рядом, то мне так комфортно, что когда представилась возможность находиться в этом состоянии чуточку дольше, то я решил больше не отказываться, — чем дольше Мин молчал, тем больше лился поток неозвученных мыслей. — Мне просто хорошо с тобой настолько, что в какой-то момент в каждом твоём прикосновении я стал ощущать мнимую взаимность. И это испугало меня так, чтобы начать держать дистанцию, — он потёрся носом о нежную кожу шеи. В рёбрах тут же затрещало от бунтующих чувств. — Прости за это. И прости, что в каком-то роде использовал тебя.       Юнги перестал его поглаживать, словно не двигался вовсе и не дышал. От этого осознания стало одиноко и холодно. Страх вновь постепенно стал набирать обороты, чтобы в ход пустить и приевшуюся на вкус панику.       — Хоть я и немного высказался, мне действительно стало легче, — ладонь Чимина заскользила по чужим лопаткам в попытках вызвать снова какую-нибудь реакцию чужого тела, пока другая находилась в растрёпанных локонах. Спина Юнги напряжена. Это беспокоило. — Но твоё молчание ощущается тяжелее.       Какие-то долгие секунды ему не отвечали, и только после Юнги шумно вздохнул, зашептав:       — Теперь понимаешь, каково мне было?       Внутри Чимина словно всё оборвалось.       Как это понимать? Почему это прозвучало как что-то, за чем последует ещё один упрёк? Вероятность, что Юнги воспользуется его состоянием, дабы поиздеваться и насолить в ответ, крайне мала. Но это ещё не значило, что её нет вовсе. Ведь Юнги продолжал держать его в объятиях, позволял себя касаться в уязвимых местах, этим самым заставляя верить в то, что взаимности всё-таки быть.       Если же это такая поддержка, то Чимину она не нужна. Жалость не нужна. И подачки в виде временной покорности — тоже. Он бы предпочёл остаться отвергнутым в холоде без объятий тёплых рук, чем получить эту ласку, чтобы после оказаться всё равно отвергнутым.       Пак резко отстранился, Юнги не думал его отпускать, придерживая за поясницу.       — Мстишь? — спросил Чимин, нахмурившись. — Потому что если это так, то пошёл ты нахуй.       — Чимин.       Из-за вспыхнувшего разочарования он словно перестал слышать.       — А позволяешь так себя касаться тоже, чтобы подразнить? — он начал активнее выбираться из чужих рук, которые стали пытаться его удержать на месте. — Или это такое дружеское утешение?       — Не неси бред, — хмуро возмутился Юнги, обхватив его лицо сухими ладонями.       Если бы не этот добрый взгляд, Чимин бы точно сбежал. Но сейчас он напротив даже тонул в этих глазах. Так давно он в них не заглядывал.       Его руки на чужой груди ощущали то, как колотилось чужое сердце. Наверняка из-за очередного приступа обиды на Чимина. Но Пак пытался контролировать себя и свои слова, он не хотел обвинять друга. Лишь озвучил вопросы, на которые страшно было получить ответы.       — Ты не должен был подпускать к себе, — из груди вырывался судорожный выдох. — Если не собирался ответить взаимностью на моё признание.       — А с чего ты взял, что я не готов принять твои чувства? — шёпотом.       По его скуле нежно погладили большим пальцем.       Слова друга сильно ударили под дых. Чимину казалось, он не перенесёт этого. Сейчас Юнги так много, что очень страшно всё потерять.       Пак не выдержал чужого взгляда и спрятал лицо в тёплой шее напротив. Его внезапно прижали к себе крепче.       — Мне тоже комфортно с тобой. Всегда было, — заговорил Юнги в его макушку. Чимин был уверен, что всех своих бабочек в животе приручил, но те стали ему неподвластны. — Поначалу я долго привыкал к твоей тактильности, думал, это твой стиль общения, который почему-то на других не распространялся. Но потом стал догадываться о твоей симпатии ко мне. Хотя я точно не был в этом уверен. Потому что после ты сильно отстранился. А я стал скучать. Поэтому я решился делать первые шаги, чтобы вернуть всё как было. Сам стал больше касаться тебя, и ты отвечал мне, но больше не с тем энтузиазмом как раньше.       