Ангельская нежность

Галлахер любил слушать, как просыпаются ангелы. Его пристанище – небольшая квартирка, рассчитанная на то, что в ней будут лишь спать, проводя остаток суток где-нибудь вне. Эдакая обоими одобренная ленивая работа – ночлежку я тебе предоставлю, а вот с рассветом будь добр исчезнуть. Ночью, впрочем, тоже можешь не приходить, волноваться никто не будет. Была ли она возмущена, когда в ней внезапно на чрезмерно постоянной основе стали появляться сразу двое? Определенно. Скрипела полами, привлекала внимание треском балок, пыталась нарочно мешаться, распахивать шкафы, прятать вещи, но оказывалась слаба и поддавалась, наблюдая за тем, как двое мужчин раз за разом встречают закаты и провожают рассветы. Галлахер всегда просыпался позже. Точнее, так думал Сандей. Сон старого пса не отличить от притворства с прикрытыми глазами – его рука так же мирно покоится на родной тонкой талии, дыхание ровное, а выражение лица такое, словно он видит нечто прекрасное, там, во сне, непривычно расслабленное и спокойное. Переубеждать никто не спешил. Галлахеру нравилось. Каждое утро, выныривая изо сна, первым, что он чувствовал, было теплое, аккуратное и нежное тело, так мирно покоящееся в его объятиях. Ткань пижамы всегда укрывала его, но это не мешало Галлахеру каждую ночь задирать кофту и укладывать ладонь под нею, на мягкую кожу, гладить большим пальцем лениво, исследовать каждый выступ и впадинку – и Сандей не противился, только прижимался спиной к его груди и поворачивал голову, чтобы словить напоследок полуночный поцелуй. Совершенно ничто не выдавало того, что одна из мирно спящих фигур бодрствует – тишину все так же прерывало едва слышное сопение их двоих, почти что в унисон друг другу, и изредка шорох простыней, когда спящее тело совершало движения непроизвольно. Галлахер любил слушать эту тишину. Многие ошибочно думают, что тишина – абсолютное молчание и отсутствие всевозможного шума, тогда как на деле она состоит из малейших звуков. Из шелеста листьев за окном, гула редких ночных пешеходов, черт знает что забывших на улице, мягкого гудения и потрескивания уличных фонарей, блуждающих в своем особом хаосе потоков ветра. Все это смешивалось, окутывало, превращая каждое утро в нечто особенное, нечто спокойное. Потом просыпался Сандей. Словно по будильнику, каждый день в определенное время – поразительная способность. Сначала прятал лицо в подушке, степенно осознавая реальность за пределами теплой постели, потом разлеплял глаза, оглядываясь вокруг. Первым делом – осторожно разворачивался в крепких медвежьих объятиях, искренне стараясь не разбудить, с бока на спину, тер глаза, ослепленные с непривычки. Тратил с минуту на то, чтобы прийти в себя, глядя в потолок, после – снова поворачивался, на сей раз уже на другой бок, лицом к лицу, и вглядывался осторожно, проверяя, не разбудил ли? Галлахер чувствовал теплое дыхание на своих губах, когда Сандей оказывался совсем рядом, чувствовал его аккуратные прикосновения, чувствовал толику утренней ангельской нежности, что, казалось, витала в воздухе, подобно аромату парфюма, не раздражающая своей яркостью, но мягко окутывающая и определенно вызывающая привыкание. Сандей не позволял себе разлеживаться долго. Это словно утренний ритуал – огладить лицо спящего (якобы) Галлахера, ласково скользнуть по колючим щекам, по успевшей отрасти щетине, полюбоваться им сквозь сонно прищуренные веки, прижаться лбом ко лбу и провести пару минут неподвижно, чувствуя лишь дыхание где-то в районе губ и носа. Изредка, когда спокойного времени было больше, он сначала останавливался напротив груди и прижимался щекой к коже, укрытой шрамами, водил по ним кончиками пальцев, словно вырисовывая невидимые узоры, и слушал биение сердца – лишь после поднимался выше, чтобы привычно коснуться лица. Галлахеру казалось, что в какой-то момент он задохнется от чувств, излучаемых всем нутром Сандея, что ритм сердца вот-вот собьется, но ничего не происходило. Или ему просто позволяли вести свою игру? Мягкий поцелуй, – иногда в лоб, иногда в щеку, почти сразу под глазом, иногда в губы, и тогда останавливать себя от того, чтобы сбросить наигранную сонную маску и откликнуться, приходится вдвойне усердно – и после него лишь Сандей аккуратно выскальзывает из горячих рук. Выходит не всегда сразу – порой Галлахер нарочно, сквозь сон будто, сжимает сильнее, как плюшевую игрушку, притягивает к своей груди и утыкается