на линии огня пустые города

Когда ты умираешь, не происходит никаких видений прошлого, жизнь не проносится перед глазами, а рядом зачастую нет любимого, что прикрыл бы тебе глаза, когда ты отдашь душу праотцам. Умирать, на самом деле, горько и больно, и Сиба знает это, но сам никогда не испытывает. Часто он видит такую одинокую поганую смерть на поле боя, когда каждый пытается выжить, и потому он игнорирует тех, по кому видно — их не спасти. Лучше потратить время на людей, которые еще выживут. Лучше подумать о своей шкуре. Сиба знает, что это нечестно, потому что люди не заслуживают умирать в одиночестве из-за чужого эгоизма, но он ничего не может поделать, ведь в те моменты в его крови плещется адреналин и только одна мысль — выжить, выжить, я обязан выжить, чтобы увидеть завтрашний день. Он забирает множество жизней, вырывает победу из рук противника, а потом вспоминает всех сослуживцев, что не увидят завтрашнего рассвета, что навечно останутся на тех пустых полях, что позже прорастут травой и цветами, потому что для природы нормально — забывать смерть. Потом это правило природы Рокухира воплотит в жизнь в своем шестом и самом мощном клинке. Если мертвецам везет, то за ними возвращаются на поле боя, чтобы сжечь. Иногда им приходится спешно покинуть точку, и тогда трупы остаются на растерзание птицам и гнили. Сибе кажется, что запах горящей плоти навечно оседает в его мозгу, словно смог, он никогда его не забудет (и это правда). Он молится всем богам, какие услышат, прося, чтобы война поскорее завершилась, но боги глухи к смертным, и все, что Сиба может — просто с ужасом ждать следующего дня, когда услышит новый приказ руководства, когда опять будет использовать чародейство до тех пор, пока нос не пойдет кровью, а силы кончатся. Но он не может жаловаться, потому что все работают на благо, все терзают себя больше, чем нужно, даже Рокухира, хотя он — персона, ради которой все они готовы умереть, ради которого каждый отдаст свою жалкую никчемную жизнь, ведь если и есть боги в этом мире, то Рокухира — один из них, ведь никто, кроме бога, не смог бы создать оружие, что подарило бы им, людям, не просто возможность победы, но надежду. Иногда надежды очень сильно не хватает. Сиба — эгоистичный последователь. Он мечется между воспоминаниями о лете, когда они были с Азами; но он хочет этого бога лишь себе, не отдавать никому, потому что только Рокухира сохраняет в его душе хоть что-то, что напоминает человека, не позволяет обернуться голодной до крови псиной окончательно. Рядом с Рокухирой хорошо. Спокойно. Когда он падает на раскладушку в их палатке, когда Рокухира обнимает его, когда его теплые сильные руки гладят спину Сибы, тот закрывает глаза и чувствуешь лишь блаженство. Пускай его сравнивают с цепной псиной, пусть о нем слагают нелепые легенды, наплевать. Только тут он может почувствовать себя настоящим человеком, но ради Рокухиры — ради победы, ради себя, ради друга — он готов пожертвовать всем, стать кем угодно, потому что это будет благородно. Потому что Рокухира будет счастлив, а если он счастлив, то и Сиба тоже. Так думает не только он. Так думают избранные мечники, так думают все солдаты. Сиба помнит Уруху, смотрящего на Рокухиру блестящими от восхищения глазами. Да, это так легко понять. Даже Самура, уже уставший от всей геройской мишуры, просто скрывающийся тенью среди обычных солдат, лишь бы не тянуть на себя одеяло внимания, потому что всех их гложет одно — все те смерти, не каждый легко это примет (и Самура не примет, но его точкой срыва станет момент в будущем, до которого еще далеко, пока что он просто устает, как и все они)… Даже Самура считает именно так. Сиба думает, что пока он на стороне Рокухиры, он — бессмертен. Богу удачи всегда помогает Фортуна; а они, его верные приближенные, перенимают ее часть. Легенда о Золотом Призраке Осаки. Говорят, все мальчики уверены в этом, пока их не ранят в первый раз. Сибу много раз ранили. Больше, чем нужно. Он ломал руку; он не уверен, что у него верно срослись ребра, но ему некогда это проверять; пару раз его пыряли в спину, а ран на конечностях не пересчитать. В будущем он надеется, что эта впечатляющая коллекция шрамов как-то поможет ему обустроить личную жизнь, но не верит — многие считают, что только неудачники получают шрамы, а эталонные бойцы — нет. Чушь. Так думает лишь тот, кто никогда не сражался. Сиба уверен не в том, что он неприкасаемый, но действительно никогда не умрет. Он перестает так думать, когда в одном из сражений — впоследствии он забывает, что именно это за точка, да это и неважно, в самом деле — потому что в пылу битвы он ныряет в самую гущу, а там его пыряют прямо в живот. Глубоко. Сначала Сиба думает — ах. Боли пока нет. Но он знает, что раны живота — самые опасные. Почти всегда они заканчиваются смертью. Потом он чувствует, как на губах проступает кровь, когда противник — его убийца — резко выдергивает нож из раны. Сиба смотрит ему в глаза, человеку, что скорее всего лишит его жизни. В