Мин ненадолго задумался, чтобы собраться с мыслями, и вновь продолжил неторопливо делиться накопившимся. Чимин не заметил, как в какой-то момент сильно заслушался. Будто ему читали незнакомый рассказ из книжки, а не делились с ним чем-то сокровенным.       — Тогда, наверное, предположения о твоей влюблённости сами собой отпали. И я стал волноваться за тебя, решив, что у тебя проблемы в семье, о которых ты не можешь сказать мне. Звал к себе жить, выводил чаще на прогулки, чтобы ты меньше находился в компании отца, постарался выбить для тебя место в игровом центре. Хотя бы методом угадывания я хотел предоставить тебе свою помощь. Да, ты её не просил, но я не мог сделать иначе, когда ты, как последний говнюк, молчишь.       Чимин очередной раз не удержался, чтобы не просипеть привычное ему слово «прости».       — Прекрати, — Юнги сжал его в своих объятиях сильнее, заскользив ладонью с поясницы к лопаткам. — Это мне нужно извиняться перед тобой. Потому что по итогу, пытаясь вернуть всё как было между нами, у меня самого стали появляться нежные чувства к тебе, — сердце пропустило несколько ударов. Чимин не веря зажмурился, ненароком сжав кулак вместе с чужими волосами. Юнги это мало волновало. — Наверное, я их ощутил, когда впервые забрал тебя, измученного отцом, к себе на ночь. Несмотря на то, что в тот вечер Сонхо поднял на тебя руку, ты улыбался мне, продолжал шутить и делал всё, чтобы отвлечь меня от того факта, что у тебя на душе полная задница. Тогда что-то во мне переклинило, сердце пиздец заныло, потому что в нём ещё никогда не возникало столько чувств за раз. С того дня желание сделать тебя искренне счастливым так никуда и не подевалось, — Юнги вздохнул, пока Чимин вовсе не дышал. — И если бы я не ушёл с головой в решение твоих проблем, придуманных мною же, я бы давно признался первым. Снял бы с тебя этот груз и не сделал тебе ещё больнее, — он замолк, прижавшись губами к его сырой макушке. Чимин чувствовал, как в нём, словно сильнейший отлив перед цунами, пропали все мысли. Последствия приливной волны могут быть разрушительными. — Сегодня я вспылил, вынудил тебя неприятными словами рассказать о своей симпатии. Поэтому, пожалуйста, прости меня за…       А волна накрыла сильно.       Юнги затих, потому что с чужим языком во рту говорить было немного неудобно.       Разумно ли Чимин закончил их диалог? Скорее всего, нет. Потому что самому многое ещё хотелось сказать вдобавок, например, что ему всегда было откровенно плевать на его взаимоотношения с отцом: разногласия с Сонхо у него никогда не вызывали печальных мыслей. Он ко всем бытовым проблемам относился просто, и если возникали трудности, в учёбе, по работе, в семье, без разницы, он их решал: да, не сразу, да с помощью друзей, но решал. Юнги слишком близко к сердцу принял его заботы на себя, когда у Чимина самая настоящая проблема был сам Мин. И с одной проблемой он как раз-таки не справился. Лишь запутал себя в липкой паутине и потянул за собой друга. Юнги в очередной раз вмешался.       Однако главное было одно — он услышал всё то, что ему сейчас было нужно.       Пёк каждый сантиметр кожи, тело невероятно горело, жаждало, чтобы его коснулись, погладили, поцеловали. С уст сорвалось задушенное мычание, когда Юнги с тем же рвением стал ему отвечать.       