Витрина упущенных (не)возможностей

             

Случайность и неизбежность вовсе не обязательно противопоставлены друг другу.

Случайность — это случайность неизбежности, а неизбежность — это неизбежность случайности.

Фэн Цзицай, «Полёт души».

                    Что значит «быть успешным к двадцати восьми годам»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто-то цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех скрывался именно в достижениях. И с этим у Колесникова Андрея Владимировича было все в порядке. Его можно было ставить в пример — в конце концов, он из тех, про кого говорят: «в этой жизни состоялся».               С самого детского сада в любимчиках у окружающих. Наверное, если сейчас встретить его воспитателей, те обязательно его вспомнят, заверяя: «Андрюша всегда был очень послушным и скромным мальчиком! Золото, а не ребёнок!» — щеки у мужчины до сих пор болели, ведь в те годы его частенько за них с усилием щипали. После детского сада, как и положено, была школа. Нельзя сказать, что у Андрея были там какие-то сложности. Как там? Обычно можно было быть либо любимчиком учителей, либо душой компании в классе — он умудрился совместить одно с другим. С самого первого класса он обзавёлся друзьями, хорошими оценками и репутацией… если это слово применимо к детям, конечно. Ничего удивительного, что в классе именно Андрей оказался старостой — ну, а кто ещё, если не он? На олимпиадах первые места, в табеле успеваемости одни пятерки. Золотая медаль в конце обучения и фотография на доске почета — закономерный итог. Что потом? Андрей поступил в МГИМО на бюджет с направлением «экономика». Стал старостой группы, да и вообще освоился на новом жизненном этапе довольно быстро, в отличие от всех тех других, которые тогда ещё только «адаптировались». Именно на первом курсе познакомился с Мариночкой. Вообще Андрей никогда не был обделён женским вниманием, поклонниц у него хватало. А что? Сын военного с орденами, не глуп, общителен, но не болтлив, учится в престижном университете и уже сейчас имеет отличные перспективы, ко всему прочему, ещё и красив, хотя сам он себя «красавцем» не считал, скорее, простого «не-урод» будет достаточно. Ростом примерно метр восемьдесят. Жилистый, подтянутый, но больше от природы, ибо никогда не был повернутым на спорте фанатом качалки. Ноги длинные. Черты лица тонкие, однако при этом не режущие — из-за этого Андрей со своими большими голубыми глазами выглядел всегда моложе, чем был. Шевелюра чёрная, густая, едва прикрывала уши и отлично контрастировала с бледной кожей. Девчонкам все это нравилось. Однако романы не крутил, девичьими чувствами не играл — как говорили воспитатели ещё в детском саду, он был скромным мальчиком. Мариночка, к слову, не обладала таким же идеальным табелем или непревзойденным умом, в МГИМО оказалась и вовсе благодаря своему дяде, который был ректором. Впрочем, глупой тоже не являлась, скорее, обладала особой чисто житейской сообразительностью и женской интуицией — убойная комбинация. К тому же, что касается лица и фигуры, девушка была исключительна хороша. Характер соответствовал: не лишена самолюбия, но не чрезмерна в этом, весела, добра, чуточку наивна… собственно, Мариночка была именно такой, какой полагалось быть идеальной девушке — Андрею завидовал весь поток! Встречались они с ней долго. Возможно, поженились бы раньше, но решили, что правильнее будет по окончанию учёбы. Так что, получив красную корочку, Андрей сразу же женился. Теща в нем души не чаяла, называя своим сыном с гордостью. И он, оправдывая ожидания, устроился работать в неплохую компанию бухгалтером. Конечно, не был главным, а простым бухгалтером, но это был хороший первый шаг. Время шло. Мужчина сменил пару компаний и сейчас работал в довольно крупной, являясь заместителем главного бухгалтера. За это время удалось отказаться от съёмной квартиры и купить свою собственную трёхкомнатную, сделать хороший евро-ремонт в ней — выбирали специально с расчётом на прибавление в семействе. С Мариночкой жили душа в душу. Не ссорились почти никогда. На столе Андрея всегда ждал горячий и сытный ужин, а по выходным наступало время супружеского долга и попыток зачать ребёнка. Иногда вечерами они вместе смотрели фильмы или читали, чаще мелодрамы и семейные комедии, ведь Мариночка всё это просто обожала. Бывало, что выезжали на природу или и вовсе отправлялись на отдых в Геленджик, Крым, Сочи, Анапу. Ещё бы дачу купить под Москвой и вообще было бы замечательно. В общем, семья Колесниковых вполне могла считаться образцовой. И когда Мариночка, наконец, забеременела, все стало только лучше. И к Андрею было не придраться. Разве что не служил: плоскостопие хоть и было глупой отмазкой, но сработало — отец, правда, был не очень доволен, что сын не пошёл по его стопам, однако деньги, заработанные в будущем, со примирили его с таким раскладом, пусть и продолжал ворчать время от времени. Так что, подводя итог, Андрея Владимировича вполне можно было назвать успешным.        А все почему? Андрей прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с рождения. Наверное, многие отдали бы все, чтобы родиться в семье военного с наградами, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Юноша был скован по рукам и ногам. Он должен был быть идеальным сыном, должен слушаться родителей, должен держать лицо, должен общаться с равными по положению людьми, должен делать все на благо семьи… должен, должен, должен… Казалось, одному все эти «должен» на своих плечах не унести. Но Андрей словно бы не ощущал этой тяжести, принял свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Андрей стал идеальным сыном, учеником, студентом, другом, мужем, зятем, работником, коллегой, и таким же идеальным отцом для уже двухлетней дочери. У него все сложилось, получилось оправдать ожидания родителей, даже с учётом ворчания собственного отца, жены, её семьи, их друзей, окружающих.        Вот только вся правда в том, что мужчина не был таким идеальным, каким казался на первый взгляд — об этом знал лишь сам Андрей Владимирович, который отчаянно отрицал все свои «огрехи». Жаль только, что одно отрицание не способно заставить их исчезнуть.        