Перешитые и сломленные.

***

I want to hold you close

Skin pressed against me tight

Lie still, close your eyes girl

So lovely, it feels so right

I want to hold you close

Soft breasts, beating heart

As I whisper in your ear

I want to fucking tear you apart

She Wants Revenge — Tear You Apart

      Люди, так или иначе, животные. Также как и все животные имеют научное название — то самое порядком всем надоевшее Homo sapiens, так и мелькающее в дискуссиях малолетних философов, едва покинувших школьную скамью. Но есть ещё кое-кто, кто намертво к этому слову привязался — богатые старики наблюдатели, любящие порассуждать о человеческой природе. Ин Хо сам такой, ему бы перестать вообще замечать (как он и поступает со многими другими вещами). А лучше вообще самому уподобиться. Но вот незадача — Ин Хо не любит латынь. Деньги он, тоже, впрочем, не любит, так что знает, что в компании своих клиентов он никогда не попадёт.       Нет, Ин Хо деньги и не ненавидит — ему на них просто наплевать. Их у него много, тратить, по сути, не на что в таких количествах: он никогда не был поклонником “тяжёлого люкса”. До недавнего времени (а это последние лет девять) у него вообще не было причин хотеть их тратить на что-то кроме своего уже привычного комфорта. Деньги дают людям силы жить, деньги это новый всемирный Бог один на всех, но в разных оболочках. Воны, доллары — какая разница? Суть исключительно в количестве. Когда сталкиваешься со смертью каждый день и до тошноты периодически, эта теория только подтверждается — любой Бог так или иначе сопряжён с нею, со смертью. И люди верят, сами того даже не осознавая. Они верят в деньги, в своего Бога. Молятся ему на бизнес встречах и получая адрес, на который надо доставить еду, умирают за него и ради него. Словно и правда надеются, что с деньгами обретут и счастье. Ин Хо лучше всех знал мерзость таких надежд.       В игру идут либо те, кому терять нечего, либо те, кому, наоборот, есть — нет, необходимо куда-то вернуться. Одни думают, что цифры на банковском счёте помогут им в следующей жизни вновь не стать крысой, только в этот раз уже буквально. Другим нужно спасти семью, жену, дочь, мать — подчеркните нужное слово. Они ещё хуже — нет, не потому что ставят свои нужды выше чужих жизней без какой-либо объективной на то причины, а потому, что не осознают в полной мере своих поступков. Потому что они лицемерно продолжают себя считать хорошими людьми. Ну, до того момента, пока они не выиграют.       Мать его была заядлой буддисткой, что удивительно было даже для её поколения. Она, в молодом возрасте такая же хрупкая и такая маленькая, как и в старости, нежно поглаживала его и брата по щекам, приговаривая, наставляя: “Никогда не нужно терять внутреннего света, он — лучшее, что есть в человеке. Только люди, сохранившие в себе свет в следующей жизни остаются людьми..” — так она говорила. Брат вряд ли помнит этот момент: он был слишком маленьким. А вот Ин Хо его помнил отлично. Помнил мамины нежные руки и играющий бликами на её волосах свет из коридора. Её всегда казавшиеся влажными глаза.       Игра калечит всех. Срывает кожный покров, разрывает мышцы и связки, дробит кости и обнажает истинную сущность. Но ни одной обнажённой истинной сущности в этом мире места не найдётся. И всё же, 99% бывших победителей предпочитали забыться, игнорировать, живя иллюзиями суррогата нормальной жизни.       Ты выигрываешь, но теперь тебе некуда идти. У тебя на карте миллиарды вон, но вместо заполнения проплешины в душе, успокоения беснующегося воспалённого разума они остаются бездушными цифрами в приложении банка. И вот тогда, именно тогда ты ломаешься. Ин Хо наивно полагал, что он — исключение. Что ему есть к кому бежать, есть незавершённые дела. Что у него есть хоть что-то, пока не оказался рыдающим на полу пустой холодной квартиры. Это был день, когда Ин Хо умер. Окончательно сломался. Когда его жизнь не то что померкла — она ускользнула, как песок сквозь пальцы. Осталась только пустая оболочка.       И это — точка невозврата. Выбор между зависанием в петле на люстре и возвращением в место, отобравшим у тебя всё, но именно поэтому ставшим самым родным. Нет, думает тогда Ин Хо, это не игра виновата. Виноват только он сам. Но на вину сил уже не остаётся.       Со временем чувства притупляются, исчезают, растворяются в рутине. Их он хоронит вместе с женой и так и не родившейся дочерью. И так у него выходит существовать. Это не сделка с совестью и не самообман, это голая и неприглядная правда — он больше не имел права на чувства. Не за плечом господина О Иль Нама, наблюдая с ревностным вниманием за угасанием последней надежды на чужих лицах. Не тогда, когда лично занял его пост.       Даже убийства могут надоедать. Могут стать больше похожими на работу в офисе по графику 5/2, даже если вместо неудобного офисного стула сидишь в дорогущем кресле, а вместо заполнения отчётов баюкаешь в руке бокал коньяка. Наивность в нём умерла позже надежды и даже позже чувств — он искренне полагал, что, возможно, наблюдение за Игрой даст ему какой-то адреналин, даст ему хоть что-то, что даст ему почувствовать себя живым. Азарт, страх, ненависть, злорадное ликование — хоть что-нибудь. Спустя три игры это перестало действовать. Словно лекарство, вызывающее привыкание. И ему снова стало наплевать. Снова.       “Люди одинаковы по своей природе” — вот в чём убеждается Ин Хо, попав на пост Ведущего. Историй столько, и все они банальны до тошноты, и все они под его ногами на горящих квадратиков лиц участников. И, что ж, разве проблема то, что Ин Хо, в отличие от других, этим воспользовался?