Руки Чимина не слушались, они ласкали всё то, что попадалось ему на пути: скулы Юнги, маленькие уши, шею, а особенно не повезло волосам, которые теперь топорщились по сторонам. Наконец-то он мог насладиться этим человеком, его кожей, вкусом и запахом. И Мин позволял ему, снова подставляя свою шею для хаотичных поцелуев, что плавно перетекли на линию челюсти, а после вернулись наверх, к прикрытым векам. Чимин не сдерживал себя, жадно мыча. Ему даже так было мало, что дурно. И Юнги не протестовал, когда с него стали жадно стягивать домашнюю футболку.       Пак разглядывал его так, словно спустя долгие годы поисков отыскал свой клад, из-за которого не мог спать ночами. Ладони легли на широкие обнажённые плечи, одно из них Чимин, облизнувшись, поцеловал, потом снова и снова, всё ниже и ниже, добираясь губами до ключиц и солнечного сплетения. Юнги тяжело выдохнул, когда горячий рот осмелился накрыть его сосок и мягко прикусить. Чимина не прерывали, только поощряли, мягко поглаживая по голове.       Каждое движение собственного языка по чужой коже вызывало бы дискомфорт, если бы Паку не так всё равно на это. Он больше не чувствовал боли от нелепого ожога, и на душе её тоже больше не было.       Губы снова оказались друг напротив друга, их контур стал понемногу плыть. Чимин дышал прерывисто, а Юнги ловил его дыхание.       Ванная комната освещалась двумя лампочками, достаточно тускло, как и во всей квартире: Мину нравилось, когда сам Чимин предпочитал больше холодный свет. Но сейчас жаловаться не хотелось, словно в такой атмосфере было не так заметно то, как он стал плавно потираться своим пахом о чужой или то, как параллельно с этим пальцы начали осторожно подбираться к поясу чужих трико. Юнги опустил взгляд туда, где Чимин пытался распутать шнурок. Пак следил за каждой реакцией друга и не спешил, чтобы не спугнуть.       Он хотел этого. Хотел продолжения, несмотря на то, где они находились, в каком состоянии его футболка с пятном от чая и как выглядело его лицо после лёгкой истерики. Он забил на то, что, возможно, они слишком спешили. Но Юнги уже твёрдый, и Чимин тоже, они оба сейчас желали стать друг к другу ближе, чем есть.       Пальцы наконец расслабили шнурок на поясе и сразу плавно нырнули под нижнее белье. Кожа горячая, нежная. Мин не сдержался и толкнулся бёдрами навстречу руке, скрыв своё смущение в поцелуе. Обхватив чужой член, Чимин возбуждённо выдохнул.       Ему всё ещё мало. Нужно, чтобы была кожа к коже, чтобы Юнги чаще баловал его касаниями и не молчал. Сказал бы хоть что-нибудь. А лучше бы остановил, если между ними стало всё слишком быстро развиваться. Подброшенные кости будто заставили их оказаться на шесть шагов впереди, а следующий неудачный бросок может вернуть их обратно, дальше того места, с которого они начали.       — Ты можешь остановить меня в любой момент, — кисть в чужом белье двигалась рвано из-за неудобства, однако Юнги этого было достаточно, чтобы пару раз содрогнуться с немо раскрытым ртом.       Чимин присосался к призывно раскрытой шее друга. Свободная ладонь с обнажённой поясницы заползла под резинку трико, немного припуская. Юнги всё же слабо застонал: такой прекрасный звук. Головка, которую активно ласкали, по-видимому, стала слишком чувствительной.       — А как далеко ты планируешь зайти? — Юнги собрался мыслями, чтобы приступить доставлять удовольствие в ответ. Он освободил пах Чимина от шорт, а следом и от слегка намокшего белья.       Мурашки накрыли волной всё тело, когда их возбуждения, наконец-то, столкнулись друг с другом. Пак позволил себе расслабиться в чужих объятиях, отдал дело в чужие руки и обнял друга за плечи. Тот стал двигаться, тереться об него, проезжаясь членом по недавно бритому лобку. Суховато. Но так хорошо.       