Берег

В царство сосен, озер и камней.

На площадке вагона два раза видал,

Как студент свою даму лобзал.

Эта старая сцена сказала мне вмиг

Больше ста современнейших книг.

А в вагоне – соседка и мой vis-à-vis

Объяснялись тихонько в любви.

Чтоб свое одинокое сердце отвлечь,

Из портпледа я вытащил «Речь».

Вверх ногами я эту газету держал:

Там в углу юнкер барышню жал!

      Был на Иматре. – Так надо.

      Видел глупый водопад.

      Постоял у водопада

      И, озлясь, пошел назад.

      Мне сказала в пляске шумной

      Сумасшедшая вода:

      «Если ты больной, но умный –

      Прыгай, миленький, сюда!»

      Извините. Очень надо…

      Я приехал отдохнуть.

      А за мной из водопада

      Донеслось: «Когда-нибудь!»

Забыл на вокзале пенсне, сломал отельную лыжу.

Купил финский нож – и вчера потерял.

Брожу у лесов и вдвойне опять ненавижу

Того, кто мое легковерие грубо украл.

Я в городе жаждал лесов, озер и покоя.

Но в лесах снега глубоки, а галоши мелки.

В отеле все те же комнаты, слуги, жаркое,

И в окнах финского неба слепые белки.

Конечно, прекрасно молчание финнов и финок,

И сосен, и финских лошадок, и неба, и скал,

Но в городе я намолчался по горло, как инок,

И здесь я бури и вольного ветра искал…

      Над нетронутым компотом

      Я грущу за табль д’отом:

      Все разъехались давно.

      Что мне делать – я не знаю.

      Сплю, читаю, ем, гуляю –

      Здесь – иль город: все равно.

Саша Чёрный

  Меньше всего судьба благоволила столкнуться нос к носу в местном супермаркете, поэтому они, как два дурака, сначала застыли на месте, а потом уже только расплылись в улыбках. Может, нужно было сделать вид, что это не они вовсе? Просто не узнать друг друга?   Но Майкл и Сэми уже стояли посреди полок с молоком, пялились друг на друга — и это были по-прежнему Майкл и Сэми. У одного в руках — пакет с лакричными леденцами и ещё какая-то овощная муть, у другого — банка кофе, кола и ещё гора всяких супов и лапши быстрого приготовления, столько, что даже глаз поначалу не видно. И у обоих на лицах написано: «О, чёрт…» — Ну сделай хотя бы вид, что рад меня увидеть! — наконец открыл рот Майкл. Сэми крепко задумался, прежде чем мрачно улыбнуться: — Вот уж денёк!   Они наконец-то вывалились из магазина. Ну и давно же он не видел столько деревьев. За окном по-прежнему мелькали чернеющие в закате сосны и провода. Мир был уютный и немного абрикосовый. Холод пробирал до костей. Он сказал, что подкинет его, куда Сэм скажет. А Сэми, как это обычно бывает, некуда было идти. Ковырять старую обивку сиденья автомобиля было увлекательно. — А мог бы и позвонить, — наконец говорит Майкл. Он вёл машину легко и уверенно. Сэми по-дурацки скривился: — Хотел немного привыкнуть. Ну и холодрыга…    Он отвернулся, разглядывая унылые декорации за окном. Сейчас не очень-то и хотелось выяснять отношения, потому что вечер такой красивый, а они тут будут… По небу плыл закат, солнце вечерними вспышками било в глаза, выглядывая из-за чернеющих верхушек ёлок, в воздухе стоял запах гари, разносимой ветром, и всё это дарило маленькое чувство тепла и уюта. Этот день никогда не закончится!   Майкл осторожно дёрнул его за рукав куртки, которая, честно говоря, не очень-то и помогала согреться. — А о чём думаешь? — Хочу кофейку и спать. — Калифорния хуйня полнейшая, да? — М-м-м. — Тяжело, наверное, возвращаться в эту глушь, — шутил Майкл. — М-м-м… Ну вроде того.   Вот заладил! Сэми такой же пресный, как вода в озёрах. Совершенно бесцветный. Будто у него совсем новостей нет, или они только вчера виделись, и рассказать ну совершенно нечего. — Ну и холодрыга, — наконец-то снова говорит Сэм. — М-м-м, — передразнил Монро. — А чего раньше не звонил? — Да как-то времени не было. Ну знаешь, как бы я к тебе явился? Кое-какие дела тут решал. С чуваком одним знакомым хотели кое-что записать. Ты не знаешь его. Тут Майк совсем поник: — Значит, ты и не домой приехал вовсе, а так, просто… Если бы мы случайно не встретились, ты бы и не догадался, что я здесь тоже болтаюсь! — Слушай, мы оба через всякое прошли. Так получилось. — Ну, твоё многое, очевидно, совсем не включало меня, — вдруг с обидой заявил Майкл. — Мог бы и поискать. Чёрт! Прозвучало это как какая-то тупая обида и претензия. Поэтому оба решили ещё немного помолчать. Но вскоре Майкл опять не выдержал и выдал ещё один бесценный комментарий: — Столько лет прошло, а тут никаких панковских ребят так и не появилось. — А? — Говорю, здорово, наверное, у тебя там куча всяких друзей-панков осталось. «Кто бы говорил», — думает Сэм.

***

Майкл говорит: «С возвращением». Майкл говорит, что с ним столько всего приключилось. Лес, как всегда молчит.   Ну, то есть он, лес, будто что-то хочет сказать, надо только разгадать его послание. Шагать по едва заметным следам, думают они, ещё полные прошлым домом и другими воспоминаниями. Возможно, именно родная Финляндия и оказалась в конечном итоге тем островом, полным сокровищ и приключений, который они все так давно искали. Ну, загадочным берегом, за деревьями которого прячется что-нибудь необыкновенное.    Вообще-то, у них что-то иногда случалось от безделья. Ну, пару раз целовались — ещё давно, ещё до того, как всё вообще началось. Просто, чтобы убить время, которого когда-то было слишком уж много. Трепались о своих семьях, о той скучной дебильной жизни, которую оставили где-то далеко и по-прежнему ненавидели, о выпивке, о девчонках и о ягодных пирожках, обо всём. Словом, жили они всё это время, как настоящие мужчины. Не обнажая своей души. Вокруг одни камни, пятна заката, вода, облака, сосны. Если сорвать несколько сосновых иголок и растереть между пальцами, на ладонях останется смолистый запах. Они снова загородятся обрушенными стенами слов, чтобы ничего не слышать и не чувствовать и чтобы снова остаться одинокими где-то внутри. И кажется, что из-за деревьев кто-то смотрит. Тихо-тихо так выглядывает. — Ну не привык я где-то подолгу задерживаться. А то привяжешься к месту, так до смерти и просидишь и ничего, кроме собственного носа не увидишь. Скукота, — продолжал оправдываться Сэми. — Вот так люди друг друга и бросают. Несколько секунд они пялились друг на друга. Наконец, Майкл не выдержал и чуть улыбнулся: — Ну и лицо у тебя! Да брось! Я имел в виду, что, — тут он снова стал мрачнее. — Ну, мы ведь не случайно тут околачиваемся. — От судьбы не спрячешься, — философски заметил Сэм. — Я никогда ничего не загадываю. Так уж получилось. И вот они сидят как два распоследних мудака и жалуются друг другу на жизнь в этом красивом и таком грустном мире. Это так по-взрослому! Терять что-то навсегда и терпеть, если будет больно. Майкл протягивает руку, и Сэми отчего-то крепко цепляется за запястье. Потом так тихонько обнимает Майкла за плечи, потом кладёт ему голову на плечо, совсем уж по-домашнему, по-дружески. Обнимаются до скрипа, мнут под собой сосновые иголки. Кто-нибудь из них наконец-то вспомнит, как же он скучал. Постоянно! Даже сейчас. Сэми притягивает Майкла к себе, будто успокаивает испуганного: «Тише, тише, теперь-то всё будет хорошо»… Майкл Монро, он же как с содранной кожей. Чуть тронешь — уже засаднит незатянувшееся. Он кутается в эту совсем дружескую нежность, невысказанную, но переданную совсем не так, как хотелось бы. Да и как передать это самое, когда хочешь утешить и извиниться за молчаливые сосны, камни, иголки, ветер и холодные озёра? Вот и погуляли. Увязшие в трясине, они наконец-то находят в себе силы подняться, отряхнуться и свалить прочь.