***

      На лице Ки Хуна после снятия маски Ведущего такая буря эмоций, что Ин Хо почему-то чувствует себя так, словно вот-вот задохнётся сам. Неверие, непонимание, радость, злость, печаль — и всё это одной гаммой, одним грязным пятном на палитре чужого лица. Волшебно, просто волшебно. Как у Ки Хуна от такого количества чувств ещё к его-то пятидесяти годам не разорвалось сердце? Вместо этого Ки Хун захлебнулся собственными словами, оставляя только налитую кровью тишину личных покоев Ведущего.       Он только что убил его давнего друга на его же глазах. Считай что убил другого в прошлый раз. А со сбрасыванием маски окончательно добил третьего. И он оправдываться не собирается — на Джун Бэ ему наплевать было с самого начала, он не жалеет, что убил его. Возможно, он был малость необъективен и даже импульсивен, вдруг пристрелив его. Возможно, ему иногда слегка казалось, что Ки Хун уделяет этому ничтожеству слишком много внимания. Возможно, он просто слегка устал — он слишком стар для этого, он думает. А ведь ему всего сорок восемь.       Жаль отчасти было видеть в его глазах ненависть. Эта эмоция никогда доселе его не волновала, но в этих глазах её видеть.. не хотелось. Мысль пришла ему ещё во время игр, словно пуля в висок. И больше отделаться он не мог. Она привязала его к этому человеку так сильно — Ин Хо уже и забыл, что его сердце может болеть.       — Ты знаешь, Ки Хун, — он медленно, как змея ходит по помещению и берёт в руку гранённый дорогущий стакан с не менее дорогущим виски, который отчего-то не хочется пить, — я знаю, какого тебе сейчас.       — Ты? Да ни черта ты не знаешь, больной ублюлок! — ему выкрикивают, и даже учитывая связанные руки Ки Хун выглядит через чур отчаянно, — или хочешь, чтобы я снова поверил в ту слезливую историю с женой?       Ин Хо на языке перекатывает это слово, “ублюдок”. Да, ему подходит. Подходит настолько же, насколько сделанная индивидуально под него чёрная маска и сшитые на заказ дорогие рубашки.       — Ну что ты, про жену я не соврал, — Ин Хо усмехнулся так, словно вспомнил какой-то древний злободневный саркастичный комментарий, совершенно тоскливо и пусто, — ложь только в том что она у меня есть, а не когда-то была.       Ин Хо делает паузу и отпивает напиток. Жжёт горло опаляет язык и, к сожалению, не выжигает разум. Воспоминания о жене отдаются ноющей тупой болью, как от старого шрама. Он коротко, почти легко добавляет:       — Она умерла.       В голосе нет горечи. Её лицо давно стёрлось из памяти, оставшись лишь неясными клочками, за которые не было больше смысла цеплятся. Туда же, на свалку смутных, словно полуденные сны клочков летят идеи имён для дочери, мамины тёплые руки и глаза брата. В той единственной слезинке, что он ещё будучи игроком 001 смог выдавить остались все воспоминания. У него таких клочков целая масса, но на посту Ведущего отлично выходит притворяться, что их там нет.       Возможно, это в его лице отображается что-то такое, что Ки Хун замолкает. В его глазах узнавание, и Ин Хо даже слегка печально, что вместо него самого он пытается найти Ён Иля в знакомых чертах. Ки Хун не может понять одну простую вещь — Ин Хо это не Ён Ыль, но Ён Ыль — это Ин Хо. У них одна на двоих история, одно лицо и одна горечь, одни полуприкрытые глаза. Они одно и то же и в то же время совершенно разное. Ин Хо уверен — это Ки Хуну путает мозг знатно, наталкивает на противоречивые чувства.       Не предатель, потому что Ён Ыля никогда не существовало. Не друг по этой же причине. Кто он тогда? Как обозвать человека, о котором знаешь столь многое и при этом не знаешь совершенно ничего? Ин Хо тоже не знает, но его это не слишком беспокоит.       — Это не оправдание, — наконец нарушает воцарившуюся тишину Ки Хун, — из-за вас точно так же лишаются любимых невинные люди. Сколькие дети из-за вас потеряли отцов? Сколькие жёны из-за вас так и не дождуться своих мужей? Вы хоть раз об этом, чёрт возьми, думали?!              — Мужей, которые потратили весь семейный бюджет на выпивку и ставки? Отцов, которые не могут показаться дочери на глаза, потому что нет денег на подарок на её День рождения? Вы хотите сказать, что эти люди сделают их счастливее?              Ин Хо знает, о чём говорит. По костям, как шаманы по линии жизни на ладони он читал тысячи судеб, приносимых к нему в виде аккуратных чёрных папок на стол. На пару безвредных, честных людей приходилась сотня наркоманов, которым не хватает на дозу, азартных игроков и пьяниц, бьющих с одинаковым успехом и сокомандников, и собственную жену. И это не игра произвела с ними такие метаморфозы, о нет — они изначально были такими. А те самые благочестивые в конце-концов становились теми, кем боялись стать. И это не “Игра плохая”, это просто правда. Жаль, что Ки Хун не хочет в упор этого понимать. Возможно, этим он Ин Хо и интересует.              Ки Хун медленно моргнул — задел по больному. Естественно, Ин Хо знал, куда бить — досье на господина Сона лежало у него на столе ещё во времена первой игры. Вдруг Ки Хун рассмеялся. Нервный, хриплый и при этом такой звонкий, почти припадочный смех затрепетал в минималистичной комнате, отражался от серых стен звуком битого стекла. Ин Хо не стал мешать — уж что-что, а на нервный смех он разрешение может дать, Ведущий он или кто? Не “Пытатель” же он, ей богу. Просто продолжил пить свой виски, в котором лёд уже окончательно растаял. Мерзость, конечно, но просить новый нет желания. У него вообще желаний уже не осталось. Разве что..              — То есть Вы серьёзно рассуждаете о счастье? — Ки Хун говорил не так, как обычно. Теперь он не кричал — он шипел сквозь зубы, словно проклятье накладывал, — конечно, Вам этого не понять.. Вам больше недоступна подобная радость. Вам недоступна радость простого нахождения рядом со своим человеком, когда вы рады просто даже быть вместе, будь вы хоть трижды в долгах.              Страшная сила Ки Хуна была в том, чтобы попадать, как говорится, “редко, но метко”. Ин Хо так и застыл с бокалом в руке, смотря в пустоту.              Любил ли он когда-то? Возможно. Но его любовь оборвалась вместе с её пульсом, последние удары которого он даже не смог поймать, запечатлеть. По крайней мере то, что подразумевает Ки Хун под словом “любовь”. К нему же у него нечто совершенно иное. Это как сравнивать лёгкое пузырящееся шампанское и Б-59.              — И Вы устраиваете эти игры, лишаете людей даже этой возможности просто ради развлечения зажравшихся ублюдков! Это просто.. да это же просто бред какой-то! — Ки Хун судорожно вдохнул и облизнул губы.              — Я даю им выбор, а они им пользуются как им заблагорассудится, — Ин Хо задумчиво посмотрел на янтарные отблески в стакане, пытаясь найти то, чего там нет, — чужие жизнь и счастье — исключительно чужая ответственность. А Вы, Ки Хун, почему-то очень любите взваливать её на свои плечи.              — Это не выбор, это чёртова ловушка! — Ки Хун вскинулся, но, упс, руки-то связаны, — вы видели, сколько было крестиков. Все они хотели уйти, вернуться домой, но Вы..              — А Вам, Ки Хун, напомнить, скольких погубила Ваша игра? Игра в героя — я, кажется, уже говорил о ней сегодня, — Ин Хо усмехнулся, когда от недавних воспоминаний Ки Хун дёрнулся, и взглянул прямо в ошеломлённые, налитые кровью и болью глаза, — а ведь кто-то из них мог выиграть и жить счастливо, но именно Вы этот шанс у них благополучно отобрали.              И снова спектр эмоций. Ин Хо кажется, что у Ки Хуна их бесконечная палитра. Хочется забрать их себе, поглотить, нарисовать ими что-нибудь на огромном ватмане А1. Это как диковинка, как ярко-алая лента в монохромном мире немого кино.              — Эти деньги не делают счастливее, — покачал головой Ки Хун, в этот раз говоря тише, будто скорее для себя, чем Ведущему, — это просто цифры на карточке, твой личный ночной кошмар, вечно напоминающий о том, как они тебе достались.. Я знаю, что это такое. После Игры никто не может вернуться к нормальной жизни. Скажите, разве Вы счастливы?              Всё, это провал. Безоговорочная капитуляция. Ин Хо так и застывает, глядя в чужие, уже снова отчаянные и решительные, но какие-то даже молящие глаза и чувствует, что падает. Если он его сейчас пристрелит, то Ин Хо будет абсолютно не против. Очень даже за — он даже лично вложит в чужую руку пистолет, несмотря на то, что умирать никогда не хотел. Потому что впервые за много-много лет он чувствует, как сердце заходиться в лихорадочном стуке, как что-то колет под рёбрами. Что он всё ещё не ходячий труп, удивительно.              Ведущий не имеет права на чувства к игрокам. Он таким образом нарушает главный критерий игры — равенство. И надо бы уже всадить Ки Хуну пулю в висок (это надо было сделать ещё сорок минут назад), выпустить обратно к игрокам и заставить разгребать последствия его действий одному или, в конце концов, дисквалифицировать и выкинуть где-то на обочине! Но он не может. Не хочет. Ин Хо уже забыл, каково это — не хотеть чего-то.              Ки Хун словно кричит взглядом: “пойми, пойми о чём я тебе толкую!”. Всё это в неравных пропорциях помешано с всепоглощающей злобой, ненавистью.              Ки Хун ненавидит Ведущего, но уважает Ён Иля. Он презирает Ин Хо и сочувствует Ён Илю. Он ненавидит Ин Хо, он презирает Ин Хо, он сочувствует Ин Хо, он уважает Ин Хо, он любит Ён Иля. Как столько чувств только помещается в этом человеке?              — Нет, знаете.. — Ин Хо, не отрывая взгляда, поставил стакан на стол (повезло, что на стол, а не на ковёр), и зачем-то вновь добавляет, — нет.              Ки Хун, видимо, не ожидал искреннего ответа. Наверное, он ожидал что-то вроде “о, да, Вы не представляете, как я рад смотреть на мучения людей, это моё хобби — кто-то по пятницам ходит в бар расслабиться или, вон, на гитаре играет, а я свою Игру устраиваю”. Возможно, в слегка другой формулировке, но суть ясна.              Ин Хо сморгнул с глаз морок. Реальная жизнь даже в его сорок восемь била обухом по голове вопросами, которые он не хотел, но которые надо было решать.              — Так или иначе.. Вопрос в том, что с Вами делать.              — Отпустить, я так понимаю, не вариант, — вопрос-утверждение, сказанное скорее в шутку, чем нет. Попытка разрядить обстановку засчитана, 1:0.              — Естественно. Точнее, я могу, но.. — он подошёл ближе к пленнику, у которого наверняка колени затекли так, что не разогнёт потом, — не хочу.              В голове он ещё несколько раз просмаковал это не хочу.              В глазах Ки Хуна отражается чистое непонимание, к чему он клонит. Естественно, Ки Хун по своей давней привычке не видит того, чего не хочет видеть. Впрочем это не слишком важно, однажды он поймёт, так или иначе.              — Вы правильно подметили, Ки Хун, — он продолжил, — никто не может вернуться к тому, что называется “нормальной жизнью”, победив в Игре, — он перешёл на почти доверительный шёпот, — потому что Игра затягивает. Настолько, что единственным местом, где ты можешь существовать становиться либо сама Игра, либо посмертие. И, что неудивительно, большинство выбирают второе. Но не Вы. И не я.              Ки Хун вскинулся в желании возразить. Наверняка вновь начнёт свою проповедь. Чтобы не тратить время, Ин Хо прервал его:              — И Вы это тоже прекрасно понимаете, не отрицайте. Думаете, Вы вернулись сюда исключительно, чтобы спасти весь этот сброд? — Ин Хо усмехнулся, — может и так, в Вашем случае я в это поверить могу. Но Вы никогда не думали, зачем на самом деле Вы вернулись?              