Юнги прижался губами к его плечу. Когда не ощутил тепла гладкой кожи, то тут же стянул одежду с послушного тела. В груди Чимина бурлило от приятного осознания, что Мин с ним нежен. Что друг разделял с ним все эти эмоции. Чимин совсем забыл, что ему буквально десять минут назад тоже признались во влюблённости. Забыл, как и то, что от него всё ещё ждали ответ.       — Не знаю, — голова откинулась назад, а рот распахнулся. Юнги одной рукой стал надрачивать сразу им обоим. Большой палец пытался размазать их предсемя по стволам, для лучшего скольжения. Всё ещё недостаточно. — Я хочу, чтобы мы сделали это, — зашептал он.       — Что сделали? — дразнил. Юнги прикусил его подбородок, толкнувшись в свой кулак. Чимин сжал веки.       — Потрахались, — томно выдохнул он. — Но, мне кажется, как бы сильно я этого ни желал, нам не стоит торопиться так сильно, — слова шли нескладно, с обрывками и с возбуждёнными вздохами. — Хочу, чтобы этот вечер прошёл правильно.       Чимин ещё как следует не отблагодарил Юнги за ужин, которым так и не успел полностью насладиться. На кухне его ждали овощи с рисом и мясом, ароматный чай с печеньем и разбитый подарок. Может быть, Юнги его уже собрал и выкинул. До сих пор вина скребла его изнутри. От этих переживаний его отвлекли.       Свободная рука Юнги блуждала по его телу и случайно нарвалась на обожжённое бедро. Чимин совсем про него забыл и резко шикнул напротив раскрасневшихся губ. Друг извиняюще клюнул ему в нос, погладил раздражённую кожу, вернув ладонь ему на талию. Мышцы живота начали чаще сокращаться. Он был близок. А как ему удавалось в целом излагать мысли, он сам понятия не имел.       — Если я отсосу тебе, вечер от этого не испортится?       Чимин не был к этому готов, он не рассчитывал, что друг намерен с ним сблизиться настолько, делая такие смелые шаги, на которые сам не смог решиться. Он боялся навязываться, не хотел, чтобы Юнги почувствовал себя сегодня использованным.       Но сам от предложения не отказался, что не скажешь о его затёкших ногах.       Юнги на коленях, придерживающий его уставшие ноги, и с членом между распухших губ был особенно завораживающим. Чимин не верил происходящему.       Задница успела привыкнуть к прохладному корпусу стиральной машины, на которую его усадили и бесстрашно раздвинули бёдра. Одно из них слабо ныло, и друг помнил об этом, был осторожным. Сосал не спеша и брал не глубоко, но этого было достаточно. Чимин выгибался навстречу ласке, перебирая пальцами локоны друга.       Пак случайно толкнулся слишком сильно. Юнги подавился.       — Прости… прости, — он дышал тяжело, друг ничем от него не отличался.       — Ничего, — прошептал Юнги и следом добил Чимина до шума в ушах.       Друг подловил языком собственную вязкую слюну, свисающую с головки, мягко её облизал и вдруг спустился ниже, сделав тоже самое с напряжёнными яйцами. В этот прекрасный миг пара пальцев пробралась между ягодиц и ненавязчиво погладила сжимающееся сухое отверстие.       Комната словно схлопнулась, избавишься от кислорода. Но Чимин не дал себе кончить, хотя он был близок излиться на добровольно подставленное лицо. Но не позволил себе этого. Он хотел вернуться в объятия друга, снова обласкать широкие плечи и горячую ароматную кожу. И вернулся.       Юнги сделал его немного влажным, поэтому их возбуждения стали скользить друг по другу легче. Движения бёдер были хаотичны и небрежны, мышцы сокращались, почти вызывая судорогу, но они упорно игнорировали неудобства, стремясь к желанной разрядке.       Первые секунды были особенно сладкими.       Чимин кончил раньше, и успевал сцеловывать предоргазменные вздохи Юнги с его губ, пока сам продолжал толкаться между ног, размазывая всё то, что вышло из него. Наслаждение вскоре накрыло и Юнги.

