После боли

Джордж не спал. Он барахтался в кровати с закрытыми глазами, лежал неподвижно, чуть дыша, будто в комнату вот-вот войдёт мама, перед которой нужно было разыграть спящего. Но не спал. Мысли о тёмном сыром подвале преследовали его. «Джордж? Джордж?!» — тряс его Саймон среди ночи, когда Морфей вот уже почти утянул его в царство снов. Или Аид — в царство мёртвых. Что-то ты не весел, Жорж. — А?.. — откликался заспанный Джордж, потирая лицо ладонью. Осунувшееся, серое лицо, в чьих мешках под глазами можно было спрятать до пяти килограмм картошки. — Не сплю я… Не сплю. — Ты кричал во сне, — пояснял встревоженный Саймон, — Кричал и всё звал какого-то Матео. Матео. Его лицо Джордж видел в лице каждого прохожего с кудрявыми волосами средней длины. Вытянутое, скуластое и бесжалостное. Лицо, запускающее кнопку «плей» в ушах. Композицию из крутящейся дрели, треска электрошокера и пронзительных визгов. Мне не нравится, когда ты не отвечаешь, Жорж. Ты же знаешь, чем это грозит. Джордж был нем, как рыба. В день его лимит слов ограничивался пятью: «Доброе утро», «Спокойной ночи» и «Спасибо». И как Саймон терпел его? Большую часть дня они валялись в кровати, как овощи, заполняя тишину не разговорами, а звуками включённого телика. А если и выбирались куда-то, то Джордж с большим трудом одевался, прихорашивался, а потом сидел на ближайшей лавке и без интереса глазел на окружающих. Всю прогулку. Каждый день одно и то же: на завтрак три белых таблетки, на ужин две розовых. Белая суспензия вместо тёплого молока. Её волны обволакивают горькие воспоминания и уносят их далеко, в мир кошмаров. Саймону нужно было колоть уколы. Ему было во многом тяжелее, чем Джорджу, потому что для этого его приходилось связывать, и в процессе он ещё брыкался, кричал и плакал. Нет, пожалуйста, я не хочу… не хочу! Убери от меня шприц! Не трогай меня. Саймон не рассказывал, в чём заключалась причина его панического страха, но Джордж догадывался. Хотя бы потому, что Саймон реагировал на звук расстёгнутой ширинки, как встревоженный Бэмби на выстрел. Зато Саймон рассказал, что его настоящее имя Семён, и на деле он эмигрировал из Чечни. У него были сложные отношения с семьёй, и потому он их не поддерживал. Об этом Джордж тоже догадался сам. Саймон имел привычку вздрагивать от громких звуков и закрываться руками при малейшем намёке на поднятую ладонь. Однажды он избил случайного прохожего до полусмерти, потому что тот проронил нелестное высказывание в их адрес. Милый, тихий и застенчивый Саймон работал ногами, как машина, брызгал слюной и испепелял жертву дикими глазами. А беспомощный Джордж просто стоял в стороне, боясь к нему подойти. А что он мог? Ничего. Страх захватывал его с головой и уносил далеко-далеко, в тёмный подвал с запахом опилок и бензина, с обилием медицинских инструментов на стене и циркулярной пилой. В подвал со старым матрасом и горой белковых батончиков. Давай без фокусов, Жорж. Вот бы не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Не быть. Джордж лежал в кровати ночами, чувствуя боль в груди, слушал бьющееся о клетку рёбер сердце и мечтал его вырвать. Этот мучительный орган, что так ему надоел. Но его останавливал другой такой орган, находящийся совсем рядом. Он бился быстро-быстро, будто его обладатель был марафонцем, и заставлял испытывать тревогу и сожаление. Джордж даже пытался его успокоить — прижимался к Саймону, покрытому испариной, клал руку ему на грудь и снова слушал. И это работало. Ты можешь спать спокойно, Саймон. Джордж посторожит твой сон.