Все началось с детского сада. Нет, конечно, мама как-то рассказала забавные истории о том, как Андрей, когда едва-едва научился ходить, любил залезать в ее туфли и даже пытался делать шаги и падать. Тогда подобное вызывало лишь смех, к тому же, сам мужчина не помнил, и если бы не одна единственная фотография, где он в памперсах и в маминых туфлях, сделанная, видимо, в качестве «доказательства» на будущее, то не поверил бы. Собственно, Колесников и винил во всем эти красные остроносые лакированные туфли на каблуках, впрочем, об этом позже. Ведь сама по себе подобная история была у многих и не могла считаться огрехом — вряд ли карапуз с пустышкой во рту тогда вообще что-то понимал. Однако дальше было больше. В детском саду был случай, когда Андрей схватил за руку мальчика, имя которого сейчас и не вспомнить, и объявил его своей женой. Детям подобное прощается легко, ведь они мало что понимают, поэтому такие заявления вызывали лишь смех, да умиление. Осложнилось все в школе. Андрей запомнил тяжесть отцовского кулака, когда тот увидел как его собственный сын робко целует одноклассника в щеку, запомнил настолько хорошо, что повторять больше не хотелось — после случившегося его ещё долго ощутимо потряхивало. Собственно, примерно тогда, ещё во втором классе, он понял, что в нем есть недостатки, неправильности… понял, и после этого себя контролировал, а об уже произошедшем думать себе запрещал, явно желая стереть подобные эпизоды из своей безупречной биографии. Что до Мариночки… Андрей ее и правда по-своему любил, но явно не так, как оно должно быть. Она и правда была замечательной девушкой: добрая, весёлая, пусть не умная, но находчивая, красивая, ее дядя был ректором в университете, а ещё у неё был потрясающий старший брат, то, что она прекрасно готовила, любила самого Андрея Владимировича, были лишь дополнительными ее плюсами. Нечестно? Он обманывал Мариночку? Не так. Он видел в ней ключик к правильной и идеальной жизни, деталь, после присоединения которой к общему «конструктору жизни» все станет действительно безупречно. И стало. И надо сказать, Андрей Мариночке даже не изменял. Не считать же за измену то, что он смотрел порно-трансляции с одним парнем? Это просто «огрех» — по сути, единственный, который мужчина себе позволял где-то между работой и семьёй за последние пару лет. Это все было незначительно по сравнению с тщательно выверенной безупречностью, почти простительно. Но эта «почти простительность» не отменяла того, как Андрей смотрел трансляции либо в машине, либо когда дома никого нет и только в наушниках, тщательно подтирал журнал посещений на ноутбуке после, несмотря на то, что на ноутбуке стоял пароль, да и Мариночка была не из тех, кто следит за мужем, проверяет его телефон и все в таком духе. Просто Андрей должен быть идеальным, даже с наличием огрехов, огрехи можно и спрятать, ради исполнения долга, оправдания чужих ожиданий.        Вот только несмотря на принятие долга, на удовлетворение от оправданных ожиданий, на особую любовь к Мариночке, на собственную успешность и на рождение дочери, внутри все равно что-то неприятно ворочалось, скручивалось. Едва ощутимо. Или… это Андрей просто научился не замечать? Тем более, обычно его с лихвой отвлекала работа и другие заботы, но… не сейчас, по крайней мере, не тогда когда он встретил бывшего однокурсника за барной стойкой на собственном корпоративе — если так подумать, они не виделись несколько лет. Случайность? Андрей в них не верил. Но в голове промелькнули строки из какой-то книги: «Случайность — это случайность неизбежности, а неизбежность — это неизбежность случайности.», кажется, автором был какой-то китаец, очень хорошо владеющий словом, но явно далёкий от всякой бухгалтерии.        Вообще именно этот парень в своё время Колесникову никогда особо не нравился — ну, не ладили они в прошлом, хотя до ссор и драк так и не дошло. Но судьба сделала забавный кульбит, перетасовав все так, что Колька оказался барменом, а Андрей его клиентом. И они встретились… спустя столько времени.        Прошло много лет с его студенчества, но Андрей с удивлением для себя смог вспомнить одну из лекций: «Как оценивать вероятность событий при принятии финансовых решений?» — что ни говори, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в самый неподходящий момент. На этой лекции рассматривались основные вероятностные инструменты, необходимые финансовому аналитику для прогнозирования и решения многих реальных проблем, связанных с риском, — естественно, в рамках изучения количественных методов по программе CFA. Все инвестиционные решения принимаются в условиях риска. Инструменты, которые позволяют нам принимать решения последовательно и логично в этой ситуации, относятся к категории вероятностных.        И если бы речь шла об инвестициях, все было бы гораздо… проще? Забавно, но Андрею было легче прогнозировать финансовые показатели и цены облигаций, чтобы они справедливо компенсировали риск дефолта, чем предсказать обычное событие в жизни, не запутавшись в ее хитросплетениях, хотя в какой-то степени логично, учитывая его работу. Вроде думал, что справляется, и справлялся, но подчас мог дать осечку — от постыдных неудач стопроцентной страховки не существовало, к сожалению. «Бухгалтерская теория вероятностей» и «жизненная теория вероятностей» — как два разных мира.        Тогда планировался самый обычный корпоратив — часть рутины, если работаешь в крупной компании… Конечно, всегда есть шанс, что что-то пойдет не так, но это вписывалось в «статистику». Для Андрея это был просто еще один корпоратив, которые он и не любил-то особо, но «прогулять» или «откосить» из-за пресловутой идеальности не мог, без каких-либо предчувствий или намеков на что-то из ряда вон выходящее. Скорее, даже затишье. Вот только не стоило забывать: затишье — это всегда лишь обманчивая передышка перед бурей.        