***

Майкл украдкой глядит на Сэми и думает, что он вообще не изменился, ну совсем. Только взгляд стал чуть острее. У Сэми всё ещё в голове полная каша. Он ждёт, что Майкл может расплакаться. Но по дороге домой Майкл просто задумчивый, никакой тоски или грусти. — Как дела с твоей бессонницей? — спрашивает Майкл.   Сэми пожимает плечами.   Всё очень просто. Сначала Сэми хлестает кофе или колу, потом забывает к утру, когда надо снова что-то делать, снова по привычке хлебает кофе, хотя уже решил отказаться от него, потом найдётся ещё какая-нибудь дурацкая причина не уснуть. А когда наконец-то позаботится о себе и устроится в кровати, поймёт, что не очень-то и хотелось. И вот так лежит и думает, что есть на свете куча вещей, которыми можно заняться, раз всё равно время в помойку. Только это всё лень, это потом. А на следующую ночь всё то же самое… — Тебе, наверное, нужно как-то, ну… Знаешь, режим, всё такое… Читать скучные книжки? Гулять по вечерам? Ты пробовал? Когда перекатываешься с место на место, привыкаешь брать с собой зубную щётку да пару шмоток. Майкл рассказывает про дачный домик в лесу, в который он наконец-то вернулся. Родителям, говорит, тяжело торчать зимой одним в лесу. Всем нужны каникулы. — Тут всё немного поменялось с тех пор, как мы отвисали тут в последний раз. Дом кучу времени простоял пустым.   Да уж! Поменялось… Сэми, конечно, приходит на ум мысль о том, что изменились-то они, а не дом, да всё это невысказанное так и теряется в скрипе досок и лестнице наверх, в цветастых ковриках, в пыльных уголках тёмных шкафов. Будто это всё смогло бы сохранить какой-нибудь страшный секрет, такой, что никому, даже хорошему другу не доверишь, спугнёшь.   Ну, вот только пятно на ковре, например — отличное напоминание о том, что когда-то они пролили здесь вино, которое стащили у родителей. И царапины на стёклах, и рисунки на стенах. Может, чем старше становился Сэми, тем сильнее он ощущал связь с прошлым. Всякая ерунда вроде интереса к семейным альбомам, или какого-нибудь внезапного звонка предкам: «Слушай, мам, а где после войны работал дедушка?..» Будто нагибается с высоты своего взрослого роста, смотрит в трещинки — а там вон они, дожидаются, всякие наитупейшие мелочи.   Приятно осознавать, что есть вещи, которые не меняются. Это ведь в детстве всегда мечтаешь стать кем-то — играешь с приятелями в пиратов или в ковбоев, вырастаешь из одежды братьев и родительских советов… А потом и не знаешь, как себя вести и что делать.   Майкл нашлёпал в кофе столько молока, что он стал совсем белым и холодным.   И вот они сидят на кухне со включённым светом и болтают о всякой ерунде, а что-то взрослое и от этого недовыраженное так и остаётся где-то далеко. За стеной слов и отрицаний. Майкл думает, где бы ему ещё хотелось пожить — он и сам полон ещё совсем других воспоминаний, так и не заколоченных. Такое гвоздями не прибьёшь. Они по-прежнему преодолевают стену неловкости, загораживаясь новой стеной пустой болтовни: Сэми развлекает Майкла рассказами о новой группе и о своих панковских друзьях, пересказывает затёртые шутки и чувствует, как им всего этого не хватало. У Майкла из последних новостей только нехитрый развороченный быт, ещё не такой, чтобы совсем в нём увязнуть — чуть неловкий, даже полный каких-то открытый и неожиданностей… И что это всё равно такое приятное и замечательное воссоединение, что хочется выкинуть какую-нибудь дурацкую, детскую и памятную вещь. Будто теперь уж точно навсегда… и не расцепишь.

***

…коробку, в такой его бабушка хранила нитки, там ещё были какие-то открытки, мелочь, записочки, кассеты и всякое памятное дерьмо. Сэми взял пару фотографий — какие-то стрёмные снимки самого Монро тех времен, когда он ещё был Макке, вырезки из журнальчиков и письма от Раззла на Рождество, там ещё был полароидный снимок, где Майкл сидел со Стивом Баторсом. Так чинно, ещё и в обнимку! Вот два сапога пара! И подпись: «Счастливого рождества в Нью-Йорке!» — Отдай-ка, — Майк тянется и выхватывает у него из рук фотку. — Может, это личное! — А вы были близки, — ухмыляется Сэм. — Ну да… Даже ближе, чем друзья. Ну, типа, ты понимаешь. Вся вот эта херня, рок-н-ролл и покорить весь мир. Мне будто снова пятнадцать было. А потом… А потом как-то мы разошлись, и я больше ничего о нём не слышал. Блин. Вот невезуха-то. — Классная компания. — Да, — кивнул Майк, не почувствовав иронии. — Он вообще, знаешь,.. спас меня или типа того. Сначала погиб Раззл, потом ты тут же свалил. И тут он появился. Сначала пожили в Лондоне, потом нашли квартирку в Нью-Йорке. Всё было суперски. А пару месяцев назад он просто исчез. Вообще ни ответа, ни привета. Надо бы его как-то отыскать. — Наверное, захотел что-то поменять. Ты же, типа, знаешь его? — Обычно люди говорят о своих планах. Не все поступают так, как ты, — криво улыбается Майкл. — Мне… мне жаль, что так вышло. И прости, что не звонил весь год. — Бывает, — отрезал Майк. — Да ладно тебе. Я понимаю. Тяжёлый год. — Я… я рад, что у тебя была компания в непростое время. — Он пару раз оказался моим.. типа, ангелом-хранителем, вот как. Хотя и выглядели, наверное, наоборот. Ну, ты понимаешь. Он особенный человек. — Говоришь так, будто втрескался в него. — Ну ещё бы. Кто бы не втрескался в такого нахала? Мы в этом похожи.

