Иерархия

— Ну же, обратись к ней на "вы". Противное, удушающее чувство унижения рвёт грудную клетку, бьётся беснующим сердцем, оседает горечью в горле. Он снова сделал это, снова унизил его, на этот раз под насмешливым взглядом этой самодовольной суки. Смех Намгю ощущается вымученным, таким неестественным, глухим, а глаза нарочито глядят куда угодно, только бы не видеть чужих лиц. Он прячет руки за зелёными рукавами, будто пытается спрятаться, сжаться, хотя больше всего на свете ему хочется вмазать по роже Таноса и прибить маленькую головку Семи об железную конструкцию из кроватей.     Намгю ненавидит Таноса. Его движения полны уверенности, они широки и размашисты, как и голос, такой низкий, охватывающий, громкий до предела и очень внушающий. Таносу будто бы не бывает страшно. Намгю страшно всякий раз, когда он теряет возможность наградить свой потерянный рассудок очередной порцией дозы. Жить одним днём, сегодняшним, — так легче; быть похуистом — легче; теперь, когда он потерял контроль над собой и над своим телом, гораздо легче мыслить так. Тот, кто не боится умирать, не умрёт. Но Намгю б о и т с я. Он боится оставаться в здравом рассудке, потому что удушающая тревога съедает остатки душевного спокойствия. И пока Танос беспечно дёргается под выдуманный бит, Намгю скован в каждом своём движении. Он боится унижения, стыда, смерти, а Субон — ничего. Намгю ненавидит Таноса, но он отчаянно пытается быть с ним, потому что сам по себе он — ничтожество.     Намгю много прикасается к нему. Субон — буря, хаотичная и необузданная, привлекающая внимание, завораживающая. Намгю тянется к нему, чувствует себя слабым и до того крошечным, отчего будто бы пытается слиться с ним, впитать человеческое тепло от того, кто до костей пронизан социопатичным холодом. Танос — ублюдок, невыносимый, раздражающий, но Намгю млеет всякий раз, когда тот мягко накрывает его ладони руками. Он всё ещё путает его имя, но только с ним он так мягок и добродушен, только с ним говорит о прошлом, о своих чувствах и мыслях. Намгю наивно ослеплён: Танос для него другой. Он — псих, безнравственная скотина, но лишь с Намгю он бывает настоящим. Намгю ненавидит его, но всякий раз, стоит Субону мягко улыбнуться, он чувствует, что пропадает. Танос настолько часто ведёт себя так, будто ни во что его не ставит, что каждый мимолётный взгляд теперь отдаётся в сердце такой больнючей, до в этой мазохистичной боли приятной тревогой.     Только с ним Танос поделился своими таблетками, теперь они как никогда лучше понимают друг друга на фоне всех остальных, встревоженных и напуганных. Под кайфом рядом с Субоном особенно хорошо: они вместе — над всеми остальными, парят где-то не здесь, где-то, где никогда не бывает страшно.     Ближе к ночи Намгю долго не засыпает, и, стоит ему услышать копошение с нижней кровати, осторожно спускается под одобрительный смешок Субона. Он часто смеётся над ним, но Намгю хитро улыбается в своей манере, а глаза его выражают эту бездумную маниакальность. Ему нужно это и нужно прямо сейчас. Кадык дёргается от нервного сглатывания, взгляд мечется от лица к кресту, выражая молчаливую, но такую отчаянную просьбу. Танос наслаждается этим видом, казалось бы, начни крутить таблеткой туда-сюда возле Намгю, тот бы смотрел в оба глаза и жалостливо скулил, как голодная собака. Хорошие щенки получают лакомство за хорошее поведение; у Намгю перехватывает дыхание, когда между пальцев у Субона появляется красная таблетка. Он подаётся вперёд и тянется к ней рукой, но в тот же момент Танос отстраняется назад, сжимает её в кулаке, откровенно насмехаясь. — Ну чё ты? You can take it boy.     Но он не позволяет взять её. Снова он унижает его. Намгю вымученно смеётся, улыбается нарочито, мол, да, смешно, только дай мне уже её поскорее. — You don't understand yet? С руки.     