нем нет ничего необычного. У него настолько невпечатляющая внешность, что Сибе вдруг становится обидно — почему именно такой враг? Эта такая глупость. Его мозг в замешательстве, вот и цепляется за всякую чушь. Сиба думает — ну уж нет, я тут точно не умру. Это просто небольшая рана. Все в порядке. Я телепортируюсь, и… Он не может телепортироваться. Пинок в живот отрезвляет его. Сиба падает на землю, понимая, что не может стоять. А еще в его жизнь возвращается боль. Боль настолько сильная, что ему хочется выть. Но он не может. Горло будто сдавливает, ему просто больно — эта мысль в голове отметает все остальные. Ткань на животе пропитывается кровью. Мокро. Холодно. Он в снегу? Да, выпал снег. Это первый обильный снегопад этой зимой. Враг стоит над ним. У них такие дурацкие шапки. Сиба их терпеть не может. Сжег бы все эти фуражки, если бы была возможность. Или посоветовал бы их дизайнеру подумать над своим вкусом. Он смотрит на врага, тот — на него, но потом противник отвлекается и исчезает, и Сиба остается один. Мимо него бегут люди. Кто-то смотрит на него, в этих глаза видно сочувствие. Кто-то не обращает внимание. Таких большинство. Слишком опасная рана, а безопасное место далеко. Никто не потащит его на себе, риск очень велик. Это нормально — что его оставили тут. В полном порядке. Сиба даже не обижается. Он бы и сам так поступил. Он хочет что-то сказать, нечто вроде — да, парни, все окей, но мысли путаются. Благоразумие шепчет ему: это хорошо, иначе бы ты скулил и умолял бы тебя спасти. Ты в шоке. Боль, которую ты чувствуешь — это просто отголосок. Скоро будет хуже. Удивительно, отвечает Сиба сам себе, я еще способен делать логичные выводы. Я умираю? Но я не хочу умирать. Кто-нибудь? Спасите? Пожалуйста? Из горла Сибы вырывается тихий стон. Ох. Ему кранты. Он сдохнет на первом снегу в этом году в луже собственной крови. С дыркой в животе. Не в руках сослуживца даже. Ну да. Смерть — она именно такая. А, впрочем, наплевать. Постепенно накатывает усталость. Мир вокруг тускнеет, даже звуки становятся глуше. Сколько он здесь лежит? Это ведь одна из стадий шока, да? Третья, кажется. Сиба не медик. Он умеет оказывать первую помощь, но и только. Может, это вранье его подсознания. Все равно. Боги, как же хочется спать. Он так устал. Он не спал нормально уже столько недель. Как же хочется прикорнуть рядом с Рокухирой. С ним так тепло. Сиба так замерз. Он бы все отдал за то, чтобы оказаться сейчас в их палатке. Ох, если бы только… Вокруг лишь монохром. Словно черно-белый фильм. Может, о нем снимут хронику. Увековечат его в кино, если они победят. Или если нет… снимут страшилку о Золотом Призраке Осаки. Жаль, что не пригласят на премьеру. Но какая уже разница? Ах, как же холодно… Пальцы болят… — … он?.. Смотри!.. — Ямазаки… нужен живым… — Сиба! Голоса слышны словно из-под воды. Сиба даже не поворачивает голову, когда рядом с ним кто-то падает на колени, когда кто-то обхватывает его лицо руками и поворачивает навстречу блеклому зимнему солнцу. На него смотрят два размытых пятна. Сиба не помнит их имена. Он ничего не говорит, просто думает — надоело, я так устал. Я просто ненадолго прикрою глаза… Никто же не обидится. Он, наверное, уже умер. Это просто его мстительный призрак цепляется за плоть, просто… — Сиба, не спи! В этот раз голос долетает громче. Пятна перед ним переговариваются. Одна из них что-то делает… Давит на живот, и Сиба стонет, потому что его тело пробивает резкая вспышка боли. Прекратите. Отстаньте. Я просто хочу уснуть. Я очень устал. Что вам от меня нужно? — Черт. Он почти не реагирует. — Тут столько крови… — Тащи его! Иначе Ямазаки нас убьет, что мы потеряли его ценнейший актив. Ямазаки, смеется про себя Сиба. Он пытается улыбнуться, но только булькает кровью, когда его поднимают под плечи и взваливают кому-то на спину. Тащат куда-то. Бой уже закончен? Или нет? Сиба ничего не слышит. Он смутно видит, как шевелятся у двух людей, что уносят его далеко от снега, на котором навсегда осталась его кровь, губы. Это свои? Ну да. Ямазаки. Они упомянули Ямазаки. Ох. Он умирает, да? Ну точно. Он совсем забыл. Но он не может умереть. Он не попрощался с Рокухирой. Надо сказать ему… на прощание… Сиба моргает. Вокруг калейдоскоп красок. Яркие, слишком буйные. У него начинают болеть глаза. Он пытается зажмурится, но слышит паникующий голос: — Не спи! Держи глаза открытыми! — Но я устал, — бормочет он, не в силах держать голову прямо. Он свешивает ее вниз, с чужого плеча. Как же все болит. Как сильно. — Так устал. Я совсем немного… посплю. — Не смей! — голос становится громче. — Расскажи о чем-нибудь. Давай же, Сиба. У тебя столько историй в рукаве! Одна тупее другой! — Истории?.. — Сиба не понимает. Он так устает, а его просят рассказать что-то? Почему не отстанут? Ах да. Он умирает. Это необходимо, чтобы он не отключился, иначе его ждет только смерть. — Я не знаю. Дай тему. Я не помню. Я не помню… Все черно-белое… — Да что угодно! — голос одного из пятен звучит напугано. — Только