***

— Он здесь был? — Ну да, когда-то выступали в Хельсинки. — Нет, в смысле… здесь. — А, это… Ну типа того, да. По делам. Хотели кое-что записать с одним чуваком. Ты его не знаешь! — язвит Майкл. — Слушай, Сэм. Это, типа, судьба, что мы встретились сегодня. Видимо, на него напал ностальгический порыв, а может, ему захотелось перевести тему, и поэтому они ещё кучу времени разглядывали свои фотки и покатывались со смеху. И в первый раз Сэми не горько оттого, что пока что их связывают только воспоминания. — Круто, что ты всё это сохранил. У меня почти ничего не осталось. Это всё теряется. Долго проявлять, распихивать по альбомам… Ну или по секретным жестяным коробкам под кроватью. Майк чуть задумался, потом вскочил с места, распахнул шкаф и выгреб оттуда что-то. Постоял вполоборота, будто размышляя, а потом резко повернулся: — У тебя был день рождения в прошлом месяце… Возьми, может, пригодится. В честь нашей возобновившейся дружбы, ага? Сможешь щёлкать когда захочешь. Мне его одна девчонка в Токио подарила. Ей, наверное, было бы обидно, если бы она узнала, что я так и не пользовался им. И сунул в руки Сэми чуть пыльный японский полароид. — Чёрт, спасибо… Обязательно отщёлкаю всю плёнку! — Ага, и можешь начать прямо сейчас, — заявил Майк, выцепил откуда-то кассету, запихнул её в проигрыватель и запрыгнул на кровать, размахивая руками под Chinese Rocks.Прямо как в старые-добрые времена. Сэми ухмыльнулся, открывая объектив: — Твою мать! Стой спокойно, — и щёлкнул затвором. Да уж! Ну и денёк! Ещё необычнее уже быть не может! И не замечаешь, как быстро можно впасть в детство. — Ну-ка, — Майкл нетерпеливо взял снимок и чуть потряс его. — Ну и лицо! И наконец-то заулыбался.

***

Он видел и другое. Кассеты, подписанные как «ремиксы для Стива». Это даже немножко ранит! Что это за песни такие? Сэми, несмотря на внешние тупость и похуизм, был готов отдать многое за чужие секретики. Вляпаться во что-то грязненькое, взять двумя пальцами и разглядеть как следует. В этой стране, в этом городе, в этой компании… В этом мире не так уж и сложно раскопать чужие тайны. И ещё над кроватью за подушкой видел рисунок: криво нарисованный человечек-Стив Баторс. Рядом — такой же кривенький Майк Монро. И подписи в пузырях, типа это они говорят: «Я СТИВ!!! Я РАЗРУШУ ЭТУ ЧЁРТОВУ ЗЕМЛЮ!!!! А Майкл Монро мой лучший друг». И вот это: «А я Майкл. Мы со Стивом не разлей вода». Когда Майкл начинает клевать носом, он по-простому кидает Сэми подушку с горой пледов, и тот даже уютно устраивается на диване вместе с мерным стуканьем часов, скрипом половиц и тихими-тихими звуками далёких кораблей или шелестом уснувших яхт. В общем, совсем неплохо, чтобы перекантоваться на одну ночь. Майкл гасит телик, и становится совсем темно. Он уже привычно легко взбегает к себе — наверное, тоже запрыгивает в кровать, прямо в одежде, а может, ещё и читает перед сном…   Сэми наконец-то засыпает в одну секунду.

***

      Дом тихо скрипел половицами, горячей воды и правда почти что не было… Сэми даже надеялся отыскать в ящике свою старую зубную щётку — в какой-то момент казалось, что он проводил в этом доме времени больше, чем в своём. Он вообще мало времени торчал у себя дома. Щётку он не нашёл, но зато откопал литий. И, судя, по всему, Майкл его действительно принимает. Это было печально. Хотелось необыкновенного начала чего-то нового.       Немного странным было отсутствие телефона, будто Майкл начал превращаться в поросшего мхом маньяка. Интересно, думает Сэми, через сколько недель его хватятся? Внизу было так же пусто, а Сэми-то уже нафантазировал, что сейчас он спустится, а Майк там блинчики печёт и поёт всякие песни. Получалось глупо и немножко грустно: это ему бы пристало скорее смыться поутру подальше куда-нибудь и не напоминать о себе ещё пару лет. Но это всё пропадает, когда он пялится на листок на столе: « Позавтракаем в «Двух соснах»? В 10 жду тебя после пробежки! Если ты, конечно, помнишь, как туда добраться. И никакого кофе : ) » Да уж! «Две сосны»! Неужели они всё ещё открыты? Вот так новость. Кажется, планы о завтраке всё-таки остаются в перспективе. Тыщу раз так было: вот останешься у Макке с ночёвкой, утром дома никого нет, и вы бежите в закусочную. Они обычно гоняли туда в обход, через лес, а потом выходили в город. Там ещё вафли вкусные, да и вообще всё. Вот и наведается туда. Заодно и вспомнит, что они вообще имели, будучи детьми, и чего лишились, став взрослыми. Что бы ни значило понятие «взрослый» В «Двух соснах» всё почти как в детстве. Такие же рыбаки и водители у прилавка. Даже телек такой же. И автомат с песнями. Ну разве что цены немного изменились. Сэм, конечно, хлестает кофе из такого жестяного кофейника. Горячий и вкусный. Щёлк!       М-да. На полароидных фотках хорошо получаются только люди, а не какие-то тупые пейзажи за окном. Только кадр зря испортил. Может быть, и стоило стать веганом, но думать о веганстве, когда вокруг такой запах жареного бекона — самое безобразное дело. И всё вокруг говорит: «Эй, чувак, с возвращением!» К      огда Майкл наконец-то появляется в дверях, перед Сэми уже стоит тарелка с вафлями… пожалуй, лучшими вафлями во всей стране, ага! Приятно осознавать, что есть вещи, которые не меняются. — Ну скажи, они такие же, как тогда? — кивает Майкл в сторону тарелки, на ходу стаскивая спортивную куртку. Щёки чуть обветрились, и от него пахнет улицей. — Сюда только после бега. Не хочешь как-нибудь со мной? — Думаю, отцовство прекрасно заменяет мне любой спорт, — мечтательно отвечает Сэми. Вот идиот, похож сейчас на какого-то скучного молодого папашу! А он сидит и смотрит в окно, будто там и впрямь его сынишка гуляет. В эту минуту он стал немножко похож на Стива. Но Майкл чуть трясёт головой и отбивает наваждение, плюхается напротив. — Тебе, наверное, кажется, что я совсем поехал. Сижу тут совсем один, гляжу в пустоту и на лес. — Ну и чем же ты тут занимаешься? — Бегаю. Разбираю книги. Иногда обедаю в городе. Учу шведский. Тут много книг! Пишу песенки. Действительно, насыщенное расписание. Сэми не успевает ответить, потому что Майкл отвлекается, на то, чтобы заказать себе чайку. Помнит же, сорванец: пятнадцать лет и двадцать пять обещаний убежать и свалить, через города, через желание стать богатыми и знаменитыми и прочую чушь. Сэми рисует ничего, а Майкл — так себе. Но дома он всё равно успел пририсовать третьего человека: самого себя. И слова в пузыре: «Теперь мы официально супергруппа». — Можно, кое-что по-дружески спрошу? Ради любопытства. У тебя осталось что-то… ко мне? — Ну… — Майкл с тревогой пожал плечами. — Наверное, нет…   Всё же проще отрицать, чем копаться в себе и бедах других. Да всё равно куча лет уже прошло! — А у меня да. Ну ладно, — примирительно заявил Сэми. — Бывает.   Получилось бы глупее, если бы ему сейчас ответили, что, вообще-то осталось, потому что надо будет начинать всё заново, думать, что делать дальше — и тогда всё самое тяжёлое понесётся по новой. Всё-таки было у них кое-что общее на двоих, что застряло невысказанным. Что-то типа тоски. — С какого момента ты понял, что повзрослел? — Да не задумывался как-то особо. Может, после того, как ребёнок появился? — А если бы у тебя была возможность вернуться в прошлое, куда бы ты отправился? — Слушай, это у тебя игра такая? Странные вопросы? — Прости, — виновато улыбается Майкл. — Давно не общался с живыми людьми. Ну и с тобой.