Что? Как это понимать? Намгю выдавливает из себя последний смешок, ему неловко, проще говоря, стрёмно до чёртиков, и он вдруг осмеливается резко податься вперёд, чтобы неожиданно уже выхватить желанную таблетку. Но нет, Танос быстрее, он прячет её в кулаке, смеётся задорно, откровенно так, не боясь привлечь внимания. Намгю досадливо кусает губы и внутреннюю сторону щеки, смотрит с праведным возмущением, хочет послать нахер этого ублюдка, но голос оседает будто где-то глубоко в горле. Это унизительно, больно, но он так хочет, так хочет... Снова подавляя себя, стаптывая гордость, скручивая внутри себя жжение от горечи, Намгю прячет руки за спину. Сидя на коленях, он слегка склоняется подаваясь ближе к Таносу, и тот не может отказать, протягивая таблетку к его лицу, сжимая между пальцев. Язык невольно касается солоноватой кожи, лицо у Субона мрачнеет, теряет оттенки озорства. Намгю пытается ухватить таблетку зубами, помогает языком, прикрывая глаза, не в силах терпеть на себе этот внимательный, пронизывающий взгляд. Пальцы Таноса подаются вперёд, касаются зубов, ложатся на язык и давят, напористо исследуя рот. Солоноватая из-за пота кожа на фоне горьковатой таблетки. Намгю вздрагивает, но не отстраняется, чувствует столь желанную таблетку, распахивает веки и глядит на Субона с такой благоговейной благодарностью и откровенно жалко, будто бы молча умоляя. Но о чём? Танос давит на язык, вводит два пальца то чуть глубже к горлу, то к щеке, очевидно, имитируя ими что-то другое, наблюдая с наслаждением. Чавкающие звуки слюны и возмущённое, но совсем тихое мычание распаляют его, вызывают улыбку, такую недобрую и откровенно снисходительную. Субон хвалит его, достаёт влажные пальцы и поощряюще шлёпает ладонью по щеке пару раз, задерживает руку на скуле, почти нежно поглаживает большим пальцем. Намгю нравится страдать: обида в горле дарит какое-то невыносимое, тягучее удовольствие, отдаваясь щекоткой внизу живота. Он унижен, до глубины души пропитан ненавистью к этому ублюдку, и этой молчаливой ненавистью Танос наслаждается как никогда. — Good boy.     Намгю знает, что он — жалкий, трусливый биомусор, паразитирующий в обществе. Возможно, это не беспокоило бы его, будь он тупее, но ему, как и любому человеку с долей самоуважения хочется утвердиться не только перед самим собой, но перед людьми. Но он слабый, а сильные доминируют над слабыми, и это правильно. Минсу, этот забитый задрот, гораздо слабее, и потому рядом с ним Намгю чувствует себя хищником напротив беспомощного оленёнка; о, эти оленьи глаза Минсу так и просят вырываться наружу этому гнилому яду, этой подавленной озлобленности, этой агрессии, и Намгю смеётся над ним, как никогда токсично и мерзко. Ему нравится хватать его за грудки, смотреть пронзительно, наслаждаясь чужим страхом, чужой возбуждающей беспомощностью, потому что это правильно — это иерархия, в которой сильный имеет право. Громкий имеет право. Красивый имеет право. Так устроен мир.      Это правильно. Как правильно и то, что Субон больно сжимает его волосы на затылке, оттягивает назад, заставляя посмотреть на себя, когда Намгю стоит перед ним на коленях. Намгю заслужил это, потому что он слабее Таноса, воля полностью подчинена его непредсказуемому нраву и чёртовым таблеткам, что гипнотизирующим маятником качаются в этом кресте. Они устраиваются рядом с противно-розовым писуаром; колени неприятно покалывает от твёрдого кафельного пола, гордость упала куда-то вниз, обволоклась и заглоха под жарким чувством животного возбуждения. Но не вся — и от этого тошно. Тошно, когда он самостоятельно под чужим внимательным взглядом расшнуровывает спортивные штаны своими трясущимися руками, как сглатывает, стягивая их и видя очертания чужого члена через ткань. Намгю хочет зажмуриться, не видеть ничего этого, но одновременно с тем он покорно подаётся вперёд, когда рука настойчиво давит на затылок. Эта же рука начинает мягко, практически ласково, поглаживать его волосы, когда он уже лицом