Вторжение

      Эше была львицей с кофейной шерстью и мягкой поступью. Она шагала легко, и молодой охотник Муфаса, лев с рыжей шерстью и гривой, обладавший самым лучшим слухом в прайде, всегда говорил ей восхищённо, но осторожно, не забывая церемоний:       — Вы — самая неслышная львица, которую я встречал.       И кланялся. А Эше всегда пунцовела, видя это.       — Спасибо, Муфаса, — отвечала она, — а ты — самый лучший охотник, которого я знаю.       Муфаса не пунцовел — не подобало. Но, чувствуя, как бешено колотится его сердце, всегда смотрел ей вслед.       Эше обходила свои владения одна. Так было уже много сезонов, и она давно потеряла им счёт. Суставы гнулись всё так же ловко, ей нравилось ощущать собственные движения, чувствовать землю под лапами, то, как плотный жаркий воздух превращается в приятный, чуть прохладный ветерок, скользящий по шерсти и усам, когда она набирала скорость. Она ощущала себя свободной, как в далёкой молодости.       — Как дела? — спрашивал её муж, король Обаси — лев с кофейной шерстью и тёмно-шоколадной гривой, как и все другие львы в этой части саванны.       — Хорошо. Замечательно даже, — отвечала она.       — Ну хорошо, что хорошо.       Обаси даже не поднимал головы с лап, когда спрашивал и отвечал. Порой Эше казалось, что он вообще разучился двигаться, хотя был ещё не старым львом, её ровесником. Эше вздыхала по этому поводу тихо, не глядя на мужа и стараясь, чтобы он ничего не услышал. Но иногда ей удавалось это не так хорошо.       — Что такое, дорогая? — спрашивал он тогда, и Эше по звуку его голоса понимала, что он так и не поднял головы.       — Ничего. Жарко. Устала.       — Так отдохни.       Эше поворачивала голову и не понимала, шутит он или говорит всерьёз.       — Столько проблем, Обаси. Нтаки подвернула лапу позавчера. Ниа кашляет. Чигару тоже.       — Вылечатся. А ты слишком себя нагружаешь, Эше.       Эше даже не закатывала глаза. Она молчала. Несомненно, кашель у Чигару и Нии прекратится, Нтаки залижет и расходит лапу. Как несомненно и то, что Обаси не сдвинется с места. Большой, здоровый лев, её ровесник. Не сделает ни шагу дальше, чем нужно, чтобы просто не пахло под деревом. А действительно — зачем?       Порой она пыталась вспомнить, с чего всё началось… С чего?       — Эше.       Завади, старшая жена, стоя над трупом зебры, смотрела на бывшую отщепенку с плохо скрываемой завистью. Она помыкала молодой львицей — и этим выдавала себя.       — Не стой столбом, — говорила она. — Мы приняли тебя не для того, чтобы ты ленилась. Ты слышишь?       — Да. Да… — послушно кивала Эше. Она не злилась на Завади. Не могла злиться. Она понимала её. У них было достаточно много общего — хотя бы понимание бессмысленности своего существования. Ведь Обаси уже тогда — всегда — был таким.       Так было всегда. Ничто ни с чего не начиналось. Как она могла забыть!       Так было всегда!       — Эше… — Он смотрел на неё большими влажными глазами. — Так болят лапы… Просто горят от боли.       — Где?       — Вот здесь… Да… Спасибо, Эше… Твой язык так приятен.       Она стала слышать это всё чаще. Но тут нечего было скрывать, ведь она прикладывала к этому усилия. Возможно, даже излишние. Ведь ей всегда было ясно, что тут ей нет равных.       Больше нет.       — Твой язык так приятен…       Обаси лежал, потягиваясь от прошедшего наслаждения, а Эше умывалась и хищно поглядывала на своего супруга — степенная, холёная, гордая. Единственная.       — Ну же, ваше величество, где ваша страсть, где ваша жизнь?! — горячо шептала она ему, залезая крупом на его мягкий живот. Ей всегда было мало.       — Эше… Давишь… Больно.       Она слезала с него, чуть разочарованная, но всё такая же горячая, жаждущая, ненасытная, и показывала, насколько ей мало.       — Жаль Завади, я всё никак не могу забыть… — Обаси устраивался позади неё в привычную позу, обхватив торс передними лапами — всегда аккуратно и не так, как бы она хотела, как она просила.       — Теперь у тебя есть я, забудь её, забудь… Заставь меня кричать, пусть все знают, что ты сношаешь меня.       — Ох, дорогая… как я могу тебе отказать…       Утром Муфаса кланялся ей, проходившей с мужем от дерева на водопой, и ждал указаний. Эше видела в его глазах, что он слышал её ночные крики. Каждый из них.       — Эше, так болят лапы… Иди, скажи ему за меня, он стоит, ждёт, — говорил Обаси и смотрел на неё уже давно привычным Эше жалобным взором.       — Опять попросишь сделать обход за тебя?       — Мои лапы… Я не смогу, Эше…       — Эх… — Она разворачивалась, чтобы уйти.       — Моя дорогая… — говорил он, и Эше чувствовала, как он тыкается носом и языком ей под хвост. Она не была против и стояла ровно столько, чтобы почувствовать оргазм, тем необычный, красивый, что переносила она его, стоя на лапах. Это было хорошо. Сглатывая, она оборачивалась и целовала его в нос, чувствуя на нём запах себя.       — Ну, хоть что-то ты умеешь, мой героический лентяй.       — Эше, я не обманываю тебя… Я не знаю, что у меня с лапами, я…       — Охотно верю! — взвизгивала она и, чувствуя, что больше не хочет ни слышать, ни произносить ни слова, выпархивала из-под тенистого дерева на волю.       Она ходила одной и той же тропой, оставляя метки, как самец, глядела в чистое голубое небо, потела и вдыхала невыносимо жаркий саваннский воздух. Ей нужна была эта жара, ей нужен был этот пот. Ей нужна была такая свобода.       — Ты сделала это одна? — поднял уши Обаси, уже три раза за сегодня удовлетворив свою бесценную супругу, платя ей тем, чем мог.       Эше тяжело дышала. Она сделала это сама. Они сами. Вдвоём. С Муфасой. Одни. Только они.       — Муфаса оказался рядом. Они ретировались. Жалкие шерстяные ошмётки. Они не вернутся. Так что будь спокоен, Обаси.       — А что Муфаса?       Эше сглотнула, вспомнив морду молодого охотника с пятнами гиенской крови на ней.       — А что Муфаса, — повторила она. — Он лично порвал двоих. Он большой молодец. Ох, Обаси, ты бы слышал, как они мило скулили!..       Мило скулил и он сам, Муфаса, выросший красавец, большой молодец, рыжегривый и кареглазый, пришедший в прайд пару сезонов назад, подростком, потеряшкой, отщепенцем — какой была и Эше когда-то.       — Вы — самая неслышная львица, которую я встречал, — повторял бывший отщепенец, когда они однажды после захода солнца вдвоём обходили владения Обаси.       — Правда? — кокетливо переспрашивала Эше, чувствуя себя рядом с ним моложе на несколько сезонов.       — Поверьте мне, Эше. Ваши шаги…       — Отчего ж не поверить? — вдруг перебивала она, ощущая, как эмоции перебивают разум. — Ты не так уж и много львиц видел на своём веку. Напомни, сколько тебе?       — Третий влажный сезон.       — Третий…       Она помолчала. Он не ответил.       — Влажный…       Она не сказала ему больше ни слова. И он ничего не сказал ей. Чёрное в звёздах небо смешалось с чёрной землёй. Она лишь проскулила чуть слышно, почувствовав, как он сжимает ей бока передними лапами, так крепко, что под хвостом всё сразу же замокрело…       А может, лишь подумала об этом?       — Не сюда… выше… прошу…       Но он услышал. Он понял её моментально. Понял, послушался, сделал — совсем как она представляла, как она ждала всё это время, может быть, не осознавая до конца, как на самом деле она этого желает.       Неужто это не сон?       Эше жадно вдыхала сухую пряную пыль. Как же, как бы продлить это невероятное чувство! Но куда там — всё было слишком правильно, слишком хорошо. Вдох, выдох, вдох… Он наслаждается ей... Пусть же, пусть он насладится ей сполна. Кто, как не он… Муфаса… Правильный, сильный, отважный. Настоящий самец.       — Муфаса… — Львица почувствовала перемену. Как жаль, что конец так близок! Ещё несколько мгновений. Как же хочется, чтобы это не прекращалось никогда!..       — Эше… Э… ше…       — Муфаса… Му… фа… саааа…       Он дёрнулся особенно сильно и упал на неё всем телом. Зубы его вдруг больно прикусили её шею, и Эше, задыхаясь от восторга, продолжила повторять его имя нараспев, кричала, стонала, как всегда в конце телесной близости — только яростнее, громче, страстнее. А знала ли она вообще, что такое — кричать от страсти — до этого самого момента?..       А потом она испугалась. Зверски, исступлённо, как только что отдавалась ему.       — Муфаса, ты слышишь?.. Муфаса! — повторила она и вдруг выпросталась из-под него, выползла, резко, почти что грубо уронив его на примятую траву. — Муфаса, очнись! Ты слышишь?! Быстро очнись!       Он открыл глаза. Она смотрела на него, стояла над ним, и на морде её был страх.       — Что? Эше… Ты…       — Ну же, вставай, вставай! Приводи себя в порядок. Быстро! Ты слышишь?! Муфаса! Оближи всё между лап, чтобы не пахло мной, оближи живот. А потом… ох, боги… — Она увидела под светом звёзд и тонкого серпа луны, насколько обильной была любовь её выросшего львёнка. — Потом… мчи по кругу на другой край, не подходи близко к дереву, держись подальше от остальных. Ты меня понял? Никто не видел, как мы встретились. Пусть никто не поймёт, что мы были здесь… что я кричала из-за тебя.       — Твой крик удовольствия сложно не узнать, Эше, — прозвучали в ночи его голос. И словно бы не его.       Львица округлила глаза.       — Ты меня слышал?! Я приказываю тебе! Быстро вылижи себя и бегом на ту сторону. Придёшь к дереву оттуда. Только бы Ниа не учуяла завтра твои следы… Ничего, я пущу её по ложному пути.       — Эше, подожди.       — Нечего ждать, Муфаса!..       — Эше, ты слышишь? Нет. Я сказал — нет.       Он встал. Он даже не думал подчиняться. Он шагнул к ней и, вдруг положив лапу на её бедро, туда, где под светом звёзд блестело его юное семя, резкими движениями размазал его по всему её шерстяному боку.       Эше задохнулась от такой наглости.       — Ты… ты что!.. — сказала она, чувствуя, как шерсть на загривке встаёт дыбом. Но от страха ли?       — Послушай, что я тебе скажу. — Она ещё никогда не видела его таким решительным, даже в недавней битве с гиенами. — Обаси всё равно узнает. Он догадается, или ему скажут. И прежде чем он что-то предпримет… хотя, ты знаешь, каков он… может, он даже не сразу поверит в саму возможность… но зачем нам испытывать судьбу? И к тому же, подумай, это же твой шанс, это наш шанс. Давай вместе свергнем его, давай свергнем Обаси!       Время остановилось. Эше, потрясённая, ошеломлённая, лишённая дара речи, только и могла, что смотреть на него, внимать ему.       — Я не говорю убивать его! — Глаза льва блестели в свете тощей луны. — Нет. Ты знаешь меня достаточно. Я не хочу крови. Да и Обаси… он не тот противник. Он — слабак, трус и лентяй. Он взвалил на тебя свои обязанности. Ты уже столько лун исполняешь их. Ты — наша настоящая королева. И раз так всё случилось, то пусть торжествует справедливость, стань королевой по праву. Правь нами. Правь мной… Или со мной. Это будет твой выбор, Эше. Только твой. Я могу быть твоим супругом. Вместе мы наконец сделаем наш прайд сильным. Достойным. Ты, наконец, сможешь родить наследника! Всё пойдёт правильно, так, как должно! Ты думаешь, я глуп и слеп? Я вижу всё и знаю всё. Как и все остальные. Нтаки, Ниа, Чигару, его сёстры — все поддержат нас. Они любят, они ценят тебя. И они устали от Обаси. Они ропщут за его спиной. И признай — ведь и ты устала от него. Да что же я говорю очевидные вещи… Ты ненавидишь его! Признай же это, Эше, признай!..       Мир качался перед её взором. Она не понимала, где находится. Это точно была ночь. Но та же самая ли? Или уже другая? Следующая? Или через сезон?..       Признай же, Эше…       Признай!       Нет.       Что? Что ты сказала?       НЕЕЕТ!       Ниа кричала совершенно безумно. Она уже не отбивалась, позволяя клыкам врагов разрывать себя. Эше остолбенела. Одно дело — видеть гиен, нападающих на прайд, совсем другое — гигантских львиц, необыкновенно светлых, даже белых. Она никогда не сражалась с другими львами. Прайды не нападали друг на друга. Это был закон. Так делали только безумцы. Отверженные, отщепенцы. А совсем невероятным было — и Эше не понимала тупого безразличия, с которым взирала на эту картину — видеть в траве голову Обаси, оторванную, искромсанную, обкусанную, его пышную шоколадную гриву в крови, сломанные клыки, высунутый судорогой язык — тот самый язык, который ещё вчера ласкал, доводил до изнеможения её жадную, трепетную плоть.       Мир всё-таки оступился, стал заваливаться на бок, переворачиваться перед глазами. Когда же… как же...       — Быстрее, Эше!       Львице показалось, что это шевельнулась распахнутая челюсть Обаси.       — Бежим, скорее! — Молодой лев, появившийся из темноты, саданул лапой её бок, чтобы привести в чувства. Она повернула к нему голову. Взгляд его был диким; морда и молодая, неотросшая грива — в крови. — За мной, Эше! Бежим!       — К‐куда?.. — только и смогла она раскрыть пасть.       — ЗА МНОЙ!       Громкость его слов подчёркивала их убедительность. Она засеменила за ним, всё ещё оглядываясь то на голову Обаси, то на раздираемую в клочья Ниу. Её голос больше не был слышен — потонул в крови.       — Они отвлеклись на остальных. А нам нужно уходить… Скорей же, Эше, скорей! — Он снова ударил её лапой с когтями, на этот раз по груди. Больно… как же больно… за что, Муфаса?..       — Но мы же… Нет. — Она вдруг отчётливо поняла, что происходит. — Мы должны, мы обязаны помочь…       — Никому уже не помочь, Эше! Нам надо спасаться самим!       — Но как же… ты что… мы…       — Надо бежать, Эше, надо бежать!       — Нет, Муфаса…       — Никаких разговоров, Эше! Бежим!       — Муфаса, стой… нет!       — Бежим! Скорей же, Эше, прошу! Скорей!       — Погоди… да погоди же… Муфаса…       — Нет времени на разговоры!       — Муфа…       — У нас нет времени!       Они бежали. Бежал он. Бежала она. В ушах Эше был его голос. А перед глазами — голова Обаси.       Нет времени…       У нас нет времени…       ВРЕМЕНИ!       — Муфаса… Постой… Сколько… сколько прошло времени?..       — Не знаю. Какая разница?! Бежим!       — Мы далеко ушли?..       — Недостаточно. Я чувствую, что они преследуют нас… Поэтому бежим, Эше, бежим!.. Прошу тебя, умоляю, заклинаю — не останавливайся! У нас ещё есть шанс!..       — Я не могу… Я больше не могу, Муфаса…       — Нет, Эше, нет! Бежим!       — Пить, я хочу пить…       — Нет! Нет! ЭШЕ!       Она лакала воду. Она глотала её, впиваясь в раскалённую землю больными подушечками лап со сломанными когтями. Когда она успела их сломать?..       — Скорей, Эше! Прошу!..       Это был день? Или ночь?.. Или… Вокруг дым, один дым, нечем дышать… Он забивал все мысли… Только дым, только он, только…       — Нам сюда! Давай, давай, ещё немного…       — Куда? Муфаса, погоди…       — Забирайся выше! Давай!       — Но… Как… Я не могу. Нечем хвататься… я все когти…       — Забирайся, ну же!       Вокруг полыхал огонь. Саванна облизывалась им, как матерью новорождённый львёнок. Но это был их единственный путь. Это был путь ко спасению. По ту сторону спасительного, живородящего пожара. Здесь их следы будут оборваны навсегда.       Дым стлался по низу, по траве. Они залезли на большой камень, торчавший посреди пути, чтобы отдышаться. Осторожно огляделись по сторонам.       — Всё будет хорошо, — говорил он, и глаза его по-прежнему сверкали решимостью. Или это были слёзы от дыма? — Мы уйдём, я тебе обещаю. Мы спасёмся. Ты веришь мне? Ты веришь мне, Эше?..       Веришь?..       Они так мило скулили…       Я верю тебе!       Ваши шаги, Эше, они…       Отчего ж не поверить?       Твой язык так приятен…       Охотно верю!       Нам надо спасаться самим!       САМИМ!       Они лежали на земле, спинами друг к другу, грязные от беготни, измотанные, израненные, худые.       Живые. Они спаслись. Всё было кончено.       ОНИ СПАСЛИСЬ!       ВСЁ БЫЛО КОНЧЕНО!       Они долго молчали. Дышали тяжело и глубоко. Первой подала голос Эше, негромко, сипло — проглоченный дым накрепко въелся ей в голосовые связки:       — Что мы будем теперь делать, Муфаса?..       Она смотрела на горизонт, над которым поднималось солнце и дрожала толстая полоса серого дыма с редкими красными всполохами далёкого огня.       Неужто это не сон?..       — Жить, — сипя, отозвался ей лев. Её лев. — Жить дальше.       Он поднялся на лапы, обошёл её, посмотрел. Зашёлся в кашле, отдышался и вдруг приник к ней сверху вниз, поцеловал по-львиному, устало, носом в нос. Эше, лёжа головой на земле, вспомнила, как это делал Обаси — в нос и под хвост. А потом снова увидела перед мысленным взором его косматую, оторванную от тела голову, мусором лежащую в траве: окровавленную морду, гриву, распахнутую пасть, вывалившийся наружу язык…       — Муфаса, скажи.       Львица помолчала, потом посмотрела на стоящего перед ней льва и снова разлепила свои горькие губы, чтобы задать неожиданный даже для самой себя вопрос.       Он смотрел на свою львицу. Внимательно. Учтиво. Устало.       — Почему… я не встретила тебя раньше?       Он улыбнулся, сверкнул сломанным клыком, потом сипло рассмеялся, то ли от её слов, то ли снова пытаясь откашляться от проглоченного дыма.       — Ты встретила меня ещё подростком, Эше. Ты учила меня всему, растила…       — Я не об этом. Почему я не встретила тебя… раньше…       Он снова улыбнулся ей и молча поцеловал. Ему нечего было сказать ей на это. Но она и не нуждалась в словах. Ни в чьих. Больше нет.       Теперь она хотела только дел.

__________

Начато 23.01.25

Москва, Кремль

Дописано 03.01.26

Китай, аэропорт Гуанчжоу-Байюнь