***

— То есть, тебе со мной скучно? Майкл бессовестно врёт, ну не говорить же как есть. Стив закидывает его ноги к себе на коленки, типа, у них такая домашняя семейная обстановка. Да нихуя подобного. — Это ты тоже от скуки сделал? — он резко хватается за майклову лодыжку и проводит пальцем по паре тонких красных полосок. — Да я порезался, когда брился. Ну, знаешь, шоу трансвеститов, — отшучивается Майкл. — Что, ахахаха… Да ну! Вот это? — Стив ржёт как припадочный и задирает ему штанину. — Хорош пиздеть, ха-ха-ха… Майк уже сам икает от смеха, откидывается на спину, а когда открывает глаза, перед ним уже нависает Стив. Несколько мгновений они пялятся друг на друга. — Да я вообще люблю выдумывать, — говорит Майкл и смущённо отворачивается. — Мне было любопытно. — Я тоже хочу кое-что попробовать, — говорит Стив. Проходит ещё пара секунд, прежде чем их притянет друг к другу. Стив целует ему лицо, щёки, нос, веки, наконец, губы. Майкл только успевает хвататься за его руки, плечи, пока это окончательно не превращается в кучу-малу.

***

— Э-эй! Слышишь меня? Фраза «мы встретились в странный момент моей жизни» удивительно парадоксальна. Может, мы встретились в странный момент не моей, а твоей жизни? И только ты делаешь мою странной. Всё-таки до этого у нас с тобой было разное прошлое. Расскажешь? Хочу разделить это с тобой. Пережить, как кусочки своей собственной жизни. Майкл и Сэми на двоих думают про себя, что если сморозят ещё что-нибудь бредовое и тупое, то разобьют чашки себе об голову.

***

      Не замечаешь, как быстро можешь впасть в детство. Можно снова, например, бултыхнуться в озеро и плескаться там, пуская розовые блёстки неба по взбаламученной воде и распугивая чаек, пока губы не посинеют. Потом выползти на берег, уцепиться за песок и ил руками, чуть ли не вслепую найти берег — тоненькую полоску. А на следующий день сидеть дома с больным горлом. Но это всё раньше… Кто они такие, чтобы им запретили в ноябре лезть в воду? Холод обжигает, окутывает со всех сторон, ноги вязнут в ледяном илистом дне — словом, не так уж и весело выходит. Но они всё равно брызгаются и хохочут до посинения. И вылезают на берег уже совсем отмороженными. — Тыщу лет такими глупостями не занимался, — наконец выдаёт Майкл, когда они оба трясутся и натягивают на себя шмотки. — Я вот только сейчас понял, что уже мог торчать здесь же с какой-нибудь отстойной семьёй и всем таким. Хорошо, что я не такой. Хотя… Уверен, у тебя полно девчонок… или… — Есть пара классных подружек, но в общем, тухляк. — Да ладно тебе, Сэми, — ещё шире заулыбался Майк. — По крайней мере ты сам перестал быть полным тюфяком! — вот тут уж совсем разошёлся. — Ну ты и засранец. — Да я ж шучу. Ты вообще самый умный и талантливый из всех, кого я знаю. Сейчас серьёзно. — Даже лучше Стива Баторса? Майкл нахмурился: — Я, вроде как, ещё не похож на его групи или что-то в этом роде, окей? А теперь давай-ка сматываться отсюда, пока мы полностью не окоченели.