может ощутить возбуждение Таноса. Намгю не хочет смотреть ему в глаза, от ущербности своего положения он вообще никуда не смотрит, будто перед глазами была сплошная пустота. Пальцы заводят пряди за ухо в невинном жесте, касаются щеки, тихонько гладят, словно Субон привлекает внимание и пытается вернуть Намгю в чувства. Он не хочет смотреть. Он не хочет... Сдаётся, направляет вверх взгляд, полный нерешительности, стыда и чего-то необъяснимого, что всё ещё заставляет его осаждать свою гордость. Олений взгляд сдавшейся жертвы; член дёргается, несмотря на то, как плотно Намгю прижимается к нему щекой. — Come on boy.      И снова волосы больно оттягивают назад, настолько резко, что Намгю обхватывает рукой чужое запястье, жалобно мычит, чем выпрашивает быть осторожнее. Боль вновь сменяется лаской, опять его мягко поглаживают, будто бы утешают, и эти резкие перемены в поведении Таноса злят до невозможности, вызывают такую горькую, сильную обиду, что всякий раз, стоит ему быть милостливым, Намгю принимает это с утроившимся удовольствием, с отчаянной благодарностью, готовый чуть ли не вилять невидимым собачьим хвостом. Он продолжает смотреть в чужие глаза, видит, как меняются зрачки в тот момент, когда он чувствует на щеке влажную головку, и Таноса настолько возбуждает лицо Намгю рядом с его членом, что он не стесняется пару раз шлёпнуть им по скуле. Танос ничего в этой жизни не стесняется. Он подносит головку к губам, мажет по слизистой, наслаждается смущением Намгю, который морщится от мускусного запаха. — Открой-ка рот. C'mon, Намсу. — Намгю-...     Собственное имя заглушилось хлюпаньем слюны, когда Танос нетерпеливо насадил его голову на свой член, стоило чуть приоткрыть рот. Он не был под кайфом, он хорошо помнил про это чёртово окончание "гю", но нарочно издевался, наслаждаясь возмущением на лице Намгю, чьи губы были сомкнуты на головке. Это недовольство в сочетании с покорностью возбуждало как никогда, как и стон, от которого по члену проносилась приятная дрожь. Намгю злился, но не отстранялся, смотрел с мольбой, но отчаянно старался не касаться зубами чувствительной кожи, пытался быть "хорошим". Рука на затылке чуть поворачивает голову, и Танос напористо толкается членом во внутреннюю сторону щеки, обкусанную и оттого слегка бугристую. Субон не сдерживает полустона, практически полностью вытаскивает и сразу после толкается снова, уже сильнее и глубже, отчего Намгю морщится от тягучей боли на скуле. Танос наблюдает за этим, нарочно останавливается, снова ласково заводит за ухо выбившиеся пряди, и эта ласка просто отвратительно приятно контрастирует с его холодной грубостью. Ему нравится смотреть на Намгю со своим членом за щекой; он не отказывает себе в удовольствии погладить по натянувшейся коже, под которой от возбуждения пульсирует головка.     От медлительности Намгю постепенно начинает подташнивать. Ему хочется укусить, разорвать Таноса, защитить свои убогие остатки чести, но его телу хочется податливо внимать чужим прикосновениям и сделать как можно лучше, как можно приятнее, чтобы им были довольны, чтобы приласкали, чтобы ни в коем случае не оставили. Каково это — отсасывать тому, кого всей душой ненавидишь? Стоять перед ним на коленях? До животного бешенства, сука, приятно. — Давай сам.     И снова он поднимает взгляд на Субона, но не ненавистный, теперь скорее внимательный, изучающий, будто бы следил за реакцией и хотел внимать каждому его полустону. Намгю послушно самостоятельно подаётся вперёд, чувствуя губами проступающие венки и ощущая на языке солоноватый вкус предэкулята. Он пробует коснуться головки кончиком языка, отчего сверху раздаётся нетерпеливый шумный выдох, а рука на затылке сильнее сдавливает волосы. Ему тошно от противоестественной мысли о том, как сильно ему нравится сосать Субону: как старательно он начинает двигать головой, обрисовывает языком по длине, пытается задействовать руки, но ему не позволяют, больно ударяя. Он заслужил это, это его участь, как слабого, — подчиняться. Это его место. — Блять, Намгю...      