***

      Рождество прошло, Чимин в тот вечер нормально поужинал в компании друга, так как аппетит накрыл с головой, подарил свой подарок и получил в благодарность порцию мягких поцелуев. Несмотря на всё, праздничный вечер в итоге задался. Как он и мечтал, хотя даже лучше того, что он воображал. Потому раньше фантазии о близости с Юнги Чимин сразу отмахивался, словно от назойливых мошек, как только те начинали его дразнить.       А время шло, Чимин больше не сдерживал себя. Теперь же у него появился шанс дразнить Юнги, он его обнимал до возмущённого кряхтения, целовал, кусал, что тот обижено шипел, и щипал за задницу, пока друг готовил на кухне. Мин в стороне не оставался, мстил. Эти игры заходили дальше веселья. И с каждой прожитой неделей вместе они исследовали друг друга, ласкали в тех местах, где никогда и никто их не трогал, не касался, не гладил и не целовал. Но они не планировали спешить с самым главным.       Что у Чимина, что у Юнги последние отношения были так давно, что сейчас всё казалось чем-то новым. Они осторожничали и часто говорили по душам. Паку было больше нечего скрывать.       Чимин впервые за долгое время ощущал себя свободным, свободным от чувств, которым он так долго не позволял выбраться наружу. Теперь ему легко: на душе, в мыслях, в теле. Юнги не меньше его был удовлетворён. Друг стал ещё более чутким, и Чимин был готов проявлять заботу в ответ. По правде говоря, он ещё полностью не привык к тому, что Юнги принадлежал ему. Хотя уже прошла пара месяцев. Когда нет проблем и когда находится долгожданное счастье и умиротворение, время летело словно со скоростью света.       — Ещё раз оставишь кружку у моего ноутбука, выселю, — с возмущением зашёл друг на кухню.       Чимин заулыбался, пока крошил овощи для салата, и его губы растянулись ещё шире, когда Юнги ущипнул его за задницу. Тот встал у раковины, чтобы сполоснуть кружку, которую Мин ему подарил, а вместе с этим и накопленную во время готовки посуду.       Претензия друга резонна, потому что кое-кто уже опрокидывал чай на любимую технику. В целом они редко ругались из-за бытовой жизни.       — Жопу ставлю, что не сделаешь этого, — по привычке стал спорить Чимин, не отвлекаясь от дела.       — Это ты меня так поторапливаешь тебя трахнуть?       — Да иди ты в… нахуй.       — Хоть сейчас.       Чимин, рассмеявшись, успел отложить нож в сторону, когда друг притянул его к себе за резинку шорт и припустил их. Попытки Юнги схватить его за яйца оказались неудачными. Их прервал неожиданный дверной звонок.       Мышцы щёк болели от улыбки. Раньше это явление для Чимина было крайней редкостью, а с момента их первого поцелуя оно проявлялось в нём почти каждый день. Говорил ли он, что он счастлив? Наверное, больше сотни раз у себя в мыслях. Юнги причина всему.       — Чимин, это к тебе, — послышалось с прихожей, голос Юнги был напряжённым. И в одну секунду что-то неприятное и такое знакомое как рецидив образовалось в районе груди.       Вытирая руки о полотенце, он вышел из кухни, замер.       — Как ты нашёл меня?       — Связи на работе помогли.       Сонхо изменился, стал выглядеть на пару лет моложе и свежее, и вид был впервые за всё время опрятным. Сейчас он похож на мужчину, которого раньше Чимин с теплотой называл «папой». По привычке, младший Пак принюхался. Признака перегара не учуял, только если какой-то новый одеколон.       — Мило, а теперь можешь пойти и налакаться так, чтобы этот адрес напрочь вылетел из головы.       