О жизни без оков

Оказавшись без дела и без денег, Шэнь Цзю не почувствовал тревоги, но растерянность его была довольно велика. Не так легко перестать следовать привычкам, которым добрых пол сотни лет. Проведя огромную часть своей жизни по расписанию, очень трудно решить, что делать с внезапной свободой. Куда идти, чем заниматься. Конечно, у Цзю была цель, несколько даже. Но до тех пор, ему следовало взять себя в руки и решить, с чего начать. А потому, он сделал единственное, что мог. Пошёл вперёд. *** Не прошло и дня, как бывший глава Пика ЦинЦзин оказался втянут в неразбериху. Его ухоженный вид наряду с белой больничной одеждой почему-то вызвал пристальное внимание городской стражи. Ему в лицо ничего не сказали, но он прекрасно слышал предположения кучки мужчин, загородивших проход. Версии были обнаружены одна смешнее другой. Ему больше всего понравилась та, в которой он был молодым мужем престарелой женщины высшего сословия, которая уличила его в прелюбодеянии со служанкой и выгнала в одном исподнем. Та, в которой один из мужчин, слишком близко подобравшись к правде, предположил, что он сбежавший постельный раб, что естественно, понравилась куда меньше. Но он промолчал, только приподняв с интересом бровь на всё сказанное. Стражники стушевались на откровенное равнодушие и всё-таки выпустили. Хотя один из них позже выбежал и, смущённо что-то буркнув, вручил небольшой куль с едой и пару золотых. Конечно, он тут же поблагодарил, но суть произошедшего в голове отложилась значительно позже, ближе к вечеру, когда он остановился в лесу и развёл небольшой костёр. Он постарался припомнить, было ли хоть раз такое с ним прежде? Проявлял ли кто-то бескорыстно доброту? Память отозвалась пустотой. Он раздражённо потëр заслезившиеся глаза. Почему-то факт отсутствия доброты в прошлом не расстраивал, а проявленная забота от незнакомого человека глубоко тронула сердце. Мысли словно остановили свой бешеный бег и вместе с хозяином растерянно пытались осознать, что же заставило их так запереживать. Может быть, думал Шэнь Цзю, вольготно раскинувшись на голой земле, как никогда не делал этого на своём Пике, может быть, он просто впервые почувствовал себя человеком, а не персонажем. *** Место Шэнь Цинцю не пустует, его занимает один из мастеров пика. Некоторые, в конце концов, узнают в нём бывшего главного ученика ЦинЦзин. Занимательно, что даже не испытывая никакой привязанности к Цинцю, а порой даже откровененно не перенося его, всем им кажется, что именно он должен сидеть в том месте. Прошло целых пол века, пять десятилетий, как он являлся главой Пика ЦинЦзин, нелюбимым членом их состава, но вот. Теперь его место занимает кто-то другой и единственное, что они чувствуют, это жуткое несоответствие. Ци Цинци в частности, может заявить, что терпеть не может этого человека. Без особой на то причины, она никогда не любила его и впредь не собиралась, но с негодованием вынуждена признать, что привыкла и приняла. Как самого Цинцю, так и нелюбовь к нему. Человек же, имя которого она уже и не помнит, просто не вписывается в их коллектив. За пятьдесят лет, все они привыкли друг к другу, успели узнать и стать открытыми, будь то в своей неприязни или же наоборот. Ци Цинци не чувствует себя спокойно рядом с тем, кто должен был быть на месте Цинцю. Не чувствует желания говорить о пике, обсуждать учеников. Ей попросту некомфортно. Будто место нелюбимого члена семьи занял незнакомец. Если подумать, признаёт Цинци, поспешно покидая собрание, так оно и есть. Так оно и есть. *** У Шэнь Цзю надо признать, дела не идут лучше. Секта душила его, давила. Грузом ожиданий, взглядами, всегда готовыми препарировать каждое действие. Всё это так. Но он провёл там практически всю свою жизнь. Он только изредка вспоминает о том, что когда-то он жил в другом мире. Это кажется таким далёким событием, что порой… Порой ему просто лень об этом думать. Как перебирать тонну шелухи. Мало смысла. Удивительно ли то, что он тоскует по месту, которое было домом долгие годы? Он не хочет возвращаться ни на миг, но… Надо признать, что будет скучать ещё долгое время. Дом есть дом. На него всегда принято