Дыхание Таноса учащается, и снова он сжимает волосы на затылке, тянет ближе; у Намгю холодеет внутри, когда он чувствует, как его насаживают настолько глубоко, что живот содрогается от рвотного рефлекса. Он пытается упереться руками в чужие бёдра, но его снова ударяют, однако Субон хорошо чувствует его панику, и потому останавливается, чтобы дать отдышаться хотя бы ненадолго. Уж ему в последнюю очередь нужно, чтобы Намгю блеванул прямо сейчас. — Давай ещё глубже, ну. Do you see this?     Свободной рукой Танос стягивает цепочку с крестом, опускает ниже, ближе к Намгю. Чёртов крест гипнотизирует качающимся маятником, и он снова  х о ч е т. Хочет ещё. Хочет дозу. Зрачки метаются в разные стороны в такт кресту; Намгю не сводит внимательного взгляда, пока Субон вставляет ещё глубже, прикрывая глаза от теплоты и узости его горла. Намгю уже упирается лицом в волосы на лобке, когда сдерживается всеми силами от рвоты на последних особенно глубоких толчках, и слышит удовлетворённый низкий стон. Танос кончает прерывисто, с шумной отдышкой; Намгю чувствует липкую сперму на языке и на лице, уголки губ неприятно ноют, а горло противно саднит.     Он смотрит на Таноса с дымкой в глазах, с примитивным животным удовольствием, и тот проводит крестом по его лицу, бьёт им по щекам, подносит к языку и мрачно улыбается, когда Намгю без лишних просьб облизывает его, оставляя на нём слюну, смешанную со спермой. Субона снова заводит эта податливость, Намгю сам по себе заводит его, и потому он заслуживает лакомство: пальцы ловко вынимают таблетку, укладывают на языке, перемешивают с семенем, пока глаза так и продолжают наблюдать за уставшим, но таким отчаянно-благодарным лицом. Намгю в ответ глядит жалобно, точно спрашивая разрешения, но уже сам не понимая на что. Можно ли ему прожевать таблетку? Можно подняться на ноги? Можно остаться здесь и подрочить после всего, что произошло? Казалось, вся его сущность свелась на Таносе, на его цепи, которая так искусно сковывала Намгю: его личность, его гордость, его волю. Он особенный для Субона, ведь так?      Он убеждается в этом на третьей игре. Семи, эта сучка, остаётся одна; Генсу Танос нокаутирует самостоятельно, потом между ним и Минсу выбирает... Его. Ну конечно! Он тянет его за руку к двери в самом последнем раунде, и Намгю чувствует, как беспечно порхает от иррациональной, больной радости. Радости от того, что Субон выбрал его. Выбрал его. Он нуждается в нём! Нуждается в Намгю, самом жалком, слабом и никчёмном человеке в этом мире.      И в том же туалете, где Намгю отсасывал Таносу, в порыве потасовки он падает лицом в его горячую кровь, стремительно вытекающую из артерии. Перед смертью его лицо застыло в растерянности, будто он не верил в происходящее, до последнего не принимал свою смерть, пускай делал вид, что не боится её. Танос ведь ничего в этой жизни не боится? Крест залит красным, он манит, заставляет рассудок шататься, забыть о своей безопасности, о Субоне, обо всём нахер, только бы заполучить его. Только бы Намгю забрал его! Только бы!.. Ему мешают, и тогда он срывается: тупой вилкой пронзает хрупкое горло в истерическом гневе, в отчаянной злости, в самой примитивной животной кровожадности. Он — хищник, а не жертва. Это его.      Сидя на кровати, он сжимает подвеску в руках. Это его. Намгю снова ненавидит Таноса. Легко ненавидеть его, когда он сдох. Когда он оставил его в одиночестве. Когда больше нечего делать кроме как ненавидеть, не за что хвататься, не за кем прятаться. Вкус крови на губах дурманит сильнее экстази и кетамина, качающаяся подвеска качается в том же такте, как и тогда. Взгляд мажет по стороне, где обосновались игроки с нашивками в виде крестиков, быстро находит Семи.      Сильный имеет право доминировать над слабым.