в макушку, и в этой же макушке прячется легкая улыбка от едва слышного ворчания Сандея. И он находит это невероятно очаровательным. Отпустит конечно, стоит только вдоволь насладиться теплом в своих руках, подглядит одним глазом, как тонкие пальцы бегают по спутавшимся за ночь прядям волос, пока их обладатель сидит на краю постели к нему спиной, испытает очередную тягу сдаться прямо сейчас, подползти ближе, обнять за талию, сонно уткнуться носом в бок и заставить остаться рядом еще на долгий десяток минут – но в итоге Сандей плавно и бесшумно выходит из комнаты, а Галлахер подтягивает к себе подушку и обнимает ее заместо него, вдыхая оставшийся на ней запах. Слушать ангельское утро – тоже особый вид нежности. Эта квартира не шла ни в какое сравнение с хоромами Сандея, где он жил обычно, но отчего-то каждый раз, когда вставал вопрос, где провести время, алый взгляд встречался с золотым и безмолвное согласие направляло их в ее сторону. В ней не было уютно – до момента, пока они не стали появляться тут все чаще и чаще, отчего она внезапно приобрела яркость, свой особый запах и словно засияла новыми красками. Здесь не так много места, но по сравнению с нею родные покои Сандея казались холодными и бездушными – он больше не хотел туда возвращаться, раз за разом предпочитая им возможность переночевать рядом с Галлахером. Все было слышно до чертиков хорошо, оставалось лишь позволить себе впасть в подобие полудремы, вслушиваясь. Шумит вода, стучит о край стакана зубная щетка – чему-чему, а уходу за собой Сандей уделял достаточно времени и делал все тщательно. Галлахер не раз видел своими глазами – вечерами обычно, стоя за его спиной и устроив подбородок то на плече, то в районе макушки – сосредоточенное выражение лица в зеркальной глади, пока отточенные движения намывали бледное лицо едва ли не до блеска. За тонкими пальцами наблюдать было интересно, пусть и совершали они нечто совершенно обычное, и сейчас за закрытыми веками эта картина представала словно наяву. Запах Сандея, окутывающий их постель и смешивающийся с запахом самого Галлахера, только помогал ярче визуализировать это, пусть и назвать воображение старого пса красочным было вещью проблематичной и неправдивой. Вода из-под крана прекращает литься, но включается душ. Его капли больше похожи на дождь, барабанящий по земле, тот дождь, под который они однажды попали по пути домой. Деться было некуда, бежать – глупо и бессмысленно, до нити промокли оба, но отчего-то совершенно не хотелось ругаться на природу и собственную неудачу. Так и шли рядом молча, совершенно молча, соприкасаясь лишь плечами момент к моменту. Лишь шум дождя было слышно – ни слова, ни вздоха, было достаточно касаний и кроме них все казалось исключительно лишним. Они не говорили о том дне, – было бы о чем говорить – лишь насухо вытерли волосы друг друга, добравшись до квартиры, но каждый раз слушая, как Сандей греется под утренним душем, Галлахер неизменно вспоминал неожиданно теплую ладонь без перчатки, что коснулась его собственной, замерла задумчиво, словно просчитывая все риски и выгоды, и в тот же момент, когда он сам хотел оборвать сомнения, мягко сжала ее – и не отпускала до самого дома. А дома – горячие-горячие губы, которые беспрестанно целовали его собственные, сжимающие тело бедра, родная тяжесть на коленях и пальцы, вплетающиеся в не до конца высохшие волосы. Этот человек пробуждает так чертовски много – Галлахер думает, слушает, как течет вода, время от времени меняя свой тон, то стуча по телу, то по дну ванны вхолостую, и выводит кончиками пальцев узоры на подушке, но все еще не открывает глаз. Разрушенные иллюзии не увидит никто, лишь он сам, но разве не для него одного эта иллюзия строится? Собственными руками рушить то, что принадлежит тебе же, особо больно да странно. Когда гул потока прекращается, становится слишком тихо, но тихо на шаткие мгновения – вот Сандей осторожно вышагивает из-под душа на ковер, откликающийся неприятным мокрым звуком, вот шуршит полотенце, сдернутое с веревки и окутавшее тело, за ним – одежда, тоже совершенно чистая, снова надевать то, что было ношено до душа, он не приемлет. Вытирает до последней капли, сует ноги в мягкие тапочки, наводит прежний порядок – банальная привычка – и дверь снова скрипит, сопровождаясь все такими же мягкими шагами. Ангельское утро – запах свежесваренного кофе, уличного ветра, что коварно залетает в приоткрытое