оглядываться. *** У Юэ Циньюаня в жизни множество сожалений. Порой он жалел о том, что поступил в секту и предавался бесплодным размышлениям о том, как бы сложилась его жизнь, не сумей он стать заклинателем. Иногда, его душила ярость и он стоял, подолгу сжимая свой меч, и ненавидел себя за то, что ему пришла мысль прикоснуться к нему в тот важный момент. После этого он всегда хандрил, поглощённый обидой на учителей, сковавших его и двоих его шиди клятвой никогда не распространять информацию о случившемся с мечом Сюань Су. Иногда, совсем редко, не то из-за нежелания вспоминать о своём эгоизме, не то потому, что его искренне печалил этот момент, он сильно жалел о том, что привёл своего названного брата в ЦанЦюн. Не нужно было быть гением, чтобы видеть, как он был несчастен в секте. Сколько бы тот ни скрывал, он всегда видел и вечно опасающиеся глаза, и неуверенность, мелькавшую во взгляде, и много ещё других чувств, которым находил далеко не радужные объяснения. Только что он мог поделать, затянутый в ловушку своего положения, заставлявшего относиться ко всему справедливо. Как он мог осуждать недоверие остальных, когда с ужасом видел, как Шэнь Цзю, нисколько не заботясь, зарубил нескольких его соучеников вместе с разбойником Янцзы. А потом он его от этого же разбойника спас и посмотрел настолько потерянным и отчаянным взглядом, что Цинъюань вцепился в его руку и поклялся больше не отпускать. И вот он здесь, с очередным нарушенным обещанием. Но разве мог он отказать Цинцю в его единственной просьбе? Ответ уже и так был известен, разумеется. Цинцю всегда знал, что сказать, чтобы получить желаемое. Он не напомнил о нарушенном обещании многолетней давности, не стал упрекать ни за то, что не вернулся, ни за то, что обвинил несколько лет назад в кровожадности. Как он не мог? С испугом замечая на лице Цинцю то же выражение, что и тогда, когда потянул его всего в крови учеников ЦюнДин в секту? Цинцю не упомянул этого. Только одним предложением заставил замолчать и принять его выбор. Что Цинъюань и сделал. А теперь задавался вопросом, не совершил ли большую ошибку, чем когда оставил брата в доме Цю. Тяжесть принятых решений всегда оборачивалась виной и сожалением весом в гору. Почему жизнь обращалась с ними так жестоко? *** Хотя Шэнь Цзю не чувствует голода или неудобства от своего путешествия, а сотканная заклинателями одежда едва ли пачкается, отсутствие привычной рутины выбивает из колеи и вызывает хандру. Цзю спасается только действием. Идëт и идёт по памяти по направлению к месту, которое когда-то в другой жизни сломало его жёсткий характер и превратило его осколки в жестокость. В какой-то момент ему одалживают потрёпанный синий халат взамен всё ещё чистой больничной одежды и он перестаёт так сильно выделяться хотя бы на первый взгляд. С другой стороны, всё это время, которое он тратит на то, чтобы добраться до старой резиденции Цю, чистое благословение. Нужно много смелости, чтобы встретиться лицом к лицу со своей бывшей невестой. Чувства Цзю мечутся от едкой злости к вине каждый раз, когда он позволяет себе о ней подумать. Само её имя уже триггер, заставляющий сердце колотиться от ужаса. Не говоря уже о том, что хоть Цзю и редко позволял себе такие мысли, но… Всегда, в самом запрятанном уголке своего сердца испытывал глубочайшую обиду за её слепоту. Он никогда не сомневался, что даже предоставь он видимые доказательства действий её дорогого брата, тогда она бы… Она бы не поверила. Она бы не поверила и на этом всё. И не важно, что эту уверенность подпитывали стыд и ненависть к себе за слабость. *** Лю Цингэ не чувствует в секте ничего кроме скуки, поэтому большую часть своего времени он тратит на путешествия и задания. Сколько он себя помнит, никогда не мог долго усидеть на месте. Его вечно тянет к новым местам, к новым свершениям. Сестра всегда говорила, что он будто застрял на поле боя. Приходилось соглашаться. Для него прекратить двигаться, — не важно куда, — было подобно смерти. Поэтому он никогда не останавливается. Он семимильными шагами культивировал золотое ядро и замедлился только потому, что не собирался возноситься и протирать задницу на