Вопрос поставил в тупик, выбил из чужих лёгких воздух. Приятнее зрелища Ин Хо в жизни не видел. Нет, на страдания Ки Хуна смотреть ему особого удовольствия особого доставляло (точнее было бы сказать, что его радует каждая чужая эмоция, в том числе и страдание), но вот чужое прозрение — очень даже. Приятно, когда с глаз героя спадает пелена его героизма.              — Вы вернулись за адреналином, не отрицайте. Потому что без Игры, без риска вы жить больше не можете, Вам некуда идти, — он особенно выделяет последнюю часть предложения, — и только здесь Вы чувствуете себя вновь целым, живым. Я прав, не так ли?              Ин Хо знает, что прав. Он попал в самую точку, в самое сердце, как стрелой в центр мишени. Точно также, как Ки Хун влез ему под кожу. Остался шлейфом, (не)заметной деталью жизни. Потому что знает, что им обоим уже терять нечего, кроме друг друга. А злейших врагов терять даже больнее, чем близких друзей. Погоня за ними со временем становится неотъемлемой частью жизни, её новым смыслом. А они вот уже год четвёртый играют в кошки-мышки, которые впоследствие закончатся тем, что кошка будет катать мышь на спине.              У Ин Хо руки по локоть в крови из-за людей, у Ки Хуна — ради них. Так ли важна причина? Между ними не так много различий, если выкинуть из уравнения намерения. Только вот есть одно решающее — Ки Хун человек в самом лучшем из всех возможных смыслов этого слова, даже если уже давно соткан каждой клеткой тела из ненависти. Ненависть гораздо лучше, чище, чем то всепоглощающее ничего в Ин Хо.              — Вы только не понимаете одного, Ки Хун. Систему не победить, моей смертью — тем более. Умру я — на моё место сядет другой. Систему можно только возглавить. Безжалостные спрос и предложение, понимаете ли.              С этими словами Ин Хо подходит и достаёт из потайного кармана плаща небольшой, но очень удобно лежащий в руке нож. Лезвие переливается золотом в тёплом приглушённом свете ламп, и Ин Хо кожей чувствует, как у Ки Хуна сужаются от подозрения и гнева зрачки. Он смотрит исподлобья, мол, “всё то, что ты только что говорил — это ты решил поболтать прежде чем прикончить?”. И почти нет страха, он только там на дне где-то плещется. Поистине великолепная личность ты, Ки Хун. Так глядит, с таким ожиданием напрягаешь плечи, что так и хочется действительно попытаться прирезать, даже если это не входило в планы.              Но Ин Хо только разрезает верёвки на чужих запястьях. Ки Хун в недоумении на них пялиться, словно видит их впервые. Эти идиоты перетянули верёвки — багровые отметины от пережатого кровообращения выделяются слишком отчётливо. Что ж.. это явно проблемы будущего, а не настоящего. Он обязательно с ними разберётся чуть позже.              Ин Хо протягивает Ки Хуну руку, но то её немилосердно отвергает одним своим взглядом и поднимается на ноги сам.              — Я предлагаю Вам присоединиться ко мне, Ки Хун. Станьте вторым Ведущим.              Он говорит это совершенно серьёзно, но 456 реагирует так, словно это какая-то ужасно дурацкая шутка. Какой-то циничный анекдот, после которого его немедля поведут на плаху. Шутка не удалась. Кажется, его только что возненавидели в пять раз сильнее. Это ничего страшного, так даже интереснее.              Нравственный Ки Хун ни за что не согласился бы. Но такой Ки Хун — побитый, сломленный, хватающийся, как утопающий за соломинку, за любую возможность достать Ведущего — да, вполне. Ин Хо знал это лучше всех, и от мысли, что весь смысл существования Ки Хуна, весь его мир сузился теперь до попытки его достать заставляло нечто меж рёбер болезненно трепетать, как если бы он разминал затёкшие мышцы.              — Никогда, — Ки Хун выплёвывает, как аксиому, — я не опущусь до такого.              — Вот как.. как жаль, что Вы никогда не отличались проницательностью. Впрочем, это Вас хуже нисколько не делает, — завуалированный комплимент оседает в воздухе как приторный дым, и Ки Хун несколько раз моргает, словно пытается прогнать с глаз долой мираж, — однако подумайте хорошенько. Положение Ведущего даёт почти безграничную власть, и власть над жизнями игроков в первую очередь. Вопрос лишь только в том, как её использовать.              Ин Хо улыбается вполне себе искренне, когда в чужом взгляде скользит понимание. В груди расползается что-то ярко-тёплое, обжигающее, словно ему снова двадцать. Словно он снова может дышать, а не заставлять делать себя периодически вдохи и выдохи.              — Вы сейчас серьёзно?              — Вполне.              Этой короткой фразы хватает, чтобы заставить Ки Хуна замолчать снова. Идут торги, сделка со стервой-совестью. Ин Хо мало представляет, как это — хотя когда-то, кажется, его всё-таки передёргивало из-за чужих смертей. Он лишь наблюдает из-под прикрытых век за усталыми морщинками на уголках чужих мечущихся глаз.              — К тому же, — тянет он, — Вы уже перебили полдюжины моих солдат. Ваша совесть уже итак не слишком чиста, потому можете оставить сделки с нею.              — Вы, кстати, тоже, — как бы между делом замечает Ки Хун, — какое у вас бережливое отношение к сотрудникам.              — Это всё равно прописано где-нибудь в контракте, — просто пожимает он плечами, а после вновь улыбается, не затрагивая глаз, — ..наверное. В любом случае, для Вас мне ничего не жалко.              Ки Хун предпочитает теперь пропускать такие комментарии мимо ушей. Жаль.              — Что, если я откажусь? — вопрос на засыпку. Ин Хо перестаёт улыбаться. Его забавляют эти игры в “Укрощение Строптивых”, но он хочет поговорить с Ки Хуном чуть дольше, чем пресловутые “ещё чуть-чуть”.              — Что ж, Вас дисквалифицируют, и Вы покинете Игру без права на возвращение, — ухмылка вернулась на его губы, — но мы ведь оба знаем, что Вы в любом случае вернётесь за мной. Ко мне. Так почему бы не проскочить этот совершенно необязательный этап?              Ки Хун у него на крючке — Ин Хо видит это по чужим красным мокрым глазам, и внутри что-то ёкает. Прежде всего от того, что Ки Хун знает об этом, но всё равно ведь пойдёт за ним. Даже понимая, что это и есть то, чего Ин Хо добивался, он пойдёт на всё, лишь бы помочь людям, лишь бы достать зачинщика. Удивительный человек, совершенно удивительный.              Вопреки наверняка распространённому мнению, Ин Хо не был садистом. Слегка психом — возможно. Но сейчас, видя перед собой этого потерявшего всё человека, он почти с этим самым садистским удовольствием наблюдает, как Ки Хун пытается сделать выбор, которого нет.              Возведённые друг на друга пистолеты всегда стреляют холостыми. Ин Хо, в первый раз увидев Ки Хуна, не ставил, что этот наивный дурачок переживёт хотя бы вторую игру, но он выжил. Когда тот вышел в тройку финалистов, ему хотелось лично задушить этого нелепого человека с сияющими глазами. Пристрелить, уничтожить. Понять, почему его Фортуна лично в лоб при рождении поцеловала. Но тот умудрился выжить, победить. И тогда когда после этого он лично следил время от времени за его жизнью, за его поисками, и вспоминая всё при разговоре с О Иль Намом, слушая последнюю его просьбу, Ин Хо понял одно — он обязан перед тем, как убить Ки Хуна узнать о нём больше. Заставить себя понять — так и интереснее всего. И устранить угрозу для Игры заодно.              