Ещё чуть-чуть и посыпятся звёзды

      Глухой темный лес безмолвен, только слышится хруст сухих веток под ногами да тяжелое дыхание двух путников. Идут, несмотря на холод и подъем, легко, шаг в шаг, и понимают друг друга даже не с полуслова, а с полувзгляда. Место для привала находят через пару верст и устало опускаются на поваленное дерево. Костер разводить не решаются.       — Нельзя задерживаться здесь, — недовольно шепчет Финист.       Из его рта вырывается облачко пара и ненадолго зависает в безветрии, прежде чем полностью раствориться в темноте. Они в лесу одни, но Марья прекрасно понимает нежелание Финиста говорить в голос. Потому что в полном одиночестве и кроется самая большая их беда. За день им не встретились ни волк, ни лисица. Ни одного следа, даже оленьего, хотя в этом предгорье те по всем признакам должны водиться.       Ни одного хоть отдаленного крика птицы. Только их шаги да треск голых веток, которые словно хотят расцарапать лица. Марья с каждой пройденной верстой все сильнее тревожится. По-другому и быть не может, они чай не на прогулку вышли, а на подвиг, как Финист ей и обещал…       — Да, но дальше идти уже опасно: ни зги не видно. Ступим в ущелье — и прощай камушек… — Марье продолжать не нужно. Финист уже согласно кивает и достает из котомки кролика, что они среди прочего скраба взяли из Белогорья. — Я первая подежурю, — говорит она, как только Финист начинает жевать свой кусок. Чтоб не успел возразить. Слишком хорошо знает: если он возьмется первый дежурство нести, то не разбудит ее, а сам всю ночь глаз не сомкнет, дурак.       Финист стискивает зубы, видно, что недоволен ее решением, но кивает послушно.       — Яга рассказала, что нас там ждет? — спрашивает Марья, отламывая от тушки кусок. Аппетита нет, но набраться сил нужно.       — Ясное дело, подвиг славный нас ждет, Марья! — Финист даже шепотом умудряется звучать громогласно и самодовольно. Хорошо, что Марья откусила немного — подавилась хоть не так сильно.       — Я серьезно, — упрекает его она. — «Поди туда, не знаю куда» — это, конечно, интересно, но не если на кону наши жизни.       Финист хмыкает, но продолжает серьезно:       — Немного она рассказала, только направление указала, как я тебе уже говорил: пять дней пути по Великаньему холму до замка на вершине.       Марья кивает — это Финист ей тем вечером уже рассказывал, когда с собой в поход звал. Тогда Марья сразу согласилась, даже не вслушиваясь в его слова. Выступили они днем раньше еще до зари и, пока шли по безопасной тропе, Финист подробно поведал только о холме, по которому ему уже приходилось путешествовать, и о цели их похода — камне, что способен вместо щита Белогора защитить город, не высасывая из мага силы. Благодаря Яге теперь они хотя бы хорошо себе представляют, как тот выглядит, и не перепутают, например, с камнем смерти.       — Интересно, что там в замке, — гадает вслух Марья. — Сомневаюсь, что в такой глуши — еще и на самой вершине — кто-то живой.       — Тут с тобой соглашусь, — говорит Финист, и Марья внутренне даже приосанивается, хотя тут же одергивает себя: негоже так хвалиться тем, что Финист поддерживает ее. Глядишь, переймет она его худшие черты. — Но, возможно, нам это не сулит ничего хорошего, — продолжает Финист, не заметив ее внутренних метаний.       Он смотрит прямо на Марью, и та не в силах отвести взгляд. В льдистых голубых глазах ей видятся прожитые Финистом столетия не только лихих приключений, но и, как теперь Марья прекрасно знает, боли и страданий.       — Ложись спать, — хрипло говорит Марья будто бы не своим голосом и сразу себя за это корит — лишь бы Финист не подумал, что она испугалась.       