небесах. Он тренировался, он сражался, он находил любой способ толкать себя дальше и дальше. Секта всегда была душной. Каждый раз, когда ему приходилось возвращаться в неё на долгий срок, ему казалось, что он покрывается песком, сидя в маленькой коробке. Единственным развлечением в ней, пожалуй, было его извечное противостояние с Шэнь Цинцю. Лю Цингэ, признаться честно, его не любил потому, что находил слишком похожим на себя по натуре. Как два скорпиона в банке, они сталкивались во взглядах и одинаково упрямо держались за них. Без него в секте было совсем нечего делать. Да и исключая его собственные заморочки, Лю Цингэ был спокойнее, когда знал, что в его отсутствие, Цинцю, в случае чего, будет одной из линий обороны. Всё же у Юэ Цинъюаня была слишком мягкая рука. Пришлось застрять в секте на целый месяц, подготавливая одного из мастеров в качестве собственного заместителя. Как бы то ни было, Лю Цингэ всё равно не собирался запирать себя в этом месте. *** Когда Шэнь Цзю наконец добирается до города, из которого сбежал, став учеником тёмного заклинателя, он некоторое время бродит по окрестностям. Его держит даже не страх, просто нежелание сталкиваться с воспоминаниями, но те в любом случае начинают просачиваться сквозь трещины воздвигнутых преград. Он с некоторым волнением проходится по знакомым местам, набираясь смелости и горечи пополам, прежде чем начинает подходить к людям, расспрашивая о всё ещё стоящем на месте полуразрушенном доме в центре города. Пара вопросов о самом доме, интерес к случившейся трагедии, а потом, наконец: — И что, неужели никто не выжил? — тихо спрашивает он голосом полным безличного сожаления. Торгующая веерами пожилая женщина тяжело вздыхает, погружаясь в воспоминания. — Хозяйская дочь, как только с ума не сошла, бедная девочка… — Я бы не смог после такого остаться в этом месте, — задумчиво бормочет Цзю, рассматривая веер глубокого синего цвета. — Она и не осталась, говорят, поступила в небольшую секту, — женщина, наконец, выходит из собственной головы и хмурит брови. — Ты брать-то будешь что? Она резко оглядывает его высокую фигуру, ненадолго задерживаясь на длинных волосах. — Конечно, — мягко отзывается Шэнь Цзю. — Вот этот. Больше он в городе полном горьких воспоминаний не задерживается, сразу приступая к поискам своей бывшей невесты. *** У Ло Бинхэ меж тем ни мыслей, ни сожалений. Справедливости ради, думать о них некогда. Бездна безжалостна и неумолима в своём стремлении сделать себя его единственным ориентиром. Что в мыслях, что вне их. Бездна не просто без дна, она бесконечное ничто. Алое небо без конца и края, одинаково серый пейзаж в какую бы сторону не упал взгляд. До боли горячая земля под ногами и спертый воздух, которым нельзя надышаться. Тут не так уж и опасно на первый взгляд, что и есть главная опасность. Ведь, если избегать редких змеев, питающихся друг другом и окрашивающей сам воздух Ци, то можно с лёгкостью впасть в отчаяние и забыть собственное имя. Поэтому Бинхэ нарывается на эту опасность. Можно сказать, смерти ищет. Поэтому и выживает, в отличие ото всех тех, кто позволяет Бездне туманить разум и обращать в животных. *** Цю Хайтан за эти годы научилась жить, давясь обидой и разочарованием. Уютный дом, заботливый отец, внимательный брат и человек, имя которого она даже в мыслях не произносит. И всё это исчезло не за один день даже, а за одну ночь. Непередаваемый и непрекращающийся кошмар, от которого невозможно очнуться даже спустя столько лет. А она порой, опьянев, всё ещё надеется, рыдая от горя, что проснётся следующим утром и её дом будет целым, как и её израненное от предательства сердце. *** Шэнь Цзю довольно стремительным шагом продвигался по направлению к секте, в которой, как он узнал, состояла Цю Хайтан, когда внезапно кто-то присоединился к нему по правую сторону, моментально синхронизируясь с его темпом. Если бы Шэнь Цзю не узнал его по извечному запаху железа и травы, так по этой черте так точно. Как бы ужасно они не сочетались характерами, работали они как слаженный механизм. Особенно, когда Цзю освоился с Сю Я. — Я всегда знал, что тебе не место в секте, — проронил Лю Цингэ без