Спасенные

я бинтом обернусь

и перекрою собой все твои раны,

мне не страшны твои черти,

я расцелую твои душевные шрамы.

Шакиров А.С.

Караджа демонстративно сложила губы в тонкую полоску. Внутри все бурлило, отчаянно требуя разрядки и пулю каждому из окружающих ее в переговорной обрюзгших собеседников, вздумавших диктовать ей свои условия. Она с силой вжала ногу в пол, в надежде, что каблук не сломается от давления. Стамбульское солнце касалось земли, заставляя мужчину за рулем сщуриться. Азер нервно протер руками лицо, посмеиваясь над собой: глупец, да и только. Наконец-то иномарка подъехала к складу и резко затормозила с характерным скрежетом сгорающей резины шин, точно горели его разум и сердце. Пожар в душе полыхал неровным пламенем свечи, то разгораясь до неистовой страсти, то угасая в моменты тихой печали, был будто бы одновременно хрупким и сильным, способным осветить и согреть, но легко угасающим от ветра. Но и этого было достаточно, чтобы бросить все от одного упоминания его жены в телефонном разговоре с посредниками сделки, срываясь в Стамбул. Мерзавец жаловался на ту, чье имя было табу, осквернял своими стенаниями ту, чей образ Куртулуш упоминал только в молитвах Всевышнему; Азер слышал скрежет собственных сомкнутых челюстей, когда подлец просил помочь, просил вернуться к делам, просил напомнить той непреклонной девчонке с района о ее месте. Азер смеялся в трубку, кидал молнии в окружающих, бил грушу в зале так, словно это она одна помнила, где действительно место той, которую так ненавидели его бывшие подчиненные, и должна была забыть. Караджа расположилась в его мыслях, фразах, сердце и вещах. Она тогда бросила, что любви недостаточно, чтобы залечить раны одинокого человека; убеждала его и себя, что без семьи не проживет, без семьи боль не утихнет. Оказалось, что целый мир не имеет ценности, если раны кровоточат из-за одного человека. Она бросила его, и он не смел возвращаться. Он заснул в мерзкой теплой луже под спиной, пока жена гладила его вспотевший лоб и влажные волосы, заснул на свадьбе, а проснулся на один на больничной койке в Адане на похоронах. Шестеро сыновей Куртулуш, сыновей солнечного города, и только его одного земля Юрегира отчаянно не хотела принимать в себя. Не имея сил медлить больше ни секунды поверх ушедших часов и месяцев, он решительно вышел из машины. В голове было пусто и тихо: так много Азер думал эти несколько мучительных лет и так мало делал, что теперь самонадеянность его появления была очевидна даже ему самому. Столько времени червь сомнения грыз его сердце, но столь долго стервятники кружили вокруг другого конца запутавшегося клубка нитей его чувств. Дверь автомобиля захлопнулась, холод обволакивал бронзовый загар на коже Азера, издалека навстречу замельтешила мужская фигура в черном пальто, но ему было плевать: он видел только двух людей у входа, которые, узнав его, то ли из страха, то ли из уважения разошлись в разные стороны. Давно знакомый ему человек Кочовалы успел приблизиться, цепляя его за плечо рукой. Отважный самаритянин, не иначе, имел особый фетиш на все, что находилось вокруг Куртулуша и принадлежало ему. — Уйди с дороги, шакал, — Азер с силой сбросил руку с себя, намереваясь продолжить путь. Горло стянула невидимая веревка злости на не прошенного советчика, высунувшегося так не вовремя, и на себя самого, так долго прятавшегося в тени. Металлические двери с грохотом распахнулись, пропуская мужчину внутрь. Черная рубашка слегка развевалась на груди от проникшего с улицы сквозняка, оголяя загорелую грудь; на плечах покоилось темное пальто, и нахмуренный Азер вызывал, если не страх и уважение, то минимальное внимание к своей персоне, и не было необходимости надевать строгий костюм-тройку или пиджаки с целью пацанов с район, чтобы хоть образом казаться серьезным и внушительным. Его взгляд остановился на единственной женской фигуре за столом, и мир вокруг словно поплыл. — Вышли все, — выдохнул он. Обрюзгшие тела за столом замерли, не шевелясь. Куртулуш цокнул языком, закатывая глаза. — Меня слышно плохо? Я сказал, чтобы вышли все нахуй отсюда. Он резко вздернул руку с оружием вверх, выпуская несколько пуль в потолок и не сводя взгляда с женщины. Тучные недовольные мужчины наконец сообразили ретироваться, однако последнюю уходящую фигуру Азер цепко взял за локоть и, не разрывая зрительный контакт с Караджой, обратился к задержанному. — Никогда не разговаривай в таком тоне с женщиной, — спокойно, точно давая совет неразумному, произнес он, — особенно, с моей. Двери за остальными членами собрания закрылись, и тишину разрезал звук выстрела, отдаваясь эхом по помещению. Ни единый мускул на лице Азера не дрогнул, лишь яро пульсирующая венка под глазом демонстрировала все раздражение, скопившееся в нем. Караджа все так же сидела на своем месте, не шевельнувшись, как и до его прихода, точно ни одна буря не способная сдвинуть ее отсюда. Никто не сомневался, но все пытались, и стоящий в проходе мужчина, как никто другой, знал это, сам едва не пав подтверждением непреклонности черноокой госпожи. — Не у всех хватает стойкости оставить любимого умирать в одиночестве, — чуть