Андрей никогда не был заядлым киноманом. Но фразу из фильма «Эффект бабочки» (Мариночка триллеры и фантастику не жаловала, но Эштона Катчера обожала и именно из-за него посмотрела этот фильм, испуганно жавшись к мужу на особенно пугающих её моментах) знал: «Говорят, что даже такая мелочь, как взмах крыла бабочки, может, в конце концов, стать причиной тайфуна на другом конце света.» — она идеально подходила к случаю. Ведь эта самая «буря» случилась. Неожиданности, выбивающие почву из-под ног, не случаются просто так… не по воле слепого случая и уж точно не по ошибке. Никаких сбоев в матрице. В каждом нашем поступке, от обыденного до возвышенного — когда переходим улицу, работаем, трахаемся… любое мимолетное решение способно круто изменить курс, запустить такую цепную реакцию, что потом и не разгребешь.        Так вот…        Что там было? Точно. Совершенно обычный корпоратив, ничего из ряда вон выходящего и все в таком духе. Но… случилась эта встреча с Колькой, с тем самым Колькой, который ему даже никогда особо не нравился. Неожиданно ли? Ну, не совсем чтоб из ряда вон: удивительно, что нечто подобное не случилось раньше — где-нибудь в магазине или ещё где. Теория вероятностей, она такая штука — в принципе, возможно всё, кроме абсолютно невозможного, да и то «абсолютно невозможное» под вопросом, простая условность. Так что случившееся, как гром среди ясного неба, не грянуло. Скорее, из сотни вариантов развития событий это вполне себе укладывалось в десятку лидеров — ну, как «топ-10» самых прослушиваемых треков. Что тут скажешь? Матрица вероятностей, штука посложнее, чем музыкальный рейтинг. У каждого чиха, у каждой мелочи есть свой персональный рейтинг вероятностей. И этот «топ» люди, как правило, лепят сами — из личного восприятия, взглядов на жизнь, привычек всяких и личных тараканов в голове. Так что, если честно, топ этот жутко субъективен и полагаться на него — себе дороже. Но что есть, то есть…        Легче все списать на неудачу — а как ещё охарактеризовать встречу с человеком, который никогда особо не нравился? Кто-то сделал бы именно так. Но не Андрей. Все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчётами, не более того. И в этот раз ошибся именно Андрей, который, в принципе, мог пропустить этот корпоратив на веских основаниях, ведь у него была молодая жена и маленькая дочь, но сознательно пренебрёг этой возможностью, которая сейчас бы выручила больше, чем внезапно всплывшая в голове лекция: «Как оценивать вероятность событий при принятии финансовых решений?».        Честно? Мужчина и сам не понял, как опрокинул в себя стопку. А ведь обещал себе и Мариночке сегодня не пить. В конце концов, Андрей был не как все эти оголтелые офисные работники. И дело не в том, что занимал должность заместителя главного бухгалтера. В чем же тогда? Он правильный и безупречный, а исключительно правильные и безупречные люди, если и пьют на корпоративах, то исключительно интеллигентные напитки, а не водку, которая была так же далека от всякой интеллигентности, как и сантехник, что приходил к ним на прошлой неделе. Да и Колесников вообще редко пил.        Кажется, Колька банально развёл его на слабо в аккурат после радости от неожиданной встречи — искренней ли была его радость или нет вспомнить уже не получалось. Конечно же, Андрей не повелся бы так просто на банальную разводку. Просто тут ещё сыграло неважное настроение: испортилось ли оно из-за встречи с Колькой или было испорчено задолго до… Колесников не знал, на руках был результат, что и стал топливом для всего остального.        Но после первой стопки точно должен был остановиться. Ведь у Андрея была дочь. Да, точно. У него была жена и дочь, а завтра после обеда к ним должны были приехать ещё и теща с тестем — крайне весомый аргумент для «не пить» и «оставаться трезвым любой ценой», который, впрочем, прекрасно работавший в теории, дал сбои при наложении на действительность.        «Завтра после обеда должны приехать тёща с тестем…» — именно на этих мыслях Колесников и опрокинул в себя вторую стопку… видимо, это была радость от грядущей встречи, не иначе.        Как уже говорилось ранее, их с Колькой сложно было назвать друзьями или хотя бы приятелями. Андрей бы и вовсе с ним с удовольствием не встречался и дальше, то, что он оказался барменом на корпоративе, нельзя было назвать радостным событием. Так что, болтать с бывшим однокурсником мужчина не собирался, до первой рюмки точно. Но после второй все стало как-то проще. Разговор все-таки завязался, напоминая собой что-то дежурное, навроде: общаются ли они с кем-то с их группы, как сложилось жизнь после и всё в таком духе, почти обыденный социальный ритуал встречи с кем-то из далёкого прошлого. Колька, как оказалось, до сих пор жил на съёмной квартире, работал на двух работах и думал найти третью, детей не было, жены тоже, отца похоронил, мать поддерживал. Андрей выразил положенные соболезнования и кратко поведал о квартире, о евро-ремонте, о том, что работает заместителем бухгалтера, о дочке. Со стороны? Почти хвастался. От чего чувствовал одновременно удовлетворение, вину и непонятную едкую горечь на корне языка. Удовлетворение? В отличие от того, кто ему даже не особо нравился, у него жизнь была успешной. Вина? Хвастовство сильно напоминало злорадство над человеком, которому повезло меньше, что уже не сильно сочеталось с правильностью, идеальностью и порядочностью, как бы к Кольке он при этом ни относился. Горечь? При всей успешности и достижениях потрепанным жизнью выглядел именно Андрей, а не Колька, пахавший на двух работах и искавший третью.        После второй стопки мужчина уже захмелел. В голове приятно шумело.              — А ты, я смотрю, каким был, таким и остался… — и языком ещё там противно цокнул, разочарованно что-ли, даже высокомерно, будто все это время оценивал Андрея.              — Ты о чем это? — не понял Андрей, прокрутив по стойке пустую рюмку, а сам слегка чисто по-мужски немного набычился: нет, в драку лезть не собирался, но слова Кольки цапнули за живое и цапнули неприятно так, от чего невольно хотелось отстоять себя.              — Знаешь, рамки в магазинах, в которые фотографии несуществующих семей ставят с этими их глянцевыми улыбками? — и бровью не повёл, будто не заметив, как Андрей нахмурился, прокрутив по стойке пустую рюмку.        Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что за рамки, в каких магазинах и причём тут фотографии. Пусть он видел то, о чем говорил Колька, в магазинах частенько, но прямо сейчас, а особенно после второй стопки такая обыденная вещь, как рамка, стала вдруг резко чем-то сложным, особенно в контексте «каким был, таким и остался…», где цокнувший язык был в качестве аккомпанемента. И ведь Андрей точно чувствовал, что где-то здесь надо было оскорбиться, но где конкретно не находил. В конце концов, рамки для фотографий в магазин ему пока ещё ничего не сделали.              — Ну, знаю. И что? — на всякий случай все ещё хмуро и почти с вызовом, не хватало ещё быдловатого «ты за базаром следи, отфильтровывай».              — Вот ты всегда, как с тех картинок. Искусственный. Это всегда бесило больше всего, — Колька же и в ус не дул, а ответ его и вовсе походил на какое-то чистосердечное признание, которое тот вынашивал несколько лет, впрочем, может, так и было, но точно не на оскорбление. — Самому-то не тошно? — незаметно ухитрился налить третью стопку, хотя вряд ли так уж незаметно, это просто сам Андрей уже сильно убавил во внимательности. — Я б уже конкретно так заебался на твоём месте…        Андрей опрокинул стопку в себя, не глядя. Мысль о том, что не стоило, что третья была явно лишней, его не посетила даже мимолётно, как и та про тёщу и тестя, что назойливо маячила в голове ещё не так давно.        Сказанное Колькой и третья стопка окончательно развязали язык, да и желание ему врезать куда-то делось.        На самом деле, Андрей Владимирович мог сколько угодно быть душой компании, казаться открытым, но на деле таковым не был, и болтливым тоже не являлся. Нет, конечно, он мог вдохновенно расписывать, какая Мариночка у него замечательная, как рад рождению дочки, как ему повезло с тёщей. Вот только сейчас ничего из этого не прозвучало. Вместо привычных, почти уже заученных реплик, он с шумом выдохнул, практически вытолкнул воздух из лёгких. А потом… потом его понесло. Андрей начал с начальника, который вместо прибавки просто выписал ему премию, что воспринималось не более, чем «подачкой», а не вознаграждением за добросовестную работу. Потом речь зашла про Филлипа, его коллегу, что занимал более низкую должность, работал меньше, но прибавку получил. А все почему? Потому что Филлип ездит с начальством на рыбалку. Ещё были друзья. Андрей не прочь был с ними встретиться, покутить, как раньше, но и он, и они были заняты. И Мариночка… куда же без неё? Их секс, который раньше хотя бы случался, пусть и по расписанию, сейчас сошёл на нет полностью из-за ребёнка. И борщ в последнее время какой-то не такой. Ее брат, который раньше был частым гостем у них доме, уехал в длительную командировку — вряд ли это хоть как-то имело отношение ко вкусу борща, но с ним есть за одним столом борщ было не так уныло. А тот блогер, чьи порно-трансляции были раньше необходимой разрядкой, оказались вдруг приостановлены по каким-то невнятным причинам — да-да, рассказал и про это тоже, хотя час назад не признался бы в подобном даже под страхом смерти. Конечно, выложил Андрей ещё больше, в подробностях, не сдерживая себя. Колесников буквально плевался словами, захлёбываясь собственной словесной рвотой. Но, сколько не извергал её, было ощущение, что та никогда в нём не кончится. Может, в нем просто накипело все то, что Андрей так долго в себе сдерживал и отрицал. Может, слишком много выпил. Может, все дело в «синдроме попутчика». Может, все вместе. Здесь и сейчас ему не хотелось разбираться и анализировать. Просто вдруг поймал себя на том, что в лёгких заканчивался живительный кислород, и если все не выложит, как на духу, то точно задохнётся. Вот так все и вышло.               Андрей разобрался с четвёртой рюмкой, со звучным стуком опуская ее на стойку.              — …все дело красных туфлях, понимаешь?.. — и даже если они не причём и лежат уже давно где-то на свалке, лично для Колесникова виноваты были именно они, возможно, даже в том, что он выпил и разговаривает с Колькой.              — А ты умеешь удивлять, Колесников, — покачал головой Колька. — Знаешь же, как тебе все наши завидовали, когда ты первую красавицу потока отхватил? А оказывается, ты все из-за ее брата, — хохотнул. — Кому рассказать, не поверят.              — Но-но! — даже указательный палец вперёд выставил. — На Маришке я женился потому, что это Маришка! — очень красноречиво и содержательно. — Ты ж ничего не знаешь! Да откуда тебе… Говорю ж, все дело в туфлях!              — Да-да, я понял. Красные туфли — зло, — на лице Кольки гуляла едкая насмешливость, хотя под градусом выпитого едкость почти не ощущалась.              — С острыми носами были… и знаешь, такие… — Андрей попытался изобразить какую-то непонятную фигуру в воздухе. — А! Точно. Лакированные, во…        Он говорил о туфлях, они словно были прямо перед глазами, но в голове… в голове было совсем другое.        Андрей не знал, откуда все взялось: может, было в его голове всегда, может, надеялось парами алкоголя, может, пришло из телевизионных помех. Просто… просто у него все получалось, так ведь? Получалось. За всю прожитую жизнь это стало своего рода константой — все, за что бы ни взялся, получается. У него была работа: стабильная, постоянная, престижная. Да, не выдали честно заслуженную прибавку, которую в итоге получил тот, кто на рыбалку с начальником ездил… и что? Андрей все равно рыбачить не умел. Нет, если бы захотел, то научился — так все и работало. Дело в том, что не хотел. У него была своя трёхкомнатная квартира, причём, с евро-ремонтом, на которую честно заработал сам без всяких рыбалок. В кошельке всегда имелись деньги, которых хватало на самого себя, семью и родню. У него были друзья — да, в последнее время собраться не получалось, но они и не последний день на земле жили. Соседи его уважали, как и коллеги. У Андрея была любящая жена, а теперь ещё и дочь, которую удалось зачать после многих тщетных попыток. Ему ещё тридцати не было, а уже всего добился. Жаловаться попросту не на что.              