Мужчина виновато поджал губы. Чимин никогда её не видел на чужом лице: вину за всё, что сделал и не сделал для родного сына. Такое чувство, что он бы предпочёл больше не видеть этого человека, забыть и жить дальше, не думая о том, как восстановить отношения с тем, кто сам их рушил в течение семи бесконечных по ощущениям лет. Побои, крики, моральное истязание никогда не высечь из памяти. Благо, Чимин научился с этим жить, но прощать не готов.       — Сынок, — Чимин сдержался, чтобы не сморщить нос в отвращении. — Я пришёл поговорить. Извиниться, — повисла тишина. — Могу войти?       Юнги не мешал им, внимательно следя за реакцией младшего. Чимин знал, друг за него беспокоился, он даже встал к нему ближе, невесомо согревая жаром своего тела. Конец февраля был прохладным. Из подъезда сквозило, пропуская холод через раскрытую дверь. Незваный гость стоял у порога.       Мин его молчание счёл как согласие пропустить отца в квартиру, поэтому отступил на шаг назад, освобождая место для Сонхо, и стал искать вешалку для пальто в шкафу у прихожей.       Чимин мягко остановил друга, взяв за локоть.       — Не сегодня.       Задумавшись, Сонхо кивнул сам себе.       — То есть ты не против поговорить? — Чимин нехотя кивнул.       Как бы ни хотелось иначе, он понимал, что отказываться от отца не стоило бы. Возможно, в скором будущем он будет поддерживать связь, если тот, действительно, готов ради него измениться, будет общаться, ради приличия интересоваться делами, как это делают в других семьях, но не прощать. Не так быстро.       — Спасибо, — облегчённо вздохнув, искренне сказал мужчина. Отец потянулся к внутреннему карману. — Скорее всего, в прошлый раз ты искал это. Её обручальное кольцо я положил к остальным.       Чимин думал, что больше никогда не найдёт свой старый кошелёк. Он без слов принял его из чужих рук. Растопил ли этот жест его сердце? Он сомневался. Совсем немного благодарен, не более.       — Позвони, как появится возможность увидеться снова.       Дверь тихо закрылась.       Открыв кошелёк, первое, что он увидел, водительские права и небольшую семейную фотографию. Он слабо улыбнулся. В груди тихо заныла тоска, но не так сильно, как раньше. В отдельном кармане и вправду лежало обручальное кольцо, единственное украшение на пальцах, которое она старалась носить в последние годы жизни. То часто слетало из-за болезненной худобы, однажды мама его потеряла и очень сильно расстроилась. Чимин с отцом тогда его вместе для неё искали.        После похорон многие личные вещи матери были розданы, кое-что поместили в колумбарий, а остальное просто выбросили. Но Сонхо берёг это кольцо, потому что оно было единственным напоминанием о том, что он когда-то был влюблён. Пришла пора оставить её в прошлом.       Её любимые серьги и цепочка лежали рядом, как и заначка. Чимин точно не помнил, сколько отложил, но уверен, что сумма стала больше. Очередной щедрый жест отца, который снова не вызвал в нём ничего сверхъестественного. Не сказать, что он на седьмом небе от счастья после встречи с родителем. Но и не сказал бы, что всё стало только, наоборот, хуже. Как будто ничего не изменилось. Хотя если прислушаться к себе, можно заметить отсутствие ещё одного груза лишних переживаний.       Чимин закрыл кошелёк, этим лёгким движением развеяв грустные воспоминания.       — Сразу говорю, что я в порядке, — Чимин улыбнулся Мину, притянув того к себе за бока. Он сказал ему чистую правду. — Так что мы можем продолжить то, на чём остановились.       Брови Юнги, видимо, не ожидавшего такого весёлого настроения, приподнялись.       — Твой отец, который тиранил тебя последние несколько лет, отыскал нас, а ты сейчас предлагаешь мне подёргать тебе яйца.       — Да?       — Хорошо, — долго уговаривать Юнги не пришлось.