предупреждения. Выражение лица Цинцю сразу заледенело. — Впрочем, как и мне. Что, будешь отрицать? — тут же добавил он непринуждённо, скосив глаза. А потом продолжил: — Не будь это правдой, твоя угрюмость не становилась бы хуже с каждым годом. Цзю как-то отвлечённо заметил, что впервые не чувствовал себя неравным ему. В отличие от Лю Цингэ, который даже замаравшись с головы до пят в кровь и прочие нечистоты, всегда чувствовал себя непринуждённо, ему самому, разодетому с иголочки, вечно хотелось себя спрятать. Забавно, что именно сейчас, в выцветшем халате, с дешёвым веером, висящим на поясе, он не чувствовал необходимости что-то доказывать и кого-то из себя строить. — Нет, я не собирался отрицать, — вздохнув, ответил он. — Скорее, наоборот, вынужден согласиться. Потому что перестал притворяться кем-то другим. — Стало лучше? — вновь без предисловий поинтересовался Цингэ. — Пока не определился, — он неопределённо пожал плечами, думая о предстоящей встрече с Хайтан. Они прошли несколько ли, в молчании чеканя шаг, прежде, чем Цингэ снова заговорил: — Мне дальше в другую сторону. Шэнь Цзю кивнул. — Удачи. — Бывай, Цинцю, — заранее попрощался Цингэ, завершая разговор. — Меня больше так не зовут, — не смог не отреагировать Цзю. Лю Цингэ неожиданно усмехнулся. Не зовут его так больше, как же. Он никогда не переставал быть Цзю, Цинцю тоже не перестанет. — Продолжай себя обманывать. Дай мне знать, когда прекратишь. Мне бы не помешал напарник для некоторых заданий, да и к тому же, со временем даже мне наскучивает собственная компания. — Мы рассоримся в первый же день, — скептически приподняв бровь от недоверия к идее, отозвался Цинцю. — Впервой что ли? — рассмеялся Цингэ. Шэнь Цзю ничего не ответил и через минуту они разошлись, кивнув друг другу напоследок. *** Первое, что делает Цю Хайтан, когда ей говорят, что с ней хочет встретиться какой-то мужчина, это пытается унять дрожь в руках. Она идёт быстро, почти бежа, останавливаясь только у дверей и выглядывая наружу. Глаза расширяются, тревога обнимает лёгкие с силой десятерых человек. Мужчина сидит спиной. Хватает одного взгляда на эти плечи. Ей хватает цвета волос. Ей хватает видимого кусочка челюсти. — Здраствуй, Хайтан. Голоса оказывается достаточно, чтобы вздохнуть от стрельнувшей прямо в сердце боли и рухнуть на месте без сознания. *** Он говорит и говорит, а она кричит и кричит, отрицает и бьётся со всей накопившейся в сердце обидой и гневом. Он позволяет ей рвать ему волосы, позволяет исполосовать себе лицо и оставить синяки. Но не даёт ей себя заткнуть. Она злится, она обвиняет и горюет. — Почему?! Почему ты мне ничего не сказал?! — она не хочет верить. Она не хочет слышать. Она не хочет знать. — Ты бы не поверила, — вот и весь ответ. Она бьёт его и продолжает бить, пока не остаётся сил. — Ты должен был, — вой от рыданий и крика почти и не разобрать. — Ты должен был! Ты был обязан мне рассказать! У неё нет сил, но и тихо плакать она не может. Надоело за столько лет глотать слезы в подушку. — Как ты мог со мной так поступить?! — она задыхается с каждым криком, но продолжает повышать голос. Она продолжает злится часами и в какой-то момент снова бросается на него. Он позволяет. А потом они говорят часами, он рассказывает, что с ним было после того, как он ушёл из их дома. А она, когда очнулась после пожара. — Ты должен был… Не имел права скрывать, — сорванным голосом хрипит она. — Мы бы могли… Она не договаривает, но он и так понимает. Хотя, впрочем, не верит. Ничего они не могли. Вдвоём, тем более. Хайтан опускает плечи, точно также, как и он, прекрасно читая его ответ в языке тела. Их пути давным давно разошлись, поэтому она только на прощание хватает его за запястье и, подержав мгновение, отпускает и возвращается в свою секту. Её сердце не становится целым волшебным образом, а семья кажется ещё более разрушенной, чем раньше. Колющее чувство предательства сменяется болотом вины, затягивающим в пучины отчаяния. И всё же… Всё же, идти ей легче. Он тоже уходит. *** Время идёт и всё сильнее подгоняет Бинхэ. Быстрее-быстрее-ещë быстрее. Ци в воздухе так или иначе просачивается в его каналы, отупляя