«Самому-то не тошно?»

      

      

«Я б уже конкретно так заебался на твоём месте…»

              У него все было. Жаловаться попросту не на что. Может, поэтому? Или потому что было действительно все, но ничего из того, что хотел?        Если поедет домой сейчас, Мариночка шепотом поохает — шепотом потому, что дочка уже спит, ее нельзя будить. А потом начнёт хлопотать. Поможет переодеться, усадит за стол и обязательно накормит тем, что поможет, а не тем, что вызовет тошноту. И снова поохает. И снова шёпотом. Потому что дочка уже спит.        Домой не хотелось. Мысли путались. А перед глазами все ещё были красные туфли, слишком красные, чтобы не обращать на них внимание, а ведь Андрей их даже не помнил, видел только на фотографии, слышал из рассказов матери, но их лакированная краснота все равно въелась в подкорку, как кислота, выжигая свой след навроде клейма, от которого не избавиться.              — Слушай, я, конечно, за туфли не шарю, — заговорил вдруг Колька. — Но, кажется, я знаю, как тебе помочь, — продолжил он. — Проблемы твои это, конечно, не решит. Тут голову лечить надо. Но хоть выдохнешь. Как для начала, неплохо.              — Выдохну?..              — Что-то вроде… — как-то неопределённо. — Работаю я в одном любопытном месте. Думаю, для тебя это сейчас то, что доктор прописал… может, познакомишься с кем-то.              — Не надо меня с девушками знакомить! — тут же возразил Андрей. — У меня Маришка есть! — хотя прозвучало больше, как «Мне и жены за глаза хватает.».              — Расслабься. С девушками я тебя знакомить не собирался.              — Нет, я должен вернуться домой… — больше для себя, нежели для друга. — К Маришке. Уже поздно.              — Брось, одну ночь без тебя поспит, ничего не случится, бабы они ведь всегда найдут, чем заняться... постирает, приготовит что, с подружками своими потрещит. А мы с тобой вечность не виделись, да и развеяться тебе нужно.              — Колька, пойми… — зажал двумя пальцами переносицу, ведь сам уже был ни в чем не уверен.              — Упрямый мудак… — вздохнул он. — Ну, что? Бросит она тебя что-ли, если один раз домой не придёшь, а? Хотела бы, давно бросила, такого нудного праведника, как ты, ещё поискать надо, — упрямо продолжал напор Колька. — Давай же, соглашайся. Ещё спасибо скажешь.        Разумное «нет» почти сорвалось с языка. Он и от корпоратива должен был отказаться, чтобы провести время с семьей. А ехать куда-то, чтобы «выдохнуть» и познакомиться с кем-то… точно не вписывалось в привычное «правильное», из чего и состояла его безупречность.        Вот только…        Сейчас уже заготовленное «нет» так и не прозвучало. Червячок азарта и чего-то бунтарского, который обычно был надёжно схоронен глубоко внутри, прогрыз себе путь через все те барьеры, что выстроились. Вопрос «что если?..» — наверное, он самый опасный. Ведь стоило такому появиться в голове, то он тут же въедался в подкорку так, что не вытравить, прямо как ядовитая краснота тех туфель, разрастаясь самыми разными и такими манящими соблазнами. И сейчас в воздухе повис поистине философский вопрос: «Быть или не быть?».        В пользу привычного «нет» играло то, что он обещал Мариночке вернуться пораньше и не пить больше. Со вторым, правда, уже не вышло, но с первым ещё был шанс. Он придёт домой, Мариночка шепотом поохает — шепотом потому, что дочка уже спит, ее нельзя будить. А потом начнёт хлопотать. Поможет переодеться, усадит за стол и обязательно накормит тем, что поможет, а не тем, что вызовет тошноту. И снова поохает. И снова шёпотом. Потому что дочка уже спит. Это жизнь Андрея. У него все получилось, все было. Но прямо сейчас ему казалось, что если, как обычно, просто отправится домой, то задохнется в четырех стенах, под оханье обеспокоенной жены…              — Ну, так что? — голос Кольки буром врезался в его мысли, возвращая в действительность. — Согласен?        Андрей посмотрел на Кольку, с которым несколько лет они учились бок о бок, но общались они не так уж и много… даже друзьями не назвать, как и приятелями. Колька ему совсем не нравился, что тогда, что сейчас. Но сейчас, в отличие от тогда, Андрей все же немного им проникся: «может, не такой уж этот Колька и плохой?», «тот Колька это не этот, они разные…».        С ответом Колесников не спешил, словно давая себе возможность передумать. Ведь стоило тому прозвучать, вряд ли можно будет что-то переиграть.        Пауза все затягивалась, становясь не комфортной.        Андрей сделал глубокий вдох, прямо как перед прыжком в воду. С шумом выдохнул, прикрывая на мгновение глаза. А потом… потом их резко распахнул.              — Хорошо. Я согласен.              

