На осколки

Аманэ никогда не был набожным. Да даже верующим не был. Не до Бога как-то было. Но игнорировать его он не мог: культура обязывала знать японский фольклор с его ëкаями и богами, а традиции — ходить в храм хотя бы по праздникам. Он, честно говоря, не считал это чем-то важным. Но это не помешало ему в какой-то момент начать молиться. Он не просил многого, когда мысленно умолял высшие силы. Только то, о чëм думал чаще, чем не думал. Вот и сейчас, в очередной раз оставшись после уроков в классе Цучигомори, Аманэ молился, чтобы это поскорее закончилось. Этот повторяющийся уже не первый и не десятый раз разговор; этот размытый, ноющий и утомляющий день; эта наполненная безнадëгой и ощущением собственной бесполезности жизнь. Он молча умолял бога, дьявола — кого угодно — просто забрать его отсюда как можно скорее, в ту же минуту, в ту же секунду. Куда угодно: в пустоту или в мир, где у него нормальная семья — плевать. Аманэ не просил многого. Но его молитвы не были услышаны. Впрочем, как и всегда. Аманэ каждый вечер молился о том, чтобы кто-нибудь наконец закончил его жизнь. Он молился, лëжа в постели, пока где-то рядом — на соседней кровати или прямо под боком, тут уж как везло — сопел его брат, до боли знакомый, но сам не свой. Он молился, свернувшись клубком в углу ванной, пока красный капля за каплей вытекал из свежих ран на его руках, обещая ему увлекательный разговор с учителем завтра после уроков. Он молился, шатаясь по переулкам поздними вечерами, намеренно беззащитный, беспечный и ждущий ножа под рëбра. Он молился, прислонившись к двери родительской спальни и слушая задушенный плач мамы, и продолжал молиться, когда она выходила, и у неë были опухшие красные веки, и она улыбалась и шла готовить и убираться, и никто не обращал внимания на еë слипшиеся от слëз ресницы, пока она улыбалась и делала свою работу. Вот только все эти жалкие молитвы не приносили никакой пользы, ведь на свете не было ни одного бога, который прислушался бы к мольбам такого маленького, трусливого и ничтожного существа. По крайней мере, к такому выводу пришëл Аманэ спустя годы каждодневных молитв впустую. Вот и сейчас, пока он стоял в этом школьном классе, пока его руки нервно теребили края свежих бинтов, глаза жгло, а напротив стоял человек, подобравшийся опасно близко к правде, никто не услышал молитву Аманэ. Ему стоило перестать быть наивным и понять, что надеяться можно лишь на себя. Вытащить из кармана свой лунный камень, сменить тему на космос, сбить Цучигомори с толку и увильнуть в очередной раз, чтобы, возможно, следующего раза и не наступило. Вот только Цучигомори двинулся раньше, чем Аманэ успел открыть рот. Он сделал самое худшее и непредсказуемое, что мог сделать. Хуже удара, шлепка или пинка, к которому инстинктивно приготовился Аманэ (который он предпочëл бы тому, что произошло на самом деле). Цучигомори обнял Аманэ. Мальчик мог лишь вздрогнуть и одеревенеть. Его спину и плечи пугающе непривычно обхватывали руки. Они не пытались сжать посильнее и щипнуть за какое-нибудь болезненное место. Они удерживали, но не пытались поймать его в ловушку. Эти руки были осторожными и… тëплыми. Они не отпускали, но не ощущались, как капкан. Просто держали. Не давали разуму отдалиться от тела и механически шевелить языком: «Меня ждут дома, до свидания», а потом так же механически отталкивать протянутые руки и бежать. Аманэ успел забыть, что обниматься могло быть так приятно. Отвык. Такое внезапное напоминание, такое внезапное ощущение, что (возможно, просто может быть) о тебе правда заботятся, было настолько ошеломляющим, что пугало. И