Впрочем, Финист только кивает и, хорошенько укутавшись в зачарованный Ягой тулуп, закрывает глаза. Совсем скоро его дыхание становится ровным и глубоким, а лицо разглаживается. Марья плохо видит его в кромешной темноте, но ей это и не нужно — она и так сможет описать Финиста с точностью до последней морщинки по краям глаз.       Ей хочется провести рукой по светлым волосам, но она уже и так позволила себе лишнего, когда прижалась к нему губами, пока он в беспамятстве лежал. И хотя о своем поступке Марья ничуть не жалела — все же получается, она подарила Финисту, а не Цвырю, свой первый поцелуй, — надо уметь останавливаться.       И в поход она отправилась даже не для того, чтобы наедине с Финистом побыть, а потому что за прошедшие недели так и не смогла свыкнуться с поступком лучшего и единственного друга. Его ужасные деяния все еще не укладывались в буйной девичьей голове. Ей надо было вырваться из Белогорья, в котором на каждом углу чихвостили ее Цвырюшу, чтобы найти в себе силы смириться с тем, что по-старому уже никогда не будет. А Финист, сам того не ведая, дал ей такой шанс.       С тех пор как закончился заморок, между ними не произошло ничего даже отдаленно похожего на ту любовь. Теперь для Финиста она была надежным боевым товарищем. И с одной стороны, Марью это огорчало, а с другой… то, что показывал Цвырь, совсем не было похоже на настоящие чувства, и желать их Марья отказывалась.       Марья вздыхает тяжко, и большое облако вырывается изо рта. Она скорее чувствует его, чем видит. Труден будет для нее поход этот и совсем не из-за опасностей, которые их поджидают. Но другого она и не ждет. А потому всеми силами подавляет сердечную боль от того, как Финист сейчас к ней близко и одновременно далеко.       Она честно не смыкает глаз до первых утренних сумерек, а потом будит Финиста. Знает, что тот ворчать будет, если она не поспит, хотя сам прошлой ночью, выступив дежурить первым, Марью до рассвета не разбудил. Дурак и правда. Марья засыпает быстро, согретая зачарованным тулупом, хотя, вопреки голосу разума, отчаянно желает быть согретой крепкими объятиями.       До вершины они в итоге добираются не пять дней, а почти семь. За это время никто живой им так и не встречается — даже деревья сплошь истлевшие да сухие, но и из них костер развести не получается. Приходится согреваться лишь тулупом и байками.       — …И тогда твой отец — а ему и двух годков еще не было, — как сейчас помню, в одной рубашонке схватил Ильин меч и так с голыми тылами по всему Белогорью прошлепал, таща за собой Кладенец, пока его бабка твоя не поймала. А он почти до ворот ушел! Ясное дело, дальше бы его не пустили, но ты даже не представляешь, как все хохотали. А у него еще такое упрямое выражение лица было, вот такое примерно…       Финист сдвигает брови, надувает щеки и очень правдоподобно изображает батин упрямый взгляд — легко представить всю картину. Марья тихо хохочет, стараясь спрятать смех в варежку. Оказывается, баба с дедом натерпелись с ее отцом! А тот еще ее называл трудным ребенком. Подумаешь, всего один раз на ель залезла и так испугалась высоты, что весь день слезть не могла. Ну или на спор с вредными девчонками озеро переплыла, а на том берегу цыгане тогда стояли. Те дуры побежали ябедничать еще до того, как Марья до табора добралась. Ох и досталось ей тогда…       Странно, конечно, что Финист видел ее отца совсем крошечным, потом и ее… А влюбиться в кого-то, кто, считай, вырос на твоих глазах, наверняка невозможно. Хотя Марья плохо помнит Финиста в детстве, кажется, он в то время постоянно из Белогорья отлучался. Зато в последние годы он стал чаще и дольше оставаться в городе. И стремительно занял сердце Марьи.       — А про свое детство помнишь что-нибудь такое? — спрашивает она, чтобы отвлечься.       — Я так давно был ребенком, что, пожалуй, ничего и не вспомню, — подумав мгновение, отвечает Финист и отводит взгляд. Марья клянет себя — знает же, какое трудное у него было детство с самим Соловьем, — думает поговорить о другом. Но Финист, будто читая ее мысли, продолжает: — С отцом ты и сама знаешь, как у нас было, — Марья молча кивает. — А маму я помню очень плохо. Только колыбельную, что она пела. Знаешь, там, кажется, такие слова: “Качнет колыбель тихо дрема-ночница, коснется лба нежной рукой. Уставшее солнце все ниже садится, скрываясь за росью-рекой…” — красиво напевает Финист. Мотив Марье очень знаком, но она не помнит, где могла слышать такую колыбельную — ей в детстве мама пела другие.       — Приятная мелодия, — говорит она. — Продолжишь?       — Я не помню дальше, — грустно улыбается Финист. — Нигде ее больше не слышал. Да и сам давно не вспоминал.       Марья хмурится — она точно слышала эту мелодию где-то в Белогорье, но как ни напрягает память, не может вспомнить ни слов, ни даже кто ее напевал.       Привал заканчивается, и о прошлом они больше не говорят. А в голове Марьи отчего-то продолжает звучать колыбельная.       Так далеко на Великаний холм Финист никогда не поднимался, так что ближе к конечной цели они идут с особой осторожностью. Уже не ветки хрустят под ногами, а белый снег — все еще без единого живого следа. Странно это, после солнечного теплого Белогорья так резко оказаться в лютой зимней стуже, но зато можно продолжать тяжелый путь и ночью. Мертвый лес угнетает, хотя они оба стараются друг друга приободрить.       В конце концов, уставшие и измотанные, они добираются до выдолбленных в черной скале обледеневших ступеней подножия замка. У Марьи даже дыхание перехватывает от предвкушения и, чего греха таить, страха из-за того, что ждет их впереди. Как будто даже кровь в ее жилах стала горячее.       Одновременно они достают из ножен тяжелые мечи, и снова больно Марье от теплого взгляда Финиста, хотя думалось, что сердце уже подуспокоилось. Глупо, конечно. Кажется, что напротив: она еще пуще за время их короткого похода влюбилась. А Финист смотрит на нее лишь одобрительно — доволен тем, как хорошо они друг другу подходят. Как братья по оружию. Не более. Не вовремя стучат в голове слова его обидные, еще в день батиных именин брошенные. Хоть и извинился потом за них Финист, но все ж сказанного не воротишь. Хорошо еще, что она ему вслух о любви своей не сказала, а то, что в замороке происходило, пусть там и остается. Марья гонит лишние воспоминания прочь. Сейчас ей нужна ясная голова.       — Поднимемся наверх и вместе найдем камень. Разделяться опасно.       — Согласна, — хрипло отзывается Марья, как всегда после нескольких часов молчания. Она и так ненавидит свой голос — не девичий, не мелодичный, — а сейчас он звучит и того хуже.       Марья мотает головой, по-другому неуместные мысли покидать ее отказываются.       — Все в порядке, Марьюша? — ее жест не проходит незамеченным, и Марья чувствует, как от ласкового обращения щеки заливает краска. Ну вот, не хватает еще тут перед лицом опасности расклеиться совсем. Хорошо, что все происходящее с ней легко списать на холод.       Поэтому Марья лишь бросает короткое “да” и стремительно взлетает по ступеням, стараясь не поскользнуться на припорошенном снегом льду.       