не спи! Хоть про девок из Новой Йошивары, а? Ну давай же! — Йошивара?.. Сиба что-то бормочет. Что-то, что, возможно, не следует рассказывать в нормальном положении. Это не смущающая история первого раза, и даже не что-то невероятно глупое. Просто история про одну из девиц. Хитрая была девушка. Кажется, она предложила ему ограбить хозяйку, когда узнала о его чародействе. Сиба тогда так долго смеялся. Она говорит ему — со мной спал один генерал. А Сиба ей — все окей, я не брезгливый. Дама, а вы предпочитаете сверху? — Ужасно, — фыркает голос рядом. — Главное, что он говорит, — другой шепоток. Дальше уже громче. Это для Сибы. — Ну а дальше? — Дальше… я не помню… Что он тогда сделал? Они реально ограбили хозяйку? А может, он просто отшил ее? Мысли путаются. А была ли та девушка? Это вообще его история? Или ее рассказал… как же звали того парня… Он еще умер недавно, когда ему оторвало ноги… Сиба пытался дотащить его до безопасной точки. Точно. Он думал, что у того есть шанс. Кажется, его звали Китами. Бедный Китами. Кажется, это была его история. Он хотел на ней жениться. Или нет? Или это была другая девушка? Сиба чувствует, как соскальзывает со спины, но его ловят. Под руки тащат куда-то. Над головой — яркое небо. Такое белое. Словно светится сквозь облака. Может, это рай? Но Сиба не верит в рай. Он не верит в посмертие. Когда человек умирает — он просто перестает существовать. Вот так вот. Вот так вот. — Сиба? Ты слышишь? Не закрывай глаза. Я не закрываю, думает Сиба. Небо смотрит на него светло и безразлично. Я просто так устал. Но я правда стараюсь не уснуть. А есть смысл? Его вообще спасут? Живот болит. Он так и не почувствует боль? Ох, он и правда в шоке. Интересно, где сейчас его убийца? Убийца… Его провозгласят убийцей Золотого Призрака. Классное звание. Черт. Почему у него нет классных званий? Только про призрака… — Сиба. — Сиба… — Сиба… Сиба… — Сиба! — Сиба… Голоса смешиваются в единую какофонию. Над головой сверкает небо. Сиба смотрит туда — в бесконечные небеса, белые, словно снег вокруг. Мир становится полностью монохромным. Я устал, думает Сиба. Рев голосов становится тише. Я держался так, как мог. Никто не обидится, если я на мгновение закрою глаза. Всего лишь на секундочку. Я правда попытаюсь не умереть. Обещаю. Я просто… … очень устал. Впрочем, наверное, Сиба действительно бессмертен. Пробуждение напоминает нырок в глубину, откуда можно не вернуться, но в какой-то момент он медленно всплывает на поверхность. Сначала возвращаются чувства: глухая боль в животе, в пальцах, усталость. Сиба хочет спать еще и еще, но мозг говорит ему — достаточно, твое тело больше не нуждается в этом. Ты должен вернуться. Еще чуть-чуть — и пути назад не будет. Потому он тянет руку вперед — к свету, к бодрствованию. К завершению этого бессмысленного карнавала боли и крови. После боли возвращается слух. Где-то машинистка печатает на машинке. Удар, удар, удар. Очень характерный звук. Чужие голоса. Кто-то стонет. Кто-то полушепотом обсуждает недавнюю битву. Недавнюю ли? Они говорят — пару дней назад. Сиба пока недостаточно хорошо понимает, что это значит именно то, что битва тогда и закончилась (что он провалялся в отключке несколько дней), но вроде бы даже ухватывает факт, что это было давно. Давно — по меркам войны, конечно же. Здесь даже одна минута может стать решающей. Он медленно открывает глаза. Пытается, но свет над головой такой яркий, что он тут же зажмуривается и тихо стонет. Часть голосов рядом затихает. Слышны шаги, все ближе и ближе. Кто-то ощупывает его руку, шею. Проверяют пульс? Медленно Сиба приходит в себя, хотя соображает он все еще плохо — это скорее выдрессированные рефлексы. Он снова слышит голоса. Они обращены не к нему, но разговор — про него. — Морфин перестал действовать? Стоит ввести еще? — Не нужно перебарщивать с дозой. — Но что еще делать? Мы не можем переправить его в госпиталь. Не с такой обстановкой. Ямазаки нас убьет, если он сдохнет. Ямазаки… — Я поищу другое обезболивающее. Сиба проваливается обратно в темноту. Он повторно выскакивает из нее — этот раз резче, быстрее, не так медленно и болезненно — но ослепляющего света больше нет. Есть лишь грязный потолок медицинской палатки. В воздухе пахнет спиртом. Потом. Это запах болезни. Сиба подслеповато моргает, чувствуя под собой мокрую от пота простыню. Он водит взглядом по сторонам, пока над ним не появляется тень. У тени знакомое лицо, и, пусть ей не идет обеспокоенный взгляд. Рокухира. Сиба пытается вяло улыбнуться, но рот его плохо слушается. Язык сухой, будто наждачной бумагой обчистили, но он прочищает горло и кое-как хрипит: — Опять… рожа твоя глупая. — И правда очнулся, — Рокухира оборачивается к кому-то на фоне. — Отлично. Передай Ямазаки, что с ним порядок. Выберемся. Я пока побуду тут. — Помощь не нужна? — уведомляется незнакомый голос, и Рокухира отмахивается. Все это время Сиба наблюдает за ним. Рокухира выглядит уставшим, словно не спал эти несколько дней. Лицо посеревшее, осунувшееся. Но