***

                    Андрей хотел было поехать с Колькой на своей машине, но запоздало вспомнил, что выпил и много, в то время, как его попутчик не выпил ни капли. Строго говоря, Колесников вспомнил не сам, ему об этом напомнил сам Колька. Поэтому поехали на его машине. Точнее, это была машина того, с кем его бывший однокурсник вместе снимал квартиру, именно этот неизвестный для Андрея человек и вписал Кольку в страховку и оформил доверенность, что позволяло ему время от времени брать машину, прямо как сегодня — удивительная щедрость для соседей по квартире.        Машина была, к слову, самой простой. Будь Андрей трезвее, то легко бы определил марку, модель и прочее. Но трезвым он не был, и думать обо всех этих деталях ему не хотелось. Простая серебристая машина — такого описания для Колесникова было вполне достаточно, по крайней мере, сейчас.        Прямо у самой машины Андрей неожиданно передумал. И буквально упирался ногами, ругался, восклицая, что не хочет никуда ехать. Колька его слушать не стал, ставя в аргумент то, что его смена закончилась, и он давно мечтал удариться в благотворительность. Как одно связано с другим, а то с третьим, Андрей так и не понял, а сам Колька объяснять не стал по той причине, что лично для него все было очевидно, а то, что Колесников чего-то там не понял — не его проблема, а трудности исключительно самого Андрея. Во временно свою машину он того буквально затолкал и даже снизошёл до того, чтобы пристегнуть ремнём безопасности — Колесникову даже казалось, что сделано это было не ради пресловутой безопасности, а для того, чтобы он не сбежал, когда машина окажется на ходу.        Надо сказать, Колька водил неплохо — «по-мужски»: лиховато и уверено, не подрезая, но достаточно рискованно лавируя на дороге, превышая скорость, проскочив разок на красный и забыв включить поворотник на повороте. Андрей водил более правильно, осторожно, покорно подчиняясь каждому дорожному знаку, светофору, словно бы, каждый раз оказываясь за рулем, сдавал экзамен, подтверждая своё отличное знание ПДД. Однако, несмотря на лихое вождение, долгим путь было не назвать и вскоре Колька заглушил мотор на парковке рядом с каким-то клубом. И отстегивать пассажира не спешил — Андрей на не совсем трезвую голову стал раздумывать о том, стоит ли это считать похищением или все-таки нет.              — Слушай… — заговорил вдруг Колька. — Я знаю, что у тебя замечательная жена…              — Да! Маришка замечательная! Ты бы знал, какой борщ она готовит! — из памяти напрочь выветрилось то, что совсем недавно сам же утверждал, что вкус борща уже «какой-то не такой».              — Догадываюсь, — отозвался он. — И дочь у тебя тоже прекрасна…              — Да-да! Маришка все время твердит, что она на меня похожа! Мне кажется, что нет, она на тебя и то больше похожа, — пьяно хохотнул со внезапно обнаруженного сходства, как с хорошей шутки. — …но ей же лучше знать, да? Она же мать…              — Да, — кивок. — Давай ты просто на эту ночь забудешь о них? Ну, как если бы их совсем не было… понимаешь? Ты ведь можешь? Помнится, ты все у нас можешь, не так ли? — Колька звучал беззлобной насмешливостью, в которой читался вызов.        Забыть о жене и дочери — неправильно, даже в своём состоянии Андрей это понимал. Но если речь шла о том, мог ли он или нет, то… конечно, мог.        Домой все ещё не хотелось. Хотя вряд ли Колесников признал бы это вслух.        Он просто кивнул. А потом замер, словно подумав о чем-то, и кивнул снова, как если бы первого кивка вдруг оказалось недостаточно.              — Отлично, — Колька отстегнул его ремень безопасности. — Пойдём, угостишь меня выпивкой, — про премию Андрея он слышал за сегодня раз шесть, поэтому доподлинно знал, что тот при деньгах. — А я познакомлю тебя со своим другом. Он тоже умеет быть замечательным. Тебе понравится.        Честно? Андрей не совсем понимал, зачем ему знакомиться с другом Кольки, и почему сам Колька так уверен, что тот ему понравится. Однако вопросов задавать не стал, банально запутавшись в том, какой из них приоритетнее и больше нуждается в ответе.              

***

                    В клуб вошли без проблем. Кольку с Андреем пропустили, не задержав даже на пять секунд — видимо, из-за того, что знали Кольку.        Клуб. Андрею никогда особо не нравились клубы. Что вообще могло быть интересного в оглушающей музыке и телах, что дёргаются, как в припадке? Совершенно ничего. Но сейчас залитое алкоголем восприятие работало словно бы иначе.        Стоило ему войти, как Андрея сразу накрывает волна чистого животного импульса, электрический разряд прямо по позвоночнику. Бас вгрызается в мясо, в кости, как оголодавший хищник со слюной капающей изо рта — он не в ушах, а в паху, в глотке, в кончиках пальцев. И все это пока танцпол неподалёку трещит под ногами, вибрирует, пульсирует и выдыхает в лицо, как будто кто-то взял город, вывернул его хребтом наизнанку, залил неоном и поджег. Реальность расходится кислотными трещинами — и сквозь них просачивается оно: голодное, жадное, молящее о плоти, требующее крика, жаждущее больше. Свет — не просто лучи. Это кнуты. Они секут кожу, выхватывают из тьмы тела, которые уже не принадлежат людям. Не узнать, где кончается один и начинается другой, да и не хочется выяснять. Здесь нет «я». Есть только «мы» — огромное, потное, задыхающееся мы. Толпа — единый, потный, задыхающийся организм. Она не дышит — она совокупляется с музыкой. Здесь каждый становится частью этого: их руки поднимаются не по их воле, их бедра двигаются в ритме, который не они выбрали, который выбрали за них. Они уже не люди, а нервные узлы в этом гигантском теле, которое хочет только одного: больше. Больше света. Больше звука. Больше тела. И Андрей теряется в запахе пота, дыма, спирта. Теряется в этом — по вене прямо в мозг, как инъекция чистого безумия. Лица кривятся в дрожащем свете стробоскопов — рваные вспышки, прерывистые кадры, искаженные маски. Там нет настоящих эмоций — только их гипертрофированные тени, только отголоски чувств, усиленные басами и алкоголем.        И Андрей особо не сопротивлялся, когда Колька потащил его через весь зал прямо к бару. Потом оказалось достаточно лишь моргнуть, чтобы перед ним появились два шота, как по волшебству — не водка, но в неоне переливалось красиво, из-за чего Колесников даже завис на некоторое время, завороженно рассматривая.              — На это не смотреть надо. Не в музее, — сказал Колька прямо на ухо, чтобы его голос можно было расслышать в пульсирующей музыке, что била очередью на поражение по барабанным перепонкам. — Пей давай.        Уговаривать долго Андрея не пришлось. Нет, внутри себя он, конечно, сопротивлялся и хотел уйти, но пока продолжался этот внутренний монолог на тему, что такое «хорошо», а что такое «плохо», пальцы уже обхватили стопку. Хватило бы просчитать «раз-два», чтобы первая рюмка опустела. Ведь именно на счете «два» Колесников опрокинул стопку в себя, алкоголь хлынул внутрь, обжигая язык и горло. Впрочем, ожог оказался более мягким, чем от водки — то ли Андрей уже успел пообвыкнуться, то ли сам алкоголь в этот раз был действительно мягче.        Колька безжалостно вложил в его руку вторую рюмку, которая вскоре тоже опустела.        Андрей сбито дышал, облокотившись о барную стойку, пытаясь взять себя в руки и восстановить чёткость линий окружающего мира, но… не получалось. Действительность вокруг казалась слишком яркой, мигающей, пульсирующей, воспринимаясь притуплено, затяжно, барбитуратно. Мысли о том, что он обещал Мариночке не пить, вернуться пораньше исчезли из головы, словно под натиском неона им там не попросту не осталось места.        Прошло полчаса или минут сорок, быть может, даже больше. Ощущение времени словно бы затерялось в этом полумраке и алкогольных парах — не хотелось подсчитывать с педантичной точностью ни часы, ни тем более минуты, как если бы они потеряли свою былую важность. Минуты и вовсе замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждую секунду накачивали шприцом, заправленным дополнительным временем, и те раздувались, растягивались до невообразимых размеров.        О последствиях думать и вовсе не хотелось. Все происходящее сейчас и вовсе казалось каким-то нереальным.        Андрей успел выпить третью рюмку, даже попросил четвёртую уже сам, но Колька сказал, что ему уже хватит.        Выпитое отдаляло от привычной реальности, обращая все в сон, сказку, а события что происходили казались несерьезными, шуточными… Какие могли быть у подобного последствия? Разве они могли быть?        Лишние мысли и правда вытеснились из головы, стоило ему только включиться в происходящее, нырнуть во все это. Настоящее. Настоящий момент… сочный и яркий — вот, что имело значение. Больше ничего. Больше ничего не было, кроме этого.        Андрей упустил тот момент, когда Колька исчез из поля зрения — кажется, он сказал нечто вроде: «Я скоро. Не теряй.». Неизвестно, какой именно промежуток времени имел в виду его бывший однокурсник под своим «скоро». Но это и не имело значения для Андрея, по крайней мере, на тот момент.        Появился Колька так же неожиданно, как исчез, обозначая свой приход несильным хлопком по плечу. Будь этот хлопок показателем их взаимоотношений, то вопросов бы не возникло: друзей и названных братьев хлопают, а иногда даже приобнимают за плечи, повиснув, словно бы они были какими-то неразлучниками, с приятелями и знакомыми все не так ярко и эмоционально, а вот что до тех, у кого отношения, как у Кольки с Андреем, хлопок если и был, то всегда лёгкий, едва ощутимый. К слову, появился он не один — Колесников смутно помнил, что тот хотел его с кем-то познакомить.        Мужчина буквально слышал, как в собственной голове прозвучало «о-о-о». И это «о» внутри внезапно взбудораженного мозга своевольно и упрямо превратилось в прописную, разрослось, завершаясь жирным и ярким восклицательным знаком.        