ум, озверяя черты. Сломленный человек легко бы поддался искушению более сильного тела и отсутствию страданий, вызываемых одиночеством. Хорошо, что Бинхэ не сломан и даже дурные образы, вызываемые ядовитым воздухом, не могут поколебать его решимость. *** Шэнь Цзю подумывал о том, чтобы ходить с повинной ко всем, кому принёс горе во время своей разбойнической жизни, но Тан-ер с лёгкостью его от этого отговорила. Незачем ворошить людям раны. Да и облегчения им ни его смерть, ни какие-либо увечья, которые они смогут нанести, не принесут. Что оставляет его без единой цели. Он бродит от города к городу, от селения к селению. Свобода хороша только, когда есть цель. А у него её нет. Шэнь Цзю раздражённо вздыхает. Проклятый Лю Цингэ и его проклятое приглашение. Ещё чуть-чуть и он действительно отправится на его поиски. *** Меч, который Ло Бинхэ находит, словно квинтэссенция всего дрянного, что есть в Бездне. Шёпот коварной лжи, миазмы дикой энергии похожей на демоническую, но отличающейся от неё. Выходов не то, чтобы много. У Бинхэ уже во всю идёт процесс преобразования. Глаза воспринимают окружающую красноту естественно, грудь не стеснена гарким воздухом, а жар земли настолько привлекателен, что Бинхэ порой с трудом поднимает себя с неё и заставляет двигаться. Волосы на теле стремительно выпадают, заменяясь пока что тонкими чешуйками, а кожа грубеет день ото дня. Меч — единственный шанс выбраться, оставшись собой. До следующего разрыва в пространстве он попросту может не продержаться, навсегда присоединившись к местным обитателям. Бинхэ вздыхает в последний раз и хватается за рукоять. Даже если ничего не получится, он по крайней мере попытается *** У Шэнь Цзю быстро заканчивается терпение из-за вечно пристающих людей. Ему прекрасно известно, какая черта внешности заставляет всех думать, что он потерянный богатей, которому нужна помощь. Волосы, которые он мыл в последний раз в какой-то лесной речке, всё равно выглядят достаточно ухоженно. И продолжают привлекать ненужное внимание. Денег, чтобы купить ножницы, разумеется нет. Они, собственно, ему и не нужны. Самих ножниц будет вполне достаточно. Их бы ему одолжили даже бесплатно, но Цзю не против помочь людям взамен пусть даже за такой пустяк. Так он и делает. Только избавившись от своей шевелюры и оставив на голове пушистый ёжик, он задумывается о том, чтобы продолжить помогать людям на почти безвозмездной основе. Ему, собственно, ничего и не нужно. А так хотя бы развеет скуку. *** Первое место, в которое вываливается Ло Бинхэ это спальня Мобэй Цзюня, которого он по какому-то истинно чудесному стечению обстоятельств всё-таки не убивает. Но и задуманному ледяным демоном плану не собирается следовать. Ему мало дела до мира демонов и ещё меньше до их полоумных пророчеств о возвращении эры превосходства. Дитя союза двух родов, отмеченный знаменем небес, что вырвет из Бездны дно и завоюет мир. Ерунда какая. Хотя интереса ради он всё выслушивает, вызнавая подробности о своей ненормальной семейке. Отце, запертом под горой, после того, как сумел получить желанного ребёнка от желанной женщины, двоюродном брате, который, как и Бинхэ, сумел пройти Бездну, но остался покалеченным полузмеем. Бинхэ кончиками пальцев касается этого самого дна Бездны, пристегнутого к поясу, и невесело улыбается. Если им так хотелось его преданности, то, возможно, не следовало оставлять его с людьми. Он остаётся во владениях ледяного демона некоторое время, с помощью медитации изгоняя из собственных меридианов звериную Ци подземного мира. Достаточно, чтобы чешуйки начали опадать, а кожа начала смягчаться. А потом возвращается домой. *** Правильность принятого решения чувствуется не сразу, но раз за разом становится ощутимее. Дело даже не в благодарности, заставляющей смущаться, или в улыбках, из-за которых его собственное лицо расплывается в идиотских выражениях. Сам акт помощи вызывает в нём какое-то невероятное чувство счастья. А получаемые изредка подарки будят в нём совершенно ни с чем не сравнимые эмоции. Он берётся не только за заклинательские дела, но и за простые поручения, которые ему из-за того же совершенствования даются