когда он поворачивается обратно к Сибе, то в глазах друга сверкает блеск — он рад, и Сиба кое-как улыбается, хотя, наверное, выглядит так себе. Рокухира берет его руку в свою ладонь — шершавую, теплую, и Сиба блаженно прикрывает глаза. Что ж, получается, он все еще не умер. — Привет. — Привет, — Рокухира улыбается. Он сжимает пальцы Сибы крепче. — Как ты? — Полный отстой, — Сиба откидывает голову на подушку, вздыхает. Лежать на влажной простыне неприятно. — Долго я овощем валялся? — Четыре дня. Значит, Сиба верно услышал. Хорошо, что хотя бы слух его не подводит. Он чувствует, как Рокухира пальцем водит по его ладони. Приятно. Хорошо, когда кто-то ждет, когда ты вернешься, придешь в себя, когда тебя в принципе ждут. Он приоткрывает глаза, пока Рокухира смотрит на него, потом опускает глаза ниже. На живот. Сейчас тот скрыт под одеялом. По тугому ощущению ясно, что он забинтован, но боль такая глупая… — Черт. Морфин. Отходняк потом жуткий будет. Но ничего. Сиба был курильщиком до войны (в его-то возрасте, ага). Но как-то же он сумел отучиться, чтобы не хотеть курить каждую секунду. Война — место такое. Отучающее от вредных привычек. — Тебя должны были вывести в нормальный госпиталь. Но ситуация к этому не располагала. Скажи врачам потом спасибо. Они работали над тобой день и ночь, — Рокухира немного молчит, а потом смотрит Сибе в глаза. — Когда мне сообщили, что тебя ранили, я думал, все волосы на голове выдерну от нервотрепки. Опять закурил, представляешь? — Да я знаю, что ты втихую куришь. Бестолочь. Они оба улыбаются друг другу, а потом шепотом Сиба произносит: — Прости. — Не извиняйся. Ты же не виноват. — Я рискнул. Лучше бы не рисковал. Надо думать. — Думать? — Рокухира фыркает. — Это не про тебя. — Да пошел ты. — Не-а. Пошел ты. Сиба пытается рассмеяться, но сил не хватает. А еще опять начинает болеть живот. Наверное, ему снизили долю морфина. Это хорошо. В смысле, плохо, потому что будет болеть, но Сиба думает и о последствиях. Лучше он сейчас немного помучается от отходняка, а потом сможет вернуться в строй. Он устало откидывает голову на подушку, смотря в потолок. Черт. Он только проснулся, а уже так устал. Широкая ладонь Рокухиры проводит ему по лбу, убирая волосы, и Сиба вновь наслаждается прикосновением. Хорошо. Так хорошо. Быть живым — тоже. — Прости. В смысле, не как до этого. Что разговор не клеится. Я пока не очень хорошо соображаю. — Того, — Рокухира называет его по имени только в моменты, когда Сибе надо заткнуться и слушать. Он смотрит на друга. Тот глядит на него устало. — Тебе не нужно радостно щебетать, как обычно. Ты почти умер. Чудо, что ты так быстро очнулся. — На мне быстро все заживает, как на собаке. Губы Рокухиры подрагивают в усмешке. — Это мы посмотрим. — Ты мне угрожаешь что ли?.. — Нет, — он коротко смеется. — Я просто надеюсь, что мы поскорее выкурим врага с этой точки, и тебя отправят в госпиталь. — Да ладно. Мне и тут неплохо. — Ты серьезно ранен, Того, — опять по имени. Значит, это не шуточный разговор. — Тебе нужно в больницу. Хотя бы на пару недель, чтобы тебя осмотрели и нормально все там, — Рокухира нежно кладет руку на живот, и Сиба пытается поймать его ладонь. Не успевает, но его шлепают по руке, — зашили. Врачи тут хорошие, это факт. Но это не то, что тебе нужно. — Не беспокойся о чем зазря. Все будет в порядке, — Сиба криво улыбается, когда Рокухира серьезно на него смотрит. Конечно же он не верит. Он никогда ни во что такое не верит. Слишком серьезным сделала его эта война. Сиба должен это исправить. Это его обязанность, как солдата. Рокухира не такой. Он — кузнец. Божество… И пусть создал страшное оружие, он все равно не ровня ему. В том смысле, что Сиба готов обагрить руки кровью вот так просто. А Рокухира должен остаться чистым. Невинным? Если так можно сказать после создания им клинков. — Я же чародей. На мне действительно все быстрее заживает. Так то, думаю, скоро со мной будет полный порядок. Кроме моего нового сексуального шрама. Буду говорить, что из меня штука вылезла… помнишь? Как в том фильме. Рокухира не выдерживает и закатывает глаза. — Сиба. Ты болван. — Ну а что ты еще предлагаешь? У меня есть еще один вариант, но он более странный! Широкая ладонь ложится ему на лицо. Сиба смеется. Смеется и Рокухира, а потом качает головой. — Тебя даже близость смерти не исправит. Балбесина. — От такого же слышу! Их дальнейший разговор довольно короток. Вскоре наступает ночь, и Рокухира покидает палатку, а Сиба чувствует, что даже такая бессмысленная болтовня забирает у него слишком много сил. Он устало запрокидывает голову, смотря в потолок, где уже погас свет. В маленькое окошко за палаткой видно падающие с неба снежинки. Зима. Скоро сражаться будет труднее, но хотя бы оставленные на поле боя трупы не будут вонять. Если ему повезет, то его и правда отправят в госпиталь, и, хотя бы до конца года он пробудет в больнице, где немного отдохнет. Впрочем, это возможно лишь в том случае, если обстановка станет