Ки Хун гонялся за ним настойчиво и упёрто, как личная Немезида. Он, Ведущий, стал единственным человеком, которого Ки Хун искренне хотел убить, вскрыть, закопать, прикончить, растоптать, испепелить в труху. Но больше не может так, потому что он — это Ён Ыль. Тот самый Ён Ыль Ин Хо, который плакал над болезнью, и, как оказалось, смертью любимой жены. Ведущий плакал над её смертью. И сколько ещё правды было им брошено во время игр, сколько Ки Хун уже о нём знает?              Любовь с ненавистью смешались в неясных пропорциях. И им теперь ни за что не распутаться, не сбежать. Сбежать тут, возможно, хочет только Ки Хун — Ин Хо в любом случае всё устраивает. Даже если Ки Хун скроется, сбежит — он побежит за ним и однажды обязательно настигнет. Но тот не сбежит, конечно — в этом человеке слишком много упёртости, слабоумия, отваги и чести. Мало человеческого — по описанию скорее похоже на кого-то из архангелов. Архангел, убивающий людей. Впрочем, и Гавриилу ангельские крылья не мешали убивать бесов толпами. А Ки Хуну вообще можно теперь совершенно всё — это просто факт. У них на двоих денег больше, чем они оба могут за жизнь потратить и по этой же причине неограниченная свобода действий. Это тоже очередная их маленькая игра, а Ин Хо ценит элементы неожиданности, только и всего.              Религию Ин Хо любил не сильнее чем банальные и глупые комплименты, но ещё меньше он любит врать самому себе. Уж в том, что Ки Хуна иногда действительно тянет назвать “ангелом”, “вещим сном” или “мессией”, он себя обманывать не станет. В его возрасте как раз время для банальных сравнений.              — Ответьте мне на вопрос, — Ки Хун тяжко вздыхает, словно таскал в порту грузы, — зачем?              И он не договаривает. Просто оставляет вопрос болтаться в комнате натянутой струной. Вот и гадай, что он имел в виду.              Зачем ты продолжаешь эту Игру? Зачем ты убил Джун Бэ? Зачем ты убил их всех? Зачем делаешь это со мной? Зачем тебе я?              — Всё довольно просто, — хмыкнул Ин Хо, развернувшись к столу. Обернулся он, только чтобы договорить и увидеть чужой взгляд, — Вы мне интересны. Я.. люблю Вас. Настолько, насколько ещё умею. Я не могу дать Вам умереть так просто.              Звучало скорее как угроза. Возможно, так это и было — Ин Хо не отрицал. Теперь он мог быть откровенен, и этим шансом он успешно пользовался. Иногда правда куда действеннее лжи. Особенно, когда ты сам хочешь её сказать, и ей так и хочется вспорхнуть с языка, что он аж чешется.              Сейчас об этом говорить бесполезно, нужно время. Пожалуй, впервые Ин Хо может признать, что оно нужно им обоим — только сейчас он чувствует, как безмерно он устал.              — Вам нужен контракт, или обойдёмся без формальностей? — Ин Хо меняет тему,              Ки Хун словно выходит из транса. Разглядывает его лицо, словно видит впервые. Возможно, пытается осмыслить прозвучавшие как бы вскользь, сказанные вкрадчивым тоном слова; может, не верит и пытается найти зацепку, нечто подозрительное (что ж, резонно); а может вообще думает, что ему послышалось. Бывают же слуховые галлюцинации из-за большого количества усыпляющего газа?              — Пожалуй, — всё же отвечает он, хрипло и как-то очень решительно и твёрдо, — не хочу закончить, как Ваши охранники.              Кажется, это будет их вечный повод для шуток. И это Ки Хун, который раньше потешаться над смертью мог только в самых страшных кошмарах и приступах самоненависти. Прогресс! Ин Хо смеётся, совершенно искренне. Снова он улыбается, но в этот раз на уголках глаз образуются едва видимые морщинки. Боковым зрением замечает, как Ки Хун на него смотрит и улыбается. Ки Хун только мрачнеет всё сильнее.              — Не волнуйся, тебе такая участь не грозит. Лично пропишу отдельный пункт, если так хочешь, — говорит он, отсмеявшись.              Донельзя твёрдо идёт Ки Хун — точно что-то задумал. Началась ещё одна их маленькая игра.