куда проще, чем другим. Может быть, когда-нибудь ему все-таки надоест и он разыщет Лю Цингэ и присоединится к нему. Ну а до тех пор… А до тех пор, ему нужно было освежить навыки игры на флейте, которую он получил за какое-то пустяковое исцеление. *** Ло Бинхэ находит своего учителя не сразу. И даже не через месяц. Он мог бы воспользоваться Синь Мо, но отказывается это делать до тех пор, пока не очистит меч от звериной Ци. Поэтому приходится мало того, что искать Шэнь Цинцю, так ещё и следовать пешком. Естественно, что догоняет он его далеко не быстро. А когда находит, то не сдержав волнения, подкрадывается и резко подсаживается к костру, за которым тот сидит, жаря речную рыбу. Учитель даже удивлённым не выглядит. — Что, выбрался-таки? — спрашивает отрешённым тоном. Бинхэ криво ухмыляется. — Вроде того… Они некоторое время молчат, пока Цинцю, скосив глаза не задаёт вопрос: — А волосы где? Бинхэ приподнимает бровь, буравя такую же короткую причёску на собственной голове Шэнь Цинцю. — Там же где и ваши, — говорит он. — Что, даже не спросите, как у меня получилось выбраться? Учитель наконец поворачивает к нему заострившееся лицо. Глаза, в отличие от потерявшей лоск кожи, выглядят невероятно яркими. Или, может быть, это игра света. — А зачем? Сам всё расскажешь… Бинхэ только пожимает плечами. — Если поделитесь ужином, — ставит условие. Они сидят за костром до утра, делятся рыбой, а потом и историями. Торопиться, в конце концов, им обоим некуда. Бинхэ сомневается, что его примут обратно в секту, а учитель, вроде как, сам ушёл. Он вдруг вспоминает кое-что, наблюдая за собирающим небольшую поясную сумку заклинателем. — Откуда вы знали? Вы не были удивлены тогда, на Альянсе, да и теперь, в общем-то, тоже… Учитель задумчиво мычит себе под нос, перебирая в руке пучок целебных трав. — А это уже история для другого костра… Для другого, так для другого, думает Бинхэ, следуя за Шэнь Цинцю. Делать ему, всё равно, нечего. *** Следущий костёр всё ещё не тот. И несколько десятков после тоже не те. Бинхэ никак не торопит. Его устраивают и молчание, и разговоры. Он смиренно слушает Цзю так, будто тот всё ещё учитель, а он всё ещё ученик. Приятный маскарад, на самом деле. Успокаивающий даже, решает Бинхэ, когда Цзю впервые рассказывает какой-то забавный случай, случившийся с его первым учеником. Дальше — больше. Мужчина столько о себе говорит, что Бинхэ порой не успевает соединить все новые кусочки в своей голове. Именно это прежде всего напоминает ему, что они совсем не те, за кого себя выдают. Но желания что-то менять у него нет. Может быть, именно поэтому, когда всё же начинается тот самый костёр, он не сразу это понимает. Даже не на середине истории, а практически под конец. А потом, затаив дыхание, узнаёт мужчину перед собой с ещё нескольких сторон. Часть его сознания визжит голосом капризной девочки, ну сколько ещё?! Бинхэ её давит и внимательно слушает. История заканчивается раньше, чем догорает костёр, и он задаётся вопросом, не потому ли, что она на самом деле просто не закончена? Цзю, очевидно, интересно услышать его мысли, но ему и сказать-то нечего. Потому как он это всё же он, а не какая-то версия человека, которого в прошлом знал Цзю. Да и знал ли? Тоже вопрос. — Недостаточно получить чьи-то воспоминания, чтобы кем-то стать… Бинхэ и не осознаёт, что произносит это вслух, но слова обратно не забирает, даже когда видит, как по лицу бывшего учителя бежит тень негодования. Вероятно, собирается отстаивать свои рваные кусочки прошлой жизни, которая в этой не имеет никакого значения. Бинхэ не против подтолкнуть от них избавиться. — Есть ли нужда вклеивать страницы из старой книги в новую? У Цзю настолько растерянное и испуганное выражение, что это даже комично. Он долго молчит, прутиком вороша угли в костре, прежде чем его лицо вдруг светлеет, а сам он с открытым ртом смотрит на Бинхэ. — Не надо? — грубовато хрипит он так, будто никогда прежде не задумывался об этом. Бинхэ, наконец, улыбается. Не как ученик учителю, просто так. Не светлой праведной, не порочной демонической, самой обычной, чисто человеческой улыбкой. Почти дружеской. Почти родной. — Нет.