лучше. Ямазаки хочет взять высоту в этом районе, а там плотно обосновался противник. Пока они ее не возьмут, то ресурсов не получат, как и машину до госпиталя. Это не только вина командиров. Средств не хватает на всех. Потому Сиба может лишь мечтать о больнице, хотя сам знает, что спустя две недели ему придется встать с постели, чтобы снова отправиться бой, ведь война жестока, а ресурсов не хватает. Золотому Призраку некогда отдыхать. Вставать пока тяжело, потому большую часть времени Сиба просто лежит в постели. Это невероятная щедрость от командования — позволить ему просто отлеживаться в медицинской палатке, когда за высоту идут бои. Да, они пока далеко. Да, они не слишком регулярные, это выматывающая битва. Высота занята противником, а они пытаются ее отбить. Это важная точка — если они смогут захватить это место, то пробьют брешь во фронте. Сиба чувствует себя некомфортно, когда бездельничает, но не то, что он действительно может сейчас сделать хоть что-то. Рана и истощение наконец дали о себе знать. Он просыпается уже уставшим. Даже есть не хочется. Может, это все отходняк. Ну точно. Все из-за морфина. Сиба уверен. Ничего. Скоро это пройдет. Рокухира приходит лишь под вечер; он занят оружием, почти постоянно, и все ради их обреченного фронта. Они говорят о сплетнях, Рокухира рассказывает, что делает сейчас командир, про все, что происходит. На фронте, в лагере. Про недавние сражения. Впервые Сиба чувствует себя столь далеким от происходящего; раньше он никогда не выбывал из строя настолько надолго, а если и отправлялся на вынужденный больничный, то уже спустя пару дней ползал по лагерю. А тут? Но его ранили серьезней, чем обычно. При прошлых ранениях даже не возникало мысли о необходимости отправить его в госпиталь, а сейчас — да. Но Сиба полагает, что это просто последствия морфина. Спасение и яд в одном флаконе. Он старается не показывать виду при Рокухире, но тот будто бы чувствует. Он невероятно взволнован в это время. Сибе от этого так смешно. Рокухира выглядит нелепо, когда заботится о нем. Но лестно, лестно. По ночам в какой-то момент начинают мучить кошмары. Яркие безобразные сны, в которых он видит только смутные пугающие образы, после которых пробуждение приносит лишь больше усталости. Сиба старается сделать вид, что все в порядке. В смысле, какого солдата не мучают кошмары? Это наверняка от морфина. Но он чувствует, как с каждым днем взгляд Рокухиры становится все мрачнее. — Ты худо выглядишь, — говорит он один раз, когда приходит навестить. Сиба просто фыркает. Он уже может сидеть в постели, и, хотя это неприятно, боль прекращает быть такой острой. Но его все еще мутит от еды. Сраный морфин. Впрочем, Сиба все равно насильно запихивает в себя еду, столько, сколько может. Ему пора возвращаться в строй, побыстрее. Некогда ждать, когда ему станет получше. Сиба — не самый большой патриот, но он хочет сделать все, чтобы поскорее наступил мир. — Ну конечно, болван. Меня ранили в живот. Это опасное место, — он зачерпывает немного каши и дует на нее. — Мне, типа, крайне плохо, все такое. Умираю, ой, не могу. Или ты про мою небритую рожу? — Я не шучу. — И я, — удивляется он. — Не беспокойся. Это все отходняк. Ты не помнишь? В первые дни войны меня так же колбасило, когда я курить бросил. Ну, курить обильно. А тут средство помощнее. Рокухира просто хмурится и качает головой, но ему нечего возразить, потому что бросал Сиба курение драматично, что пипец. — Так что не ссы. Все будет хорошо, — внезапно Сиба понимает, что он давно не курил. Может, ему и от этого плохо? Черт возьми. Сколько совпадений. Ну точно, потому он и чувствует себя, как говно. Теперь все ясно. — Я скоро оклемаюсь, еще буду тебе надоедать, как надоел всем медикам тут. Да, Умеда? Проходящая мимо медсестра демонстративно закатывает глаза. — Видел, видел? — Я очень надеюсь, Сиба. Тот на упоминании своего имени улыбается и откидывается на подушки назад. Денек был не слишком насыщенный, но он уже устает. Тяжело выздоравливать после ран. Правильно говорят — один раз серьезно пострадаешь, больше в бой полезть не захочешь. К сожалению, Сиба дурак, так что он не запомнит своего страха. Он склоняет голову набок, не чувствуя сил держать ее ровно, и улыбается, когда Рокухира пристально на него смотрит. Ему нечего сказать. Все это довольно глупо. — Жаль, что я не могу попросить начальство отстранить тебя, — сетует Рокухира. Сиба чувствует, что улыбается шире. — Поблажки? Лично для меня? А как же Азами? Он где-то там сражается… Хотя глупо это. Очевидно, что будь возможность, Рокухира бы и для Азами попросил бы отстранение от службы. Рокухира — тот, на кого полагается вся армия. Но у них каждый солдат на счету, нельзя полагаться на жалость. — Азами не выглядит так, будто скоро умрет. — Со мной полный порядок. — Ты так не выглядишь. Будто медленно затухаешь. — Чушь, — Сиба начинает злиться. Кровь кипит, и в ушах словно начинается звон. Он почти не слышит, что произносит. — Мне просто немного нехорошо. Все пройдет. Я