Тяжелые дубовые двери замка поддаются с трудом, даже когда они толкают их вместе. Оба протискиваются в узкий проем, и Марья немножко сгорает со стыда, когда застревает грудью, и Финисту приходится приоткрыть створки еще шире. Хорошо, что в этот момент красная не только она. Их шаги в пустынном зале гулким эхом отражаются от вековых каменных стен, и кажется, будто в этом недружелюбном месте холоднее, чем снаружи — Марья ежится, и не спасает даже бабкин тулуп. Она ловит на себе короткий взгляд Финиста. И чего он смотрит так? Боится, что она подведет? Мысль обидная, но единственная, что приходит ей на ум.       Окон в замке словно совсем нет. А может, они заколочены. Слабый закатный свет проникает сквозь небольшие отверстия в стенах, и этого достаточно, чтобы ни на что не наткнуться по пути, но мало, чтобы разглядеть в подробностях хоть что-то.       Не задерживаясь, они осторожно обходят все верхние этажи — света здесь чуть больше из-за множества прорех в крыше, — но так и не находят ничего примечательного. Только ветхую мебель и истлевшие некогда дорогие ткани. На стенах висит множество картин, все они настолько темные, что в них видны лишь тени-силуэты. Марье кажется, что те движутся, но она не говорит об этом Финисту. Ведь где это видано, чтобы картины двигались, — глупость.       Замок не выглядит разоренным. Скорее так, словно в одночасье он просто опустел. А может, вообще переместился, где-то замуровав всех своих жильцов. Марья не представляет, как возможно построить такую махину на вершине горы.       Они минуют десятки комнат, и Марье кажется, что теней, преследующих их, становится все больше. Она бросает взгляд на Финиста, но тот сосредоточенно озирается по сторонам, и никакие тени его не беспокоят.       Марья постоянно оборачивается и, вглядываясь в неразличимые силуэты, гадает, не своих ли хозяев и гостей так — в картинах — располагает у себя Замок?..       В конце концов, им остается проверить лишь подземелья, но бессонные ночи уже дают о себе знать: усталость валит с ног. Да и разочарование свербит обоих. Марья отчего-то уверена, что в таком жутком замке камень-щит просто не может находиться. Не место ему тут. Как, впрочем, и им самим.       — Не думаю, что нам сейчас что-то угрожает, — начинает Финист, стоя в дверях последней проверенной ими спальни. Крыша тут самая целая.       — Нет смысла возвращаться в лес, — продолжает мысль Марья, хотя все ее нутро кричит, что надо покинуть это место, и лучше снова спать в снегу, чем тут. Только вот объяснить Финисту, почему, она не может, — засмеет. — Но мы должны остаться вместе, — твердо заявляет она. Без тени сомнений и подоплеки — это простая мера предосторожности. Будь она мужчиной, предложила бы то же самое. Хотя для Финиста она и так все равно что мужчина.       — Ты права, — легко соглашается он, и это ранит. Будь она девицей-красавицей, он бы стушевался, как с пиявками теми болотными, или заупрямился, или, быть может, совсем наоборот, крепко обвил ее стан, впился в губы… Марья зажмуривается — снова думает не о том.       Финист ложится на покрытое вековой пылью покрывало, и Марья следует его примеру. Кровать огромная, они оба могут раскинуться на ней звездой и не коснутся друг друга даже кончиками пальцев. Марья выдыхает облачко пара. Надо было все же вернуться в лес. Она крепко закрывает глаза и шепотом выпаливает:       — Холодно, — хоть и ненавидит она казаться перед Финистом слабой, но, боги, как же она этого хочет.       Сначала ничего не происходит. Марья думает даже, что Финист ее не услышал или вообще уже заснул, но вот матрас прогибается, и в следующее мгновение она чувствует, как сильные руки крепко-крепко ее обнимают. Не в замороке. Не во сне. Марья осторожно кладет холодную руку на Финистово плечо и зарывается пальцами в овечью шерсть тулупа. Она чувствует на своем виске теплое дыхание Финиста и думает, что этой ночью от счастья не сомкнет глаз.       Из ближайших картин медленно выползают тени, но ни Финист, ни Марья их не видят.