***

      Они разгребали чёртову гору всякого хламища — потому что кое-кто слишком любит попсню, впрочем, там была парочка неплохих альбомов, которые явно занесло случайно. — Крутая песня, — заявил Стив, когда заиграла назаретовская Love Hurts. Вот уж безвкусица! — Моя любимая группа. — Серьёзно? Может, тогда потанцуем?       Это была грандиозная ошибка. Впрочем, прозвучало это забавно, потому что когда перед тобой стоит Стив Баторс и предлагает тебе потанцевать под назарет, от такого обычно не отказываются.       И вот они топтались на одном месте, как дураки. Стиву всё равно пришлось вцепиться Майклу в плечи, как девчонке. Забавно, что Раззл в своё время пытался даже учить язык и всё в этом духе, он очень радовался, когда смог внятно произнести «я люблю тебя, ты красивый», в то время как Стиву было бы достаточно объясняться жестами.       Стив — фанатичный религиозный чёрт, господин Я-не-хочу-быть-пацаном-из-католической-школы в тридцать с хвостищем лет, бессмысленный слюнявый протест и мигающая вывеска «Срочно все смотрите на меня!» Маленький, умненький и злой.       За окнами громыхал дождь — в Нью-Йорке вечно дождливо и сыро, будто и не сбегали из Лондона. Всего на одну голову отстал благородный рысак, он сбросил ход прямо перед финишной ленточкой.       Смерть будто заранее преследует его. Рассыпающимися кусками молча тащится, прилипает, угольками оставляя отпечатки… И тогда становится действительно страшно. Смерть чуть похожа на Раззла своими острыми чертами и чернью на волосах, и от этого ещё более жутко. Она шепчет гадости, говорит, что скоро все вокруг помрут, и Майк останется совсем один, не нужен ни-ко-му. Смакует подробности смерти настоящего Раззла, как ломались его кости-рёбра, как его трясли за плечи, а ему всё ещё было больно и он не мог сделать ровным счётом ничего. Голоса сливаются в единый гул, среди которых можно разобрать отдельные фразы. А вдруг у него сейчас произойдёт разрыв сердца, и он помрёт прямо сейчас?       А ещё во сне есть человек-который-играет-много-ролей. Тоже с чёрной копной волос, тоже с острыми чертами лица и совсем без имени. Но он точно знает, что это Стив, ну, или, типа, его проекция. Он вообще оказывается единственным, кто готов помочь ему, забрать отсюда, но что-то постоянно возвращает обратно. Всего на голову отбился благородный рысак…Сколько ещё солдат должно погибнуть в этой бессмысленной войне? Майкл здесь один. Ладно, они вдвоём. На прощание никогда не хватает времени, м?       Подрыв устоев и стереотипов. Идти наперекор системе, уничтожать ее идеалы, втаптывать их в грязь и отплясывать на могилах здоровых чопорных господ. Дух борьбы и вечного скитания. Это всё он. Зачем Майклу было тащиться за ним, вся жизнь которого заключается в противодействии? Его — их — ждала другая, по крайней мере, чуть более счастливая жизнь. Говоришь, такой закон — живи быстро, умри молодым? Это ещё кто кого заслонил грудью, когда пуля летела в голову. На войне так дела не делаются, чувак. Раззл, ты за мной? Нет. Цезарю было совершено наплевать на Клеопатру. Ради Раззла Майклу можно было и пальцем не шевелить, но он всё равно стал, типа, лучше, милее, добрее в тыщу раз. Дальше уже некуда. В этом году Мэрилин не будет петь на дне рождения у Кеннеди. Живой и мёртвый как единое целое. Майкл чувствует чужие руки на своих плечах. Он видит в его глазах блики, огонь и пепел. Тусклые огоньки дрожащих свечей. — Погоди! Ты забыл кое-что. У него в руках остаётся двенадцатый аркан. Солнце. Только вот если его перевернуть, то на карте наляпано корявым почерком: «Матти, это ж твой дружбан Сэми, которого ты БРОСИЛ. Забыл поблагодарить тебя за это. Сколько ещё раз ты свалишь?» Дым и запах гари. Дым. Гарь. Зарево. Майкл стоит посреди горящего пустого Лондона. Он вернулся в него. Вернулся в начало. Играет на своём саксофоне посреди церкви, вокруг — разложение, гниение, слюни текут по подбородку и ноты фальшивят…   Он видит, как горят дома, как огонь добирается до пика, как в пожаре исчезают слова. Буквы сдираются, с треском падают одна за другой: «…ммерсит пэлэс»…Ну тут уже совсем не до веселья… Только вот перед собой он видит два силуэта, немного похожих, они сидят прям на скамейке в, ебаной церкви. И уж точно Майкл узнаёт в них Стива и Энди. — Зна-а-аешь, Энди… С тобой намного интереснее, чем с Монро. — Майк — сраный ребёнок. Он такой скучный, — говорит Маккой и подвигается ближе. — Он не похож на… на настоящего мужчину, ну ты понимаешь, — и, блять, кладёт руку на коленку Стиву! — Да он мне вместо кота дома. Скука смертная. Меня заводит, когда пиздят и указывают, что делать, Энди, — совсем тихо произносит Стив. — Не могу поверить, что он пытается зашолупениться с нами обоими! Мы ведь так долго искали друг друга. Ещё и зализываются, и смотреть на это просто тошно. Прямо посреди пожара. — Ты разве не знаешь, что пялиться некрасиво? — говорит Раззл за спиной. — Жаль, что мы с тобой вообще встретились. Кому теперь собираешься отравлять жизнь? Но когда Майкл оборачивается, за ним уже никого нет. Его ждут на другом краю Ада. Нью-Йорк определённо знал, что такое тьма.       А Майкл знает это место. Знает слабо освещённую дорогу и сраную разметку на ней. Видит чёрный чактэйлор и отливающие оранжевым обломки. И уж точно он знает, что произошло тут год назад. Когда он впервые, ещё тогда, увидел всё это, то чуть не умер прямо там.       Внутренности подвинулись, перемешались с костями, мясом, кожей.       У него обожжена щека, он чувствует, мозг заливает кипящая ртуть. Глаз заворочался и провалился, как улитка в раковине. Исчез язык и не слышит ухо. У него едва хватает сил закричать, прежде чем обрушиться подобием себя, ослеплённым, оглушённым, нечто ужасным, объятым огнём, болью, паникой и смертью. Смерть полна шума, грохота, испепеляет и рвёт на куски. Майкл успевает захлебнулся криком, прежде чем мир превратится в белую вспышку. …А потом в глаза ударил свет, за плечи трясли. И в поле зрения болталась знакомая чёрная копна волос. Его поволокли и усадили. В лицо ударил порыв холодного ночного воздуха. Стив облегчённо плюхается рядом. Молчит и только смотрит на него с любопытствам. — Ты минуты две вопил, — наконец тихо говорит он. — Чё тебе снится? — Да какая разница. — Я, блин, думал, ты откинешься прям здесь. Прикинь, просыпаешься, а рядом с тобой мертвец.       Он хмыкает, пожимает плечами и отворачивается. Это всё от выкуренного накануне, из-за разыгравшегося воображения, из-за чего угодно! Ну или до них тоже добрались. Потому что Майк вскакивает во сне и зовёт этого своего Раззла, а когда Стив пытается его растрясти и вырвать из кошмара, вовсе чуть ли не ревёт, как девчонка. Только Майкл не плакал и никогда не собирался. — И всё-таки?       Не очень-то и хочется заново проходить через всё это дерьмо, в особенности ту часть, когда привязываешься к человеку, так, что просто жизни без него не видишь, а он глупо умирает. Майкл уж точно не горел желанием раскиснуть на коленях у Стива, чтобы его пожалели, расцеловывали и заобнимали до посинения. Ну, то есть, до этого уж точно не дойдёт. Было бы легче, если бы Стиву с самого начала было насрать и он поднял его на смех. Есть в их отношениях что-то несуразно дикое, гораздо хуже, чем было с Раззлом. Им уже не по двадцать, никакого ребячества. Только совершенно серьёзные ответы на дебильные вопросы вроде «а почему у группы такое название??» Но, похоже, что если бы не думал о таких глупостях, то не любил бы с таким саморазрушением. Ой… — Ну, не реви. Их взгляды как-то по-дурацки пересеклись. Стив с таким пониманием и интересом глядел на него, что Майк просто не смог бы дальше завираться и держать в себе то, что было связано с этим говном. И тогда Майкл, заливаясь соплями, рассказал ему всё.

***

— Я бы, наверное, не нашёл в себе силы всё это вывалить… Но теперь ты мне рассказал, и тебе должно быть легче, так? — наконец говорит Стив, сметая с дивана целую кучу носовых платков.       Легче совсем не было! Наоборот, только тяжелее… Не потому что у него был какой-то близкий друг Раззл, которого по нелепости… убили. Скорее потому, что всё настолько тупо получается, что ты существуешь с тупой способностью привыкать к чему-то хорошему настолько, что просто жизни потом без этого не видишь, а отрываешь людей только с кусочком сердца. И вот Майкл разбивается перед Стивом просто на сотни ошмётков своего прошлого. Стив своими мягкими вопросами и взглядами ломает его ещё сильнее, раскапывает из-под земли какого-то другого Майкла, уже далёкого и незнакомого, кем-то другим прирученного, беспокойного.       Майкл всё ещё не мог поверить, он раздавал себе воображаемые щелбаны за то что так по-идиотски рассыпался в своих тревогах. Завыть бы да залезть на стену, сдирая краску и обои. Но вместо этого он сидит, хлебает жуткий травяной чай и только бессмысленно твердит, как же он скучает. А Стив в своём новом увлечении возится с ним, как с маленьким. — Мы сейчас кое-что сделаем. Ну хватит плакать, — почти с нежностью говорит он, хотя Майк уже почти успокоился. — У тебя есть какая-нибудь его фотография там, или что-то в этом роде?       У Майкла полно фоток и вырезок из журналов, из тех, что никуда не потерялись, там они все на этих снимках такие смешные и счастливые. И пока он искал всё это дело, Стив уже откуда-то достал такую солидную рамочку с древним снимком его собственных предков, ещё с их свадьбы — вытащил его и упрятал куда подальше. А потом сунул фотку Раззла в рамку и поставил на стол. Стянул с пальца колечко серебряное и тоже рядом положил. И ещё задумался: — Там ещё обычно всякими свечками-вонючками окуривают, знаешь, но, думаю, косячок тоже подойдёт. И они действительно в честь данного торжественного мероприятия покурили немного! Стиву, правда, не хватило одного («Ну, знаешь, это такая медитация, ну ты понимаешь, ну так надо…»). Майк чуть снова не разревелся от такой заботы. Хочется хоть как-то отблагодарить его, но его снова уносит, слова застревают… — Классно ты придумал, — наконец говорит Майкл, глубоко вдыхает… и опять не может сдержать слёз: размазывает их по щекам, отворачивается, хотя у него и так уже глаза красные. — Спаси..бо.. — Опять в слёзы. Стив вообще первый человек, который видит перед собой Майкла Монро таким. — Так вы, типа, ебались с ним или чё?

***

— Блять, да это лучшая моя неделя в жизни. Ты ведь наконец-то вернулся! Понимаешь, я… Я правда был счастлив тебя увидеть.       Давай. Скажи что-нибудь ещё, сделай нам ещё больнее. Вспомни Раззла и загубленную наркотиками и вечной печалью юность. Сэми НЕНАВИДЕЛ Майкла за его непосредственность, доброту и искренность. Лучше бы он с такой прямотой говорил грубости. Точнее, ненавидеть он, конечно, не мог. Всё-таки Майкл был сильнее их всех. — Мы бы умерли от смеха, если бы лет десять назад узнали, что будем так наслаждаться днями, проведёнными дома. — Да ладно, это просто привычка уже, поливать это место говнищем. Не всё так печально. По крайней мере, с того момента, как мы уехали. Осталось только собраться вместе со Стивом, заработать кучу денег и начать ещё одну новую жизнь. Не так уж и важно, где. Сэми приуныл. — Эй, ты тоже приглашён! — Думаешь, у нас вышло бы, ну, поладить ВТРОЁМ? — А чё нет?       Майкл нарочно отключил домашний телефон, думает Сэми. Он не совсем похож на чудилу-маньяка, когда сидит на краю ванной и стягивает мокрую одежду. У него дома, разумеется, не оказалось никакого алкоголя, поэтому пришлось надеяться, что ЦЕЛЕБНЫЙ чай поможет не слечь с температурой после этого купания. А вот переодеться пришлось бы. В шкафу у Майкла оказались только идиотские рубашки С ЖАБО. Сэм не хотел думать, кому они могли принадлежать.       Впрочем, выбора особенно не было, пусть Сэми и бесконечно брезговал чужим шмотьём. Фото на память? ЩЁЛК! — Суперски! Тёмные очки на нос, пара цацок — и ты готический принц. — Херня всё это, — говорит Сэм. — Я ж для смеха, — с обидой заявляет Монро. — Можешь взять серый скучный свитер! — и встаёт с кровати, чтобы бросить ему что-то потеплее. — И вообще… Надо оставлять место для всякой такой ерунды. Вот, например, — он чуть прищуривается, глядя на Сэми. — Спорим, что ты меня не поцелуешь? Прямо сейчас. НЕМЕДЛЕННО. Несколько секунд они смотрят друг на друга. И вот надо же было Майклу всё испортить в один момент! А Сэми-то думал, что он скажет, типа, вылези на улицу через окно, или пробегись голышом вокруг дома, или съешь червяка… Что, уже недостаточно взросло? Порой ему кажется, что это вообще не Майкл Монро. Тот бы не стал вести себя настолько безобразно. А этот — вызов в глазах, наглость и бесшабашность. Сэми выдыхает, делает шаг вперёд и коротко накрывает губы Майкла своими. Несколько секунд они пялятся друг на друга. — Ого, — наконец отвечает тот. — Неплохо! Расскажешь об этом своей жене? — Она знает, что мы с тобой не разлей вода, — отшучивается Сэм. — Это тебя Баторс таким штучкам научил?       Вот это было бесценно! Майк наверняка даже не думал, что Сэми сейчас возьмёт и поцелует его! Вот так фокус! Впрочем, можно и повторить…

Пусть кто-то еще отдыхает на юге И нежится в райском саду. Здесь северно очень — и осень в подруги Я выбрала в этом году.

Живу, как в чужом, мне приснившемся доме, Где, может быть, я умерла, И, кажется, будто глядится Суоми В пустые свои зеркала.

Иду между черных приземистых елок, Там вереск на ветер похож, И светится месяца тусклый осколок, Как финский зазубренный нож.

Сюда принесла я блаженную память Последней невстречи с тобой — Холодное, чистое, легкое пламя Победы моей над судьбой.

А. Ахматова

      Сэми даёт себе обещание, что ни за что не будет предаваться нелепым тоскливым размышлениям и занятиям, подобно Майклу.       В принципе, срать он хотел на этого Стива Баторса. Он не особо знал про него: ну, это вроде тот забавный человечек, в семидесятые любил поорать в микрофон, ему ещё, кажется, как-то раз отсосала девчонка прямо во время выступления. Он ещё погрустит здесь пару дней, а потом повидает родителей, а больше здесь нечего делать.       В общем, ничего такого сверх-…, чтобы Майк прям влю… затащился. Ну очередной весь из себя: прогнал пургу про вечный панк и про любовь с музыкой, и Майкл поверил, что это точно тот, кто понимает его. Сэми уже проходил такое. Тот паренёк потом сторчался в туре с ганз энд роузес. Не позавидуешь.       Хорошо, когда есть, куда возвращаться. В совсем другой мир. Сэми верит, что если будет нужно, он перегрызётся ради друзей. Но Стив Баторс не представляется настолько значимым человеком, чтобы кидаться заполнять пустоту в голове у Майкла. С одной стороны, хочется его утешать и успокаивать, ведь просто невыносимо наблюдать за Майклом, которого, в силу обстоятельств, кинули. А с другой хочется уже наорать на него за непрерывное нытьё про Стива (и Раззла), постоянные упоминания которых заебали ещё в первые пять раз. Да, они оба отличные друзья, один из которых уже погиб неожиданной и пиздецки несправедливой смертью… а второй променял на запись нового альбомчика и, видимо, добил окончательно, оставив его с такой же болью, как до этого. Но, блин, Сэми-то рядом! И он не собирается его бросать. Очень хорошо, Сэм, отличную речь толкнул у себя в голове. А теперь попробуй сказать ему это в лицо.