не умру. Сиба не знает, кого пытается убедить — себя или Рокухиру. Умирать на самом деле страшно. Да, он болван. Он вновь полезет в бой, это очевидно. Но этот страх — страх, когда над тобой стоит враг, когда ты думаешь, что больше не увидишь друзей и родных, страх не увидеть завтра — навсегда поселится в сердце. Но, конечно же, Рокухира ему не верит. Когда он покидает палатку, Сиба проваливается в беспокойный яркий сон, где он бежит по залитому кровью снегу, но ноги словно вязнут, и он никак не может продвинуться вперед. Дыхание сбивается; кажется, он задыхается, но он обязан бежать, должен бежать, должен… Когда его дергают за плечо, Сиба резко распахивает глаза. Он видит перед собой противника, их дурацкую униформу, пытается атаковать, но силенок не хватает. Впрочем, для эффектного и неожиданного выпада вперед достаточно — однако Сиба моргает, и вместо противников видит перед собой ребят из взвода. Двое. Они смотрят на него напугано. Пот градом льется со лба Сибы, когда он падает обратно на подушку. Черт. Как же ему плохо. — Звиняйте. Кошмары. — Да мы поняли, — шепчет Ямаи, один из солдат. — Ты так заорал. — Э, вы решили навестить меня, что ли? Очень лестно. — Много хочешь, — фыркает стоящий рядом Ито. — У Ямазаки есть к тебе дело. — Ой, нет. Я могу сделать вид, что я без сознания? — Он говорит, что это что-то важное. Ну конечно. У Ямазаки всегда что-то важное. Сиба просто щурит глаза, давая понять, что тот может прийти сюда, если так пожелает, и командир Ямазаки действительно приходит, со своей угрюмой рожей и отсутствием всякой жалости. Он тоже сюда не ради вопроса о самочувствии приходит. И ведь они специально выбирают время, когда здесь нет Рокухиры, понимает Сиба. Потому что тот ни за что бы не позволил им сюда заявиться. Хитро. Это так нагло, что Сибе даже становится интересно. — Прошу прощения за нарушение субординации, — Сиба говорит про то, что отвечает перед Ямазаки лежа. — Я пока в легком состоянии нестояния. — Я вижу. Конечно же его старая жопа все видит. — У нас возникла чрезвычайная ситуация, — голос Ямазаки сух и строг, как и всегда. — Это дело повышенной важности, нам необходимо срочно доставить сообщение на базу в нескольких километрах. Немедленно. Понятно, что ему нужно. Сиба с трудом садится в постели. Он чувствует, как даже от таких движений ноют мышцы. Он так внезапно ослаб. — Сколько человек надо телепортировать? — на выдохе интересуется он. — Много я, боюсь, не потяну. — Я понимаю, Сиба. Достаточно будет одного, туда и обратно. Потянешь? Это вопрос с подвохом. Дело не в том, действительно ли сможет Сиба. Скорее в том, что ему придется постараться это сделать. Он опасливо косится в сторону выхода из палатки, затем — на Ямазаки. Сглатывает. — Черт. Ты реально не оставил мне выбора. — Его никогда нет. И это действительно так. Игнорируя причитания медиков о том, что в таком состоянии ему еще рано что-либо делать, Сиба кое-как надевает форму (он очень торопится, потому что информация связана с наступлением врага, и она нужна вот-прямо-сейчас-срочно) — ту часть, которая не потребует от него слишком много телодвижений. Вставать после стольких дней лежки тяжело, ноги будто не держат, но, к счастью, посыльного с документами и новостями присылают прямо к палатке. Сиба слышит далекие крики одной из медсестер и Ямазаки; те спорят из-за этой ситуации, а сам он кое-как добирается до посыльного. Это, конечно же, Ито. Он виновато смотрит на Сибу, будто извиняясь за то, что ему приходится в этом участвовать, а потом помогает ему выпрямиться. Опираться на чужое плечо — бесценный опыт, правда. Сиба тяжело выдыхает сквозь зубы. В глазах пляшут яркие пятна. Когда он еще раз смотрит на лицо Ито, то видит неразборчивое пятно, но смаргивает галлюцинацию. Да что же это такое… — Готов? — Передай Ямазаки, что ему это будет дорого стоить. Называй координаты. Он стискивает зубы и делает прыжок. Перемещение в пространстве напоминает эстафету. Несмотря на то, что он не двигается в этот момент по-настоящему, дыхание всегда сбивается. Сиба научился адаптироваться к этим неприятным последствиям — начал задерживать дыхание на автомате, когда прыгал, и это помогло ему избежать многих проблем. Он банально надрессировал себя прыгать в пространстве намного более эффективно, чтобы его не тошнило. Тем, кто прыгает с ним в первый раз, всегда сложно. Но в этот раз сложно самому Сибе. Когда они появляются посреди лагеря — там их уже ждут — другого взвода, то они с Ито оба падают на снег. Его прохлада кажется Сибе самым божественным ощущением, которое он когда-либо чувствовал — холодный, остужающий его болящую голову. С трудом он приоткрывает глаза, надеясь, что Ито отстреляется по-быстрому, и Сиба сможет вернуться обратно в постель (кажется, завтра он целиком проспит — даже один прыжок дался ему так тяжело), но когда он распахивает глаза, то видит, как над ним склонился вражеский отряд, где каждый из присутствующих — это тот солдат с ножом. Вскрикивая, Сиба пытается отползти назад, он