окно, персикового геля для тела и жарящихся на сковородке яиц. Он разносится по всей квартире, стоит только кофеварке зашуметь, а еде зашкворчать на масле. И Сандей знает – Галлахер, тоже словно заведенный, каждый раз поднимается ровно в то время, когда он крутится на кухне, напевая что-то себе под нос тихо, но мелодично. Поэтому кофе – две чашки сразу, одна для него самого, со сладким сиропом, когда-то нагло вынесенным из бара просто потому что оказался слишком вкусным, вторая – для Галлахера, без сахара, но с молоком, и никаких изворотов. Сандей, признать честно, ждет этого момента – сердце трепетало, подобно птице в клетке, в первые дни, недели, может месяцы, замирало на месте, стоило только услышать скрип половиц за своей спиной. Сейчас – спокойнее в сотню раз, но согревает сердце все еще так же сильно. Он привык – с едва заметной улыбкой на губах слушать, как сонный (строящий из себя такового, впрочем, вполне правдоподобно, потому что глаза впервые полноценно открыл лишь с пару минут назад) Галлахер шаркает к нему по коридору, тормозит в дверном проеме на пару секунд, любуясь картиной, – словно не думал о ней долгое время до, вслушиваясь в мелодии, что льются с кухни – а после оказывается за спиной, обвивая руками за талию. Каждый раз эти руки мягко гладят его живот, каждый раз теплые губы ленивым сухим поцелуем касаются виска, каждый раз хриплый голос желает доброго утра, а Сандей позволяет себе откинуться на крепкую грудь – которую никто так и не удосужился облачить в одежду – и запрокидывает голову, чтобы оставить короткий поцелуй на все еще колючей щеке. От пары минут ведь ничего не станется? Завтрак не сгорит, космос не взорвется. И на эту пару минут он утопает в утренней ласке, которую дарит разморенный Галлахер. То грубоватые пальцы, сминающие ткань теплого махрового халата и сдвигающие ее в сторону, чтобы можно было коснуться кожи, время от времени – краткие поцелуи, то в макушку, то в висок, то на скулах, ласковое покалывание на нежной коже, когда небритая щека трется о другую, идеально гладкую, прикосновения, смешивающиеся в плавный танец ангелов. — Тебе нужно умыться. — Я не умру, если один день не буду... — Я умру. Иди. Каждое утро, слово в слово – тоже маленькая забавная традиция, как и удрученный вздох Галлахера, как и ласковая улыбка Сандея, и мягкий толчок в грудь, мотивирующий отшагнуть назад, позволив лишь глотнуть кофе прежде. Всего лишь попытка задержаться рядом подольше, не стряхивать с себя утреннюю бархатную ленность, не смывать ее теплой водой, но Сандей принципиальный чистюля, и ничего не оставалось, кроме как смириться. Смириться и отправиться по привычному пути – прикрывать воду каждый раз, когда она не нужна, не совершать лишних движений вовсе, а каждое совершаемое делать максимально тихим, лишь бы слышать. Слышать мягкий напев под нос все там же, на кухне, слышать, как шуршит одежда, пока ее обладатель кружится по кухне в незаурядном танце, – Галлахер ни разу не видел своими глазами, что его, к слову, разочаровывало, но отчего-то был на сотню процентов уверен, что происходит именно это – параллельно накладывая еду на тарелки и перенося все на стол. Сандей столь мягкий, плавный, струящийся по воздуху, словно развевающийся на ветру тончайший тюль – временами Галлахер думал, а заслуживает ли он своего ангела вовсе? Быть может и нет. Черт знает эти ангельские сознания – кружат голову своими напевами недостойным и разделяют с ними свою вечность, оставляя в голове неизменный вопрос, а правильно ли. Спрашивать – глупо, ангел не ответит, ангел молча прикроет глаза и так нежно коснется, заставляя все проблемы и невзгоды улетучиться во мгновение ока, ангел раскроет объятия и примет в них бережно, оставит легкий поцелуй на лбу и без слов заставит поверить – правильно. Но не соврал ли?... Галлахер никогда не узнает. Зато знает точно, что когда он вернется на кухню, Сандей будет ждать его стоя, потому что завтракать привык не в кресле, а на его коленях. Привык обсуждать совершенно отстраненные вещи или молчать вовсе, но испытывать совершенный комфорт при этом. Привык... быть может просто привык? Но тянется он со столь взглядом нежным, тем, что видеть дозволено лишь одному Галлахеру, лишь когда наедине, целует так любовно, выражая долю столь непривычных чувств, и остается только верить. Верить, потому что эта вера желанна. — Я верю тебе. — Веришь? В чем? — Во всем. Просто верю. Просто люблю.