этого хватило, чтобы Аманэ понял, насколько устал. Устал бояться, терпеть, держаться, смаргивать упрямо режущие глаз слëзы и улыбаться, отмахиваться от вопросов и небольших поддерживающих жестов, которые учитель пытался дать ему каждый день. Устал стараться контролировать то, что контролировать невозможно, вредно или нельзя. Аманэ просто устал. Он не хотел продолжать всë это. Проводить все дни в борьбе со своим разумом и своим телом, с чужим разумом и чужим телом. Он не хотел продолжать держать фасад целостности, пока внутренне крошился, как разбитое стекло. Аманэ хотел умереть. Но руки гладили его по спине, и он почти слышал в шелесте кожи о ткань слова: «Ты хорошо постарался, Аманэ. Я горжусь тобой». И именно поэтому объятия Аманэ считал худшим, что кто-то мог для него сделать. Он знал, что собрать себя по кускам, если он позволит всему выйти из-под контроля, будет непростой задачей. Возможно даже невыполнимой. Разве стоило минутное облегчение многочасовых мучений после? Но он также знал, что предложи кто-то дать ему это, снять этот груз с его плеч, — даже если не на совсем, даже просто подержать, — Аманэ захотел бы поддаться порыву и согласиться. Он знал, что не смог бы противиться этому желанию. Поэтому он избегал тех, кто совал свой нос в его проблемы и мог на это решиться. Отталкивал, игнорировал. И это работало: они теряли интерес и уходили. Никому не захочется пытаться разговорить трухлявый пень, когда вокруг есть нормальные собеседники. Но Цучигомори был упрямым. Он не прекращал попытки и не бросал это гиблое дело, хотя не получал никакой отдачи. Он не прекращал делать вид, что его заботит Аманэ, он пытался показать эту обеспокоенность как только мог, и это вызывало у Аманэ панику, потому что он думал, что его отработанная схема отпугивания слишком любопытных людей работала со всеми, но она не работала с Цучигомори, и Аманэ не знал, как ещë он мог заставить Цучигомори отстать. Но теперь Аманэ не мог выпутаться из этого. Он мог игнорировать слова. Мог даже игнорировать удары (если бы не мог, то уже давно сошëл бы с ума). Но что он мог сделать с объятиями? До одурения смешно, что такой глупой мелочи хватило, чтобы Аманэ наконец дал себе сломаться. Опустил фасад оптимистичного, немного одинокого дурачка и позволил себе рассыпáться на хрустящие осколки. И уже неважно, растопчут ли, сметут ли и выбросят в мусор… Будь что будет. Но когда его тело обмякло, а ноги подкосились, Цучигомори поймал его, как будто на то и рассчитывал. Он сгрëб в охапку каждую частичку Аманэ, не боясь пораниться об острые края, и терпеливо принялся склеивать их в единое целое. Он не выбросил это дурацкое стекло. Он не приказал Аманэ прекратить плакать, хрюкать заложенным носом и впиваться ногтями в кожу через рубашку. Он просто сделал противоположное тому, о чëм Аманэ молился каждое утро, день, вечер и ночь. Вместо того, чтобы закончить всë это, забрать его отсюда, Цучигомори дал Аманэ в полной мере осознать, где и с кем он сейчас. А именно — с тем, с кем ему незачем было дежурно улыбаться и дежурно отклонять многочисленные вопросы и попытки заспасать. С тем, кто действительно заботился. Вместо того, чтобы дать Аманэ забвение, Цучигомори дал ему место, где Аманэ сможет хоть ненадолго расслабиться, и гарантию, что не оставит его собирать себя по частям самостоятельно. Возможно, на самом деле Аманэ молился не о смерти, а о ком-то, кому будет искренне не всë равно. В таком случае его молитвы наконец услышали. И если так, то Аманэ мог позволить себе робкую надежду, что всë станет хоть чуточку лучше. — Расскажи мне, кто это делает. — Хорошо.