упирается спиной во что-то, поднимает глаза и видит все того же противника, что смотрит на него сверху вниз. Черт. Черт, черт, черт. Черт… — Сиба, — произносит враг. Черт. Черт. Черт. — Сиба! Твою ж мать. Когда его бьют по лицу, Сиба моргает. Над ним стоит Ито, весь бледный. Ох. — Ты че, блеванул после телепорта? Ито закатывает глаза и разжимает его ворот, когда Сиба коротко смеется. Тот даже не пытается встать со снега, видя, что рядом просто солдаты из другого отряда. Как же хорошо. Он прикрывает глаза, наслаждаясь холодом, пока к нему не подходит один из местных солдат и слегка не трясет за плечо. Сиба с трудом приоткрывает глаза и смотрит на него, а солдат, будто смущаясь собственной обеспокоенности, аккуратно интересуется: — Все в порядке? — Я думаю, я умираю. Все крутяк. Сиба показывает большой палец. К счастью, его не слушают и тащат куда-то подальше от Ито. Когда он моргает, то оказывается в теплой палатке. Перед ним сидит… медик? Наверное, местный. У него впечатляющая прическа. Сиба даже хочет сказать — охрененная вещь, но его нелепую шутку (к счастью) прерывают, когда неизвестный медик склоняется над ним (он лежит на свободной койке?) и сухо интересуется: — Молодой человек. Вы вообще представляете, что делаете? — Кажется, я лежу. Классные у вас койки. Медик хмурит тонкие брови. Сиба же понимает, что когда-нибудь его дерьмовое чувство юмора его точно убьет. Ну ничего. Он хотя бы умрет, делая любимое дело. — Нет. Я про Ваше состояние, и что Вы совершили прыжок сюда. — Приказ есть приказ. — Кто Ваш командир, позвольте поинтересоваться? Сиба издает короткий смешок. — Ямазаки. — Ясно. В этом коротком «ясно» скрыто столько всего, что больше не нужно комментировать. Сиба хмыкает. Кажется, медик говорит ему что-то еще, только он не может никак разобрать. Что-то про рану на животе. Про истощение. Про пониженную температуру и низкое давление. Что ему нужно много пить. Сиба не может понять и половины этих слов, просто кивает и кивает, пока, наконец, просто не теряет сознание прямо на месте. Вряд ли медики местного отряда будут с ним возиться; так думает Сиба, но когда его расталкивает Ито, то он понимает, что все еще лежит на той свободной койке, а сверху на него накинуто одеяло. Ох. Это довольно… довольно мило. Сиба смотрит на свои пальцы. На мгновение ему кажется, что они будто покрыты пятнами. Не кровь, но гниль. В этот раз видение мимолетно. Это все из-за морфина. Из-за сраного морфина, повторяет он себе. Кое-как он садится и спихивает одеяло прочь. Хватает Ито за руку и встает. — Как долго ты там болтал? — Минут десять. — Круто, — тяжело выдыхает Сиба, опираясь на плечо однополчанина. Его потряхивает. Боже, как ему херово. — Еще успеем на ужин в медблоке. Он сжимает плечо Ито и делает еще один прыжок. Перемещения в этот раз он не запоминает. Лишь яркие сны, кошмары, где на его руках будто вырастают глаза, где вокруг него пляшут яркие пятна, где голоса смешиваются в единую какофонию, симфонию безумия, из которой невозможно сбежать, что бы ты не делал. Когда Сиба пытается, ему кажется, что его скручивают по рукам и ногам; ничего не помогает, даже чародейство. Словно бесконечный кошмар. Кровь, кипя, бежит по венам, разгоняя кошмары до того состояния, где все превращается в кислотный шторм, от которого его начинает мутить. Он лишь изредка может разобрать что-то в этом хаосе. Голоса Ямазаки, Ито. Рокухиры. Остальных. Они зовут его. Что-то говорят. Все так болит. Ах, как же больно. Когда же этот кошмар прекратится? Потом следует период темноты, в которой Сиба тонет. Он только рад, что его глаза наконец-то не видят всей этой кислоты, лишь тьму — спокойную и черную, в которой больше не болит голова. Словно погружение в холодную воду, в которой он опускается все ниже и ниже, дальше от раздражающего белого света — в милосердную тишину и темень, от которой не болит ничего. Наконец-то долгожданный покой. Он барахтается в этой темной воде еще некоторое время, пока подсознание не говорит ему — пора. Медленно он поднимается обратно к свету, его будто тянет туда. Сначала постепенно, потом — быстрее, пока резко не выдергивает. Ресницы подрагивают, когда Сиба с трудом открывает глаза. К счастью, в этот раз обходится без яркого света в лицо. В комнате темно. Сначала он не понимает, где именно он находится, но потом мозг медленно складывает детали воедино: знакомые лампы, в которых отражается лунный свет, окна. Запах спирта. Это медпалатка. Ох. Уже так поздно. Значит, он пропустил ужин. Обидно. Рядом что-то шевелится. Сиба с трудом опускает взгляд вниз. Он видит сгорбленную фигуру рядом с собой, но легко понимает, кто это. Рокухиру трудно не узнать. Если он здесь ночью, то, наверное, случайно уснул. Вот медсестра и не стала его будить. Опять слишком беспокоится. Сиба чувствует, как подрагивают у него губы в усмешке. Он кладет руку Рокухире на волосы, мягкие, проводит по ним, а потом закрывает глаза, чувствуя, что опять накатила усталость. Он немножечко отдохнет… а потом они