***

      Едва рядом появился Сандерс-мать-его, как на душе сразу же заскребли кошки. Что-то есть в нём… собственническое. Кажется, это он уже проходил… Впрочем, Стив слишком хорош для кого угодно, для любого из своих приятелей, пусть даже это чёртов Джонни Сандерс. Основная черта, нитка, что крупными стежками шла через всю их странную уродскую дружбу, сшивала неотесанные края двух душ вместе, — способность Стива за доли секунды понимать, чего хочет Джонни. По крайней мере, Стив сам шутит, что это похоже на искусство.       Джонни Сандерс, со своей плыву-у-у-щей обдолбанной улыбкой и совершенно обиженными собачьими глазами, часто заглядывает к ним. Засыпает прямо на кухне или у Майкла на диване, так что им приходится либо стаскивать его на смятый хламовник из одеял, ну либо умещаться на кровати вдвоём. Знаете, что выходит чаще? Но это всё ерунда по сравнению с тем, как Джонни увлекает Стива своими вечными разговорами, «ведь неплохо собраться и поиграть как-нибудь, ну знаешь, и Монро с собой бери, я вас обожаю, ребята…», и как это злит… У Стива забавное лицо, когда Сандерс подначивает его поддержать очередную ебанутость. Запереться бы только вдвоём и торчать и музыку сочинять, и болтать обо всё на свете, пока не станете копиями друг друга. Ну или пока Стив окончательно не переделает Майкла в более… гламурную версию себя. В общем, нужно исправлять своё бедственное положение. А то порой он так любит, что даже сердце болит.       Поэтому, когда они в кои-то веки выпроваживают Джонни, пообещав глянуть на то, что он там с собой принёс, Майкл смотрит-смотрит, как Стив сосредоточенно глядит на листы, как наклоняется низко к текстам или подносит их к носу близко, ну неужели можно настолько хреново видеть?.. Но это всё мелочи, которые нравятся ему всё больше и больше… Всё же в этом было какое-то тупое отчаяние. Наверное, именно поэтому Майк и находит в себе силы притянуть к себе Стива, резко развернуть его и припечататься к нему губами. И у него даже коленки чуть дрожат от нестерпимого счастья. Ровно до тех пор, пока тот сам не опустит его руки: — Слушай, нет, — отрезает Стив. — Ты мне тоже нравишься. Но я ж не говорил, что музыка и любовь могут быть вместе, сечёшь? Серьёзно. Когда-нибудь…

***

Хорошо здесь: и шелест и хруст;

С каждым днем все сильнее мороз,

В белом пламени клонится куст

Ледяных ослепительных роз.

И на пышных парадных снегах

Лыжный след, словно память о том,

Что в каких-то далеких веках

Здесь с тобою прошли мы вдвоем.

А. Ахматова

      Майклу всегда хотелось стать отстранённым и холодным. Но получалось быть только жизнерадостным и прелестным.       Сами Такамаки никогда не был самым талантливым или самым интересным другом. Скорее, был самым близким. Маккою или Нэсти не позвонишь с утра и не прошвырнёшься по дурацким лавкам в городе, примеряя нелепые пиджачки и ботинки, а потом не закинешься лапшой. Потом ещё появился Раззл. Но это было другое.        Сэми тогда-то и обмолвился, что хотел бы свалить. Вечно ему всё не так! Они тогда по старой традиции зашли в какой-то готский магазинчик в Голливуде. Сэм сказал, что вернётся и присмотрит Майклу что-нибудь к Рождеству. Хоть он и пиздел, всё равно было приятно.       В тот последний день Майкл хотел поцеловать его, но Сэми предусмотрительно подставил щёку, и им пришлось жеманно чмокнуться три раза. Надо ли говорить, скольких душевных усилий это стоило, а всё равно оказалось ненужным. Что ещё сказать?       Когда они разъехались кто куда, Майклу до ужаса не хватало новостей. В журнальчиках мелькал Маккой, иногда появлялись их архивные фото, но Сэма не было нигде! Монро все ногти изгрыз. Хоть они и не любовники, всё равно было обидно.       Это был 88-й год. Сэми Яффа не был самым лучшим другом. Постепенно он даже стал забываться. Та огромная дыра, которую просверлили в сердце смерть Раззла, распад группы и много-много бедности, подтёрла туповатую тоску по Сэми-он-же-кусочек-дома. И чего они так друг на друге висли? Потом был собственный альбом, в жизнь галкой влетел Стив, они насочиняли песен, и вот всё покатилось… Глупо, что они все такие одинаковые. Майкл и сам подумывал покрасить волосы в чёрный. Что, если одержимость — желание стать таким же? В такие моменты он мог часами торчать в ванной и белить лицо мелом, чтобы и брови замазать, и вообще ничего, кроме глаз и рта не оставалось. Потом рисовал себе новое лицо: длинные-длинные стрелки и иногда даже губы: надо взять обломок карандаша и растянуть кончики губ такими линиями, что становилось чуть похоже на шрамы. Можно было бы пойти в какой-нибудь лондонский клуб для готов. Но он почему-то не ходил. Было правда весело, но это было худшим из времён.       Ото всех оставалось маловато воспоминаний. Никаких особенных песен или штучек. После всех переездов у Майкла из ценных вещей были: запах сигарет, переводная татушка из жвачки (купили с Сэми на одной из заправок в Швеции) и значок с секс пистолс. Это всё. Было глупо цепляться за вещи. Сэми много рисовал, читал комиксы, они скупали и сшивали столько смешной одежды — но на память ничего не оставалось. В одном из музыкальных магазинов он увидел альбом группы, в которой играл Сэм. По крайней мере, на обложке был он. Ничего такой. Внутри оказались ещё и иннер-сливы с фотками и небольшой вводной статейкой к альбому. Слушать это калифорнийское говно он не стал, но в ту ночь испытал оргазм раз шесть. Хоть это было и позорно, но всё равно очень исцеляюще!

То было на Валлен-Коски. Шел дождик из дымных туч, И желтые мокрые доски Сбегали с печальных круч.

Мы с ночи холодной зевали, И слезы просились из глаз; В утеху нам куклу бросали В то утро в четвертый раз.

Разбухшая кукла ныряла Послушно в седой водопад, И долго кружилась сначала Всё будто рвалася назад.

Но даром лизала пена Суставы прижатых рук,- Спасенье ее неизменно Для новых и новых мук.

Гляди, уж поток бурливый Желтеет, покорен и вял; Чухонец-то был справедливый, За дело полтину взял.

И вот уж кукла на камне, И дальше идет река… Комедия эта была мне В то серое утро тяжка.