Взгляд медленно заскользил по стройной фигуре незнакомца, фрагментарно выхватывая увиденное: чёрные узкие джинсы с низкой талией, что сидели на нем, как вторая кожа, идеально смотрелись на его длинных ногах, кожаный ремень с небольшой тонкой металлической бляшкой — впрочем, та вполне могла оказаться серебряной, но в неоне было не разобрать, черная свободная рубашка, застегнутая лишь до середины, а ткань настолько тонкая, что можно заметить пирсинг в сосках, никакого галстука или хотя бы бабочки, как, собственно, и пиджака. Худощавый, кажущийся хрупким: узкие бёдра, такие же узкие плечи. Чёрные волосы густые и длинной чуть ниже лопаток — распущены: с такими роскошными волосами нужно было сниматься в рекламе какого-нибудь шампуня, а не вот это вот все. Кожа бледная. На длинной шее вкусная дорожка засосов, которую тот даже не прятал, но как знамя не нёс, от чего та смотрелась поразительно естественно, словно он с ней родился. Черты лица тонкие. А ещё большие светло-голубые глаза и пухлые губы. Незнакомец походил на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде.        Андрей за свою жизнь встречал самых разных людей, но настолько красивого человека вживую встречал впервые. Собственно, из-за этого и застыл, немного некультурно приоткрыв рот — контролировал бы себя лучше, но алкоголь во все времена способствовал утрате у людей всякого контроля.              — Андрей, это Валентин. Валентин, это Андрей, — представил их друг другу тем временем Колька.        Андрей Владимирович протянул вперёд руку. И уже через мгновение ощутил приятную прохладу чужой кожи под ладонью, в воздухе ощутимо пахнуло виноградом, не светлым, а тёмным, который всегда нравился Колесникову больше. Он сжал руку, практически тут же отпуская.              — Андрей мой бывший однокурсник. Вот… впервые со времён учебы встретились. Бедняга совсем заработался. Решил его в люди вывести, — быстрой скороговоркой проговорил Колька, про Валентина такого же «экскурса» не было, но это будто бы и не являлось важным сейчас, по крайней мере, для Колесникова. — Так, а теперь я вас оставлю. Мне нужно ещё с ребятами поздороваться. Не скучайте, — и был таков, нет, правда… исчез до того, как Андрей хотя бы попытался его остановить, оставалось лишь смотреть ему вслед.        Впрочем, очень скоро Андрей попросту потерял его в толпе среди всего этого мерцающего неона. Взгляд сам с собой вернулся к новому знакомому.        Наверное, надо было что-то сказать?..              — Вам… наверное, интересно, кем я работаю? — Андрей обычно не имел проблем с тем, чтобы завязать разговор, но сейчас все мысли разбегались, как тараканы при включённом свете, поэтому и уцепился за тему работы, ведь с новыми знакомыми у него все беседы начинались с темы работы, ну, не об оценке вероятности событий при принятии финансовых решений же говорить, верно?              — Честно? — усмешка на его губах была тонкой. — Не очень. Да и Вы здесь вроде как для того, чтобы от работы отдохнуть, если я верно понял… Так зачем о ней говорить? — встречный вопрос звучал, как риторический. — И можно на «ты».        Голос. Его голос оказался гораздо большей неожиданностью, выбивая из колеи, стоило ему только зазвучать, невольно сбивая дыхание Андрея с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться. Гармоничный, густой, глубокий, бархатный… если так подумать, он отлично подходил этому парню. И говорил он медленно, спокойно особенно в контрасте с громким болтуном-Колькой.              — Но… надо же о чем-то говорить… — захмелевший разум очевидно не справлялся, выдавая системную ошибку.              — Даже не знаю… — протянул странный и по ощущениям совершенно иномирный новый знакомый. — Слышал, англичане любят говорить о погоде.        То ли выпитое в голову ударило, то ли Андрей обнаружил неожиданный фетиш на этот голос, то ли еще что, а может… все сразу, но у него реально член дрогнул, стоило этому парню разомкнуть свои губы и заговорить.              — Сегодня весь день снег, — слетело с языка как-то само собой, только после Андрей понял, как глупо это, должно быть, прозвучало.              — Есть такое, — отозвался Валентин, как ни в чем ни бывало. — Как по мне, перед «Новым Годом» это даже неплохо. Прибавляет праздничного настроения. А это надо ценить, разве нет? Ведь… праздник потому и праздник, что приходит и уходит, вспыхивает, разливается огнями и угасает. Иначе он никакой не праздник, а более или менее приятная обыденность. Нескончаемый праздник печален, как на картинах Ватто, — проговорил так, словно цитировал кого-то. — Юрий Нагибин. Берендеев лес, — похоже, и правда цитировал.        Андрей оценил начитанность Валентина. Сам он этот «Берендеев лес» не читал. Андрей оценил, хотя уже через секунду не смог бы повторить и слова из монолога собеседника — сейчас с запоминанием было плохо. Но даже это не настолько имело значение, как-то, что от прозвучавших слов, проговоренным этим чертовым голосом, у него в брюках стало не просто тесно — полноценный стояк, словно незнакомец рассказывал не отрывок из классической литературы, а пересказывал по меньшей мере камасутру, приводя яркие и живые примеры к особо примечательным позам. Ему надо было преподавать в каком-нибудь университете — тогда оттуда точно бы выходили трудолюбивые, профилированные специалисты высокого уровня.        Андрей, не глядя, схватил рюмку, которую ему, видимо, оставил Колька, и опрокинул ее в себя — то ли, чтобы промочить пересохшее горло, то ли чтобы храбрости себе прибавить, а может, все для того, чтобы окончательно потерять способность анализировать и не цепляться к каждой мелочи, ведь обдумать все внятно уже и так не получалось.              — Насколько вежливо будет, если я скажу, что у меня встал, от того, как ты цитировал этого Нагибина или как там его? — спросил неожиданно даже для самого себя напрямик Колесников.        Ему казалось, что это просто очередная реплика из бесконечного мысленного ряда, которая прозвучала лишь в его голове. Потребовалась пара коротких мгновений, чтобы осознать, к своему собственному ужасу, что это было не в его голове, что спросил это вслух.        Вот только…        Зазвучал смех. Именно смех. Приглушённый местной музыкой, он все равно был слышен — Колесников сам упустил тот момент, когда Валентин оказался настолько близко, почти вплотную, из-за чего аромат винограда стал сильнее, ярче, концентрированней. Этот парень смеялся… смеялся нагло, слишком ярко, непривычно искренне, запрокинув голову.              — Оставлять тебя со стояком от одного упоминания Юрия Нагибина будет слишком жестоко, я полагаю, — заговорил Валентин, когда отсмеялся. — Не хочешь найти более укромное место? — а это уже прямо на ухо, от чего его слова, казалось, проникли сразу прямо в мозг.