поговорят. Точно. Точно. В следующий раз, когда Сиба открывает глаза, стоит день. Он не слышит шума вдали — значит, боев пока нет. Рядом с ним пусто. Рокухира ушел. Наверное, его все же выгнали в свою палатку — нормально выспаться, он для армии сейчас крайне важный ресурс. Это хорошо. Он водит глазами по окружению, пока не видит, как из-за угла выруливает Умеда; наткнувшись на него взглядом, она распахивает глаза и тут же спешит к нему. Сиба хочет пошутить что-то про то, что она так быстро к нему прибежала, но в горле сушняк. Когда ему дают выпить воды, он чувствует себя на седьмом небе от счастья. — Спасибо. — Слава богу, — Умеда осматривает его. Проверяет пульс, температуру. Ладонь у нее приятная, прохладная. — Мы думали, что ты помрешь. — От дырки в пузе? Умеда хмурится, но игнорирует этот вопрос. — Второго конфликта между Ямазаки и Рокухирой нам бы не хотелось. Они и так друг на дружку так орали, когда ты свалился вместе с Ито. А если бы помер… Больше она ему ничего не говорит, прося не пытаться вставать, но Сиба даже не пытается. Он чувствует себя херово, но будто бы легче. Как будто в голове наконец прояснилось. Может быть, он ненадолго засыпает; сложно сказать, но когда Сиба открывает глаза в следующий раз, то видит перед собой Рокухиру. Тот тоже выглядит не ахти, но в его глазах снова появляется блеск, исчезает то странное беспокойство. Такой Рокухира нравится Сибе гораздо больше. Сиба не сдерживает усмешки. — Такой довольный. Случилось что-то хорошее? — Ты был в отключке пять дней, но наконец очнулся. Конечно. Ой, мама. Теперь понятно, о чем говорила Умеда, и почему Рокухира был тут ночью. — Из-за простой раны? Рокухира медлит, и потом серьезно смотрит ему в глаза. — Это была не «простая рана». Нож, которым тебя ударили, был отравлен. Думаю, противник намеренно искал способ лишить Ямазаки тебя, своего главного козыря. Сиба несколько раз моргает. Что? Что, простите? — В смысле отравлен? — Потому ты не шел на поправку. Но яд действовал медленно. Может, мы бы ничего и не заметили, если бы не приказ Ямазаки, — когда Рокухира замолкает, Сиба тянет к нему руку. Их ладони соприкасаются. Теплая. Не как руки Умеды. Ладонь шершавая. — Два прыжка разогнали твою кровь, как и яд, и ты начал бредить. Тогда-то мы и поняли, что что-то не так. Не могу поверить, — Рокухира горько вздыхает. — Если бы не Ямазаки, то мы бы так и жили в неведении. Не знаю, поздравить тебя что ли. Но я рад, — они улыбаются друг другу. — В смысле, что ты жив. Не тому, что Ямазаки тебя эксплуатирует. — Эй, ну если бы не он, то я бы так и помер. Давай сегодня прикроем на это глаза. Слабо рассмеявшись, Сиба откидывается назад на подушку, смотря в потолок. Он устал. Но это хорошая усталость — как предвкушение перед завтрашним днем, когда случится что-то хорошее. Он чувствует, как Рокухира гладит большим пальцем его ладонь, затем шепчет: — Наклонись ко мне. — Зачем? — Хочу сказать тебе кое-что на ушко. Когда Рокухира подается вперед, Сиба собирает остатки сил и поднимается на локте, следом за чем целует его в губы. Забирает свою награду, назовите это как угодно. Поцелуй слишком короткий, чтобы по-настоящему им насладиться, но Сиба думает — да, я хочу этого. Когда силенки его кончаются, то он ощущает руки Рокухиры у себя под спиной, что не дают рухнуть обратно в постель. Он обвивает шею друга руками и утыкается носом ему в шею. От Рокухиры опять пахнет железом и пеплом. Запах кузни. — Вот… всегда хотел сделать. Теперь можно и умирать. И прости. Наверное. Я слегка не в себе. Это не морфин, честное слово. Или он? — Отставить смерть, — он смеется. Сиба думает, что его сейчас стукнут за такую наглость, возможную кражу первого поцелуя или еще что-то, но ничего не происходит. — Да что уж теперь, — широкая рука проходит у него по затылку. Сиба жмурится, когда его целуют в висок. — Я рад, что все закончилось хорошо. Ну, еще не закончилось, но ты понял, — с флиртом у Рокухиры как обычно проблемы, слишком уж он прямолинеен. — Главное, что ты очнулся. И точно не умрешь. — Не умру, — эхом откликается Сиба. Хорошо, когда кому-то есть до тебя дело. Он вспоминает ушедшее лето, последний спокойный год. Улыбки, которые остались там, в прошлом, далеком и светлом. Тогда он думал — весь мир передо мной, и я готов его покорять. Столько желаний, столько мечтаний. Столько всего. Но теперь есть лишь одно — жажда выжить. Но пока рядом есть кто-то, это намного проще. Не призрак, не мифический бог, но настоящий человек. Блаженно. Сиба прикрывает глаза. Широкая ладонь продолжает гладить его затылок. Рядом с Рокухирой всегда так спокойно. Можно легко забыть, что где-то там идет война. — Побудь со мной рядом, — просит он. — Думаю, это хорошо скажется на моем выздоровлении. — Это кто тебе такую глупость сказал? Смех Рокухиры, обычно громкий, сейчас тих, словно перезвон маленького колокольчика. Губы Сибы растягиваются в ухмылке, и он зарывается носом в его ворот глубже. — Мне не нужно слышать это от кого-то, чтобы знать, что это правда.