усмехнулся он. Хмурый его взгляд искрился. Женское сердце болезненно застонало где-то за семью замка́ми внутри. Приехал на деле защитить, а бессовестный язык переврал все, что крутилось в голове. Осознав, что сказал не то, что имел в виду, осекся, что и заметила Караджа, чуть наклонила голову вбок и усмехнулась. — Ты бросаешь камень в воду, а волны от этого вновь возвращаются и ударяют тебя же. Азер прикрыл глаза; черная пелена должна была раскрыться и явить ему пустоту, как и всегда. Дома становилось тихо: вкрадчивый женский голос исчезал, и он, как безумец, оглядывался по сторонам, искал его обладательницу, которая однажды уже пропала без единого следа, не считая тех, что рубцами заросли на его торсе. Лишь однажды утром, не найдя в трепетно хранимой стопке Йылмаза Гюнея одну из книг, убедился, что не придумал себе грустную сказку на потеху больному разуму. — Камни бросают в тебя, Караджа, а ты и рада под завалами остаться. Здесь ты садишься за стол с теми, кто ищет пути тебя убить, а в Чукуре — с теми, кто уже справился с этим. В то время как в моем доме даже имя твое очернить не посмели. Причитали только за глаза, как же так, — Азер начал кривляться, — похитили невесту со свадьбы, а жениха оставили на балконе помирать. А ты вышла вся в белом и запачкалась в крови. — Значит, я умерла вместо тебя на том балконе. Слова мужчины действовали на нее, точно паук оплетал ее разум паутиной, за которой весь мир расплывался. Караджа сильная. Караджа с силой расправила плечи и встала из-за стола, желая ретироваться, подобно загнанному в угол зверьку. Азер вгляделся ей в глаза. Лисица явью была, была книгой мудрости, написанной на языке хитрости и ловкости, где каждый шаг – это урок для непонятливых, но в ее взгляде застыл только внезапный мороз, окутавший столицу. — Ты ушла в нелюбящие сердца не по зову своего собственного, а по злости на неудобную правду, которую от тебя скрыли другие. Ты предпочла жизни со мной смерть. Сначала для меня, а теперь и вовсе торгуешь ей. Я окольцевал тебя браком, но цепи твоей семьи оказались крепче, — Азер стремительно приблизился к ней, нависая сверху, голос его стал совсем тихим, — я ненавидеть тебя должен. А презираю только себя. Не устоял, не удержал, не рассказал, не спас. Ты зажгла мне сердце и выстрелила в него. Она встала напротив него без тени страха, как и всегда, как и десятки раз раньше, а мысленно мечется: и с ним нельзя, и без него не получается. Уйти, спасти, оттолкнув от края ямы, или падать в бездну вместе? Азер этот взгляд знает: лисица гордится тем, что перескочила костер, но стыдится опаленной шерсти. Хочется за руку взять и встряхнуть аккуратно: "не крадись как мышка". Хочется много чего сказать, но он молчит, словно иллюзия развеется, вопреки всем его трудам обнадеживания. Азер блуждает по ее лицу глазами, ищет ответы на не озвученные вслух вопросы, впитывает каждую деталь, пригвожденный к месту черными глазами: угольно подведенные веки не в силах спрятать растерянность; черти сами разбежались в ужасе. И ненависть мучительна, и нежность. — Огонь выжигает до тла, Азер, — безэмоционально отрезала она, — на выжженной земле цветы не растут. — Ты юлишь, чёрная роза, — он спрятал пистолет в кобуру, — играешься со спичками и думаешь, что огонь тебя не заденет. У тебя в глазах всех лисиц истребили, но, ничего, поправимо, раз, вижу, в голове черти пляшут. Девушка смотрит решительно, попытки морального верховенства пресекает. — Хорош тот гость, который долго не задерживается, так, Азер? — вернула ему его слова девушка. Караджа отводит глаза и подается вперед, резко задевая плечо мужчины своим, но, направляясь к выходу, оказывается поймана теплой ладонью, прожигающей женский пиджак прикосновением. Азер шумно сглатывает, тянет ее на себя, обдавая рваным горячим дыханием и горящим взглядом сверху вниз так, что ей остается только не дыша хлопать ресницами, завороженно смотреть на дернувшийся кадык, едва держа равновесие на гребанных каблуках, которые, пожалуй, лучше бы сломались еще под столом. Широкая ладонь аккуратно, едва касаясь, ложится ей на талию, направляя вперёд, и мужчина нетерпеливо касается ярко-красным губ, смазывая к чертям и помаду, и всю мнимую силу Караджи. Она жмурится, с силой хватаясь за лацканы его пальто, отвечает на поцелуй, затягивая его глубже, и пытается, не отрываясь от губ, глубже вдохнуть дурманящий голову мужской парфюм. Ноги напрягаются будто по струнке, и девушка, будто в забытьи, ненасытно шарит руками по крепкой мужской шее, волосам, зарывается в них так, будто сейчас отнимут. Азер отстраняется. Глаза у него большие и черные, две черные дыры небытия, затуманены, и от этого Караджа только сильнее вжимается в накаченную грудь, будто бы желая срастись телами воедино. Сердце вот-вот сломает грудную клетку. — Я хотя бы свою убийцу знаю, Куртулуш-ханым. Шепчет бархатисто, обдавая жаром. Девочка Кочовалы, женщина Куртулуш сквозь приоткрытые губы беззвучно дышит о тоске, голоде и страсти, смешавшихся в один огненный клубок, который их обоих сожжет от одного только касания.

И после смерти я не обрету покой,

Я душу дьяволу продам за ночь с тобой