Бывает такое небо, Такая игра лучей, Что сердцу обида куклы Обиды своей жалчей.

Как листья тогда мы чутки: Нам камень седой, ожив, Стал другом, а голос друга, Как детская скрипка, фальшив.

И в сердце сознанье глубоко, Что с ним родился только страх, Что в мире оно одиноко, Как старая кукла в волнах…

И. Анненский

— Вердикт городу: рад сюда вернуться, но это не то место, которое я любил, — объявляет Сэм, когда они сидят на веранде и жуют бутерброды с рыбой. — Главное, что мы с тобой увиделись. Ну вот, Сэми уже начинает торговаться. — Дом — как болото. Ужасно затягивает. — Прокатился бы куда-нибудь. — А смысл? Точно так же пришлось бы сидеть. — Как же пиздато раньше было путешествовать вместе! — Да ладно. То ли еще будет. Интересно, хочется ли им сейчас поцеловать друг друга?

***

— Я же сказал: делай это нежнее. Нежнее! А теперь переключай.       Сэм как-то от скуки пробовал сдать на права в Сан-Франциско. Ничего из этой затеи не вышло. Есть люди, которые просто неспособны водить авто. И вот теперь они с Майклом сидели в стареньком форде его отца и учились водить. Майклу хоть для кого-то в этой жизни хотелось быть взрослым. Присесть и вытереть кому-нибудь сопли. Ага, ну-ка, переберём ещё раз: Маккой с его вечными капризами и командованиями, потом Раззл («Ну что ты, солнышко?»), затем Стив (про которого мы ничего не расскажем). Ладно, Стив дал немного поверить в себя, ему это ничего не стоило. Ну там, реально поверить, что ты можешь сам назначить встречу, сам собраться или позвонить какому-нибудь крутому продюсеру. Было очень страшно в первые разы. Стив заставлял набирать случайные номера и стонать в трубку. Господь, говорит, всегда посылает самые трудные испытания своим любимчикам.       У Энди в Лондоне была девушка: охотница за богачами и крутыми тачками, вся такая из себя — своего бы не упустила. Но что-то свело их вместе. Он иногда ночевал у неё, и то не каждый раз! Она иногда приходила на их концерты, стояла в первых рядах и не знала, куда деться. Такая кукла! Но совершенно не могла за себя постоять: Маккой даже пару раз закатывал скандалы у неё на работе, чтобы её отпустили с ним в тур по Финляндии. В общем, они друг друга стоили. Потрясающая была парочка. Даже если такой, как Энди, стал чуть более милым ради неё, то Майкл бы точно с этим справился. Он уже много-много лет просыпался с мыслью, что сегодня станет лучше. Будет лучшей версией себя. Будет хорошим человеком. Чтобы гонять до магазина на машине, дорожные знаки учить необязательно. Бесило только, что Сэм так резко тормозил, что каждый раз они чуть не улетали в лобовое стекло.

***

      Нужно было срочно что-то придумать. Сэми запихивает Майкла в машину с твёрдым решением увезти его подальше от этой тоски. Уехать совсем далеко у них не получается, поэтому они вваливаются в первый попавшийся в городе бар. Он стоял на дороге уже кучу лет, и когда они проходили мимо, всегда становилось не по себе. Здесь бухали русские дальнобойщики или рыбаки, ещё иногда приезжали типы на мотоциклах. В общем, место для своих. Своими они не были. Майкл всё ещё молчит, когда Сэм заказывает им виски. На них пялится компания байкеров, но Майкл с Сэми так мрачны, что даже прицепиться не за что. По правде говоря, Сэм ненавидел виски: во-первых, никогда не знаешь, сколько нужно, чтобы тебя убило, во-вторых, в прошлый раз, когда они не знали меры, убило Раззла. — Наверное, потом будет легче, — успокаивает Сэми. — М-м-м. Они хлопают залпом. И ещё. — Я просто не могу в это поверить, — говорит Майкл, крутя в руках третий стакан. М-да уж. Опять его мир рухнул. Переломаны все кости. — Сначала Раззл, потом Стив, затем я? — лукаво спрашивает Сэми. Майкл смотрит на него отупевшим от слёз взглядом. Стакан отлетает дальше. — Да как ты можешь говорить такие вещи? Бля, я ведь так сильно его любил. И он никому зла не желал. — Карма — сука, — скучающе откликается Сэм. — Замолкни уже, а. — Прости. Я пытался помочь. — Помочь? — Майкл как будто вспыхивает. — Ой, да когда ты пытался помочь. Только молчал или вот эту хуйню говорил. «Мне так жаль, Майкл». Пиздец полегчало прям. Сэми скрестил руки и уселся поудобнее, догадываясь, что каждое его слово будет закапывать его всё глубже: — Не бесись. — он вздохнул. — Матти, мне правда жа… «Матти» — это всегда действовало безотказно. — Не бесись?.. — тихо переспросил Майкл, положив руку Сэми на плечо. — Сука, как же я тебя ненавижу порой. Вот это твоё спокойствие. Ты же у нас один нормальный. — Хватит уже, — отвечает Сэм, за что получает ощутимую встряску за плечи. — Майкл, послушай. Я так рад, что встретил тебя. Ты просто удивитель…       Сэми так близко, что его волосы щекочут ухо. Он иногда останавливается, вздыхает и слюняво цокает языком.       Так легко убивать прошлые версии себя? Ты же каждый раз другой. Больше, чем ты хотел Стива и больше, чем оплакивал смерть Раззла, больше, чем музыка,… Даже больше, чем то безумное количество любви, которое ты вмещаешь в себя, несмотря на всю вот эту хуйню… Сердце болезненно сжалось. — Да. Больше всего на свете ты ненавидишь себя..       Но договорить он не успел, потому что Майкл с наслаждением прописал ему в переносицу. Аж искры из глаз посыпались! Сэми со стула не упал, но некрасиво отшатнулся, размазывая по лицу сопли с кровью. Публика в баре напряглась. Кажется, в автомате играла Love Hurts. — Уёбок, ты чего делаешь?       Тут уж никакие запястья-ладони-пальцы не помогут, и в темноте никаких объятий не нащупают. И тут обрушилось такое, что ни в один гроб не заколотишь. Повалились на пол. Колошматили они друг друга как в последний раз. По-бабски, некрасиво: с драньём волос, ногтями по лицу и битьём стаканов над головой.       Выставили их с позором. Сначала растащили, пока они оба, красные и запыхавшиеся, ещё пытались отвесить друг другу парочку тумаков. В голове плясали звёзды. Губы были разбиты, глаза разукрашены. Рукав разорван. Любовь или дружба? Кажется, это всё ещё предстоит выяснить.

***

      Язык касался мягкого места, где раньше был зуб. Странно было видеть Майкла в бешенстве.       Им не удалось выкурить последнюю сигаретку вместе перед тем, как Сэми уехал прочь из города. По дороге на автовокзал Сэм задумался, стоило ли говорить Майклу, что месяцем раннее не стало Джонни Сандерса. До ужаса хотелось спать!