* * *

      Из беспокойного сна Марья вырывается резко. Сердце отчего-то колотится бешено, а на грудь будто кто целую наковальню положил. Марья часто-часто моргает, чтобы глаза привыкли к темноте, но все равно не видит вокруг себя ни зги. Темнота теперь более плотная и, кажется, вот-вот ее задушит. Марья не позволяет страху разрастись и опускается на колени. На ощупь находит меч, свою сумку и вытаскивает из нее факел. Хорошо, что он, как и тулупы, зачарованный.       — Гори, — хрипит Марья, а горло саднит так, будто точильным камнем по нему прошлись. Но факел приказ слышит и загорается. В тот же миг темнота, будто обжегшись, с шипением отступает. Марья оборачивается по сторонам и не находит Финиста. Сумка его открыта, факел валяется рядом, а вот меча нет.       Ноги сами несут ее вниз, в подземелье, но приходится все время держать руку с факелом вытянутой — иначе не пробраться сквозь продолжающую шипеть темноту. Или это у нее просто уши заложило? Трудно проверить — она не слышит даже саму себя. Краем глаза Марья замечает, что картины совсем пусты, хотя вечером она точно видела в них пугающие силуэты.       Ступени, ведущие в подвал, как будто бесконечные. Марье кажется, что путь до сырого и еще более холодного подземелья занимает столько же времени, сколько они с Финистом поднимались в гору.       Внезапно спуск заканчивается, и Марья натыкается на Финиста. Вздох облегчения срывается с ее губ. Она готова схватить его за руку и бежать из проклятого замка, но Финист уворачивается и отходит в тень. Марья хмурится, шагает ближе, а Финист продолжает отступать. Она хочет позвать его, но по-прежнему не может издать ни звука. Марья останавливается, и Финист останавливается тоже.       — Ты пришла меня погубить, да, Марья? — спрашивает он, резко наклонив голову вбок. Марья дергается — выглядит это пугающе. В неверном свете факела чужое лицо кажется очень бледным, а глаза — черными-черными.       — Ты же помнишь, что я умереть из-за тебя должен, — спрашивает Финист, но тон его звучит как утверждение. Марья холодеет. Никто, кроме Яги, не знает про это предсказание, да и сама Марья про него давно позабыла.       Финист внимательно смотрит на нее и поднимает руки. Почему-то в одной его руке ее охотничий нож. Марья тянется к опустевшему поясу — действительно, ее. Время будто замерло, а ноги Марьи застряли в камне — ни шажочка сделать вперед не может. Финист, не отводя взгляда, улыбается ей широко и подносит нож к своему горлу. Марья хочет крикнуть ему, чтобы остановился, но изо рта вырываются лишь хрипы. Она хочет броситься вперед и вырвать из его рук оружие, но не может. Она может только разжать руку с факелом, но чувствует, что если сделает это, погибнет в тот же миг.       Финист проводит острым лезвием от одного уха до другого. Идеальная ровная линия — и по его горлу медленно стекает черная-черная кровь.       Марья хочет зажмуриться, но и это не получается.       Финист не падает замертво, хотя это невозможно.       Лишь теперь Марья осознает всю невозможность происходящего. Этот Финист слишком резок, слишком угловат. Он настолько бледный, что кажется, будто его кожа серая. А от его страшной улыбки невозможно оторвать взгляд.       — Ты ненастоящий, — одними губами произносит она, и лжефинист заливается булькающим смехом. Черная кровь спускается ниже и заливает его броню.       — Ты ненастоящий! — Марья крепче сжимает в руке факел и стискивает зубы. Слова ей все еще не поддаются. Тени вокруг вторят лжефинисту, смеются и смыкаются плотным кольцом.       Рука с факелом подрагивает, кажется, что тот весит несколько пудов, но Марья упрямо сжимает ладонь и продолжает его держать. Марья вообще очень упрямая.       — Ты ненастоящий! — хрипит, наконец, она, и чудовищу от этого становится больно. Оно уже не улыбается, а кривит губы в страшной гримасе. Марья видит его выступающие клыки.       Собравшись с силами, она делает шаг навстречу страху. Ноги слушаются с трудом, дрожат, но она упорно движется вперед. Где-то там ее Финиста тоже мучат тени, а у него даже защиты факела нет.       С каждым шагом она все ближе подходит к чудовищу. В его облике почти не остается ничего от Финиста, и Марье гораздо проще достать меч из ножен и пронзить его им.       Но чудовище не падает замертво — оно запрокидывает голову и смеется так громко, что у Марьи болят уши. Изо рта и дыры под подбородком хлещет кровь, и ее так много, что все чудовище уже черное и булькающее. Марья тянет меч на себя, и он нехотя выходит из мерзкого тела. В нос сразу бьет запах гнили.       Чудовище тянет к ней свои черные руки, но Марья выставляет перед собой факел и, сгорбившись и шипя, оно отходит в сторону.       Марья понимает, что победить его она не сможет. Еле заставив себя не оборачиваться, она продолжает двигаться вперед, в глубокую темноту подземелья, хотя очень хочется бежать из замка. Но она не может допустить, чтобы предсказание Яги исполнилось. Она никогда себе этого не простит.       Тени уже не смеются, они воют, пока кружат над Марьей, но, стиснув зубы, она продолжает идти.       Темнота расступается внезапно. Марья оказывается в просторном помещении, где единственный источник света — слабый голубоватый огонек. Он приковывает взгляд и выглядит так неуместно в тёмном и враждебном замке, что Марья не сразу замечает подле него стоящую на коленях фигуру.       Финист опирается руками на меч, ладони его в таком напряжении, что даже издалека Марья видит вздутые вены на них. Только сейчас она различает еле слышный шепот, который словно исходит от самих стен.       — Разбей, — приказывают тени.       Марья осторожно подходит к Финисту и отводит спутанные волосы. Лоб Финиста испещрен глубокими морщинами, глаза зажмурены, сухие губы что-то беззвучно произносят. Марья видит, что он сопротивляется, и знает, насколько трудно ему это дается.       Она поворачивает голову и смотрит на голубой камень, от которого исходит свечение.       — Разбей, — просят ее тени.       Марья не чувствует облегчения рядом с камнем, только холод. Она не думает, что забрать его в Белогорье — хорошая мысль. Если он держит тени внутри замка, то тут ему и место.       Опустившись на колени рядом с Финистом, Марья легонько дергает его за плечо. Волшебный факел она держит на расстоянии вытянутой руки.       — Финист, — тихо зовет она. Зажмуренные веки подрагивают, но больше ничего не происходит. Марья зовет его еще несколько раз, но итог один.       Даже свет факела не помогает вернуть Финиста из того кошмара, которому он отчаянно сопротивляется. Марья судорожно перебирает идеи, но ни одна не кажется ей подходящей. Она может легко поднять Финиста и унести его, но как тогда удержать в руке факел? Нет, она должна его разбудить.       Марья много о нем знает, нужно просто подобрать правильные слова.       В голове сам собой возникает мотив.       — Качнет колыбель тихо дрема-ночница, коснется лба нежной рукой. Уставшее солнце все ниже садится, скрываясь за росью-рекой, — начинает петь Марья.       Финист прекращает беззвучно открывать рот, кулаки сжимаются. Марья, обрадованная откликом, продолжает петь, хоть и не знает, откуда берутся слова у нее в голове.       И месяц уж по небу ходит высоко,       Он млад нынче и златовлас.       А зори его холодны и далеки,       Но чем-то похожи на нас…       Марья заправляет светлую прядь за ухо и кладет ладонь на ледяные кулаки Финиста. Она наполняет его своим теплом, передает силу и не видит, а скорее чувствует, как Финист просыпается от чудовищного морока. Тени шумят сильнее, пытаются Марью перебить, но она упрямо продолжает петь.       ...А пуще всего ты узнаешь, мой Сокол,       О жизни великих людей,       О воле-невольной, о доле нелегкой,       Об удали славных мужей…       Марья не успевает закончить колыбельную, как Финист резко открывает глаза, вскакивает и с мечом наперевес озирается по сторонам. Марья хватает его за руку и тянет к выходу.       — Стой… камень, — хрипит он, но Марья не отвечает.       У подножия ступеней ей улыбается лжефинист — он снова выглядит почти как настоящий — и протягивает охотничий нож. Мгновение Марья колеблется. Нож — подарок отца, он сам его сделал для нее, на старости лет неожиданно прикипев к кузнечному делу. Но Марья быстро качает головой: она не готова отпустить ни Финиста, ни факел. А это именно то, что нужно теням. Финист явно не видит чудовища, так похожего на него, теперь он тянет Марью наверх, и та, бросив последний взгляд на свой страх, послушно бежит за ним.       Путь наверх дольше и труднее, но они упорно поднимаются, поддерживая друг друга, даже когда ноги не слушаются, и единственное, чего хочется, так это опустить руки и сдаться.       Когда они наконец вываливаются из замка, стоит глухая ночь. Жуткий лес все такой же неживой, но оба чувствуют неимоверное облегчение, что выбрались из каменных стен.       Обратный путь занимает у них в два раза меньше времени: они почти не спят, торопясь скорее выйти из леса. Сумки вместе с запасом еды остались в замке, так что три дня они подкрепляют силы лишь снегом. Финист почти все время молчит и хмурится, то и дело кидая на Марью непонятные взгляды, когда думает, что она не видит.       Марья тоже не спешит нарушить молчание. У нее самой есть о чем подумать. Например, о предсказании Яги, о котором она так преступно забыла. Марья обещает себе больше с Финистом в походы не ходить. По крайней мере, одна. Стоит ей закрыть глаза на короткий отдых, и она снова видит его мертвенно-бледное лицо и грудь, залитую кровью. И этот Финист с каждым разом приобретает более подлинные черты, а глаза Марьи застилают горькие слезы.       Однажды она дала зарок больше не лить из-за Финиста слез, но страх за чужую жизнь никак не отпускает, хотя опасаться сейчас им точно нечего.       До Белогорья остается чуть больше суток пути, когда они, наконец, позволяют себе как следует отдохнуть. Владения темного леса заканчиваются, и Финист подстреливает двух глухарей. Они разбивают лагерь у широкой реки, разводят костер и жарят добытую дичь. Запах стоит дивный, а когда птица готова, они оба съедают ее в мгновение ока. Здесь уже намного ближе к лету, так что зачарованные тулупы используют вместо мягкой лежанки.       Финист желает ей спокойных снов и почти сразу засыпает. Марья тоже очень устала, но ворочается и долго не может заснуть. Смотрит на небо и считает звезды. В темном лесу их отчего-то не было видно, а тут будто кто рассыпал от души. Речка тихо плещется, костер потрескивает. Все спокойно, но уснуть не получается все равно.       Марья бросает взгляд на Финиста. Тот спит тревожно. С момента их ухода из замка она ни разу не видела, чтобы во сне его лицо разгладилось. Но ее и саму продолжают мучить кошмары. Что делать с этим она не знает, потому и Финисту помочь не в силах. Марья вздыхает и поднимается с лежанки. Финист искупался в реке перед ужином, а она решила, что потерпит до Белогорья — с ее волосами потом хлопот не оберешься. Но раз сна все равно ни в одном глазу, можно и помучиться, решает она.       Марья подходит к Финисту, чтобы проверить, насколько глубок его сон. Ладонью пытается разгладить нахмуренный лоб, но хватает этого лишь на пару мгновений. Отойдя подальше, Марья раздевается донага, постоянно косясь в сторону спящего Финиста. Авось проснется, а она тут нагая стоит. И как объясниться?       Краснея от своих мыслей, Марья все же снимает жесткий корсет, рубаху, стягивает сапожки и штаны. Аккуратно разложив их перед костром, она быстрым шагом заходит в реку. Вода холодная, но очень приятная. Марья наслаждается быстрым потоком, что обнимает ее и будто уносит все тревоги вниз по течению. Доплыв до противоположного берега и вернувшись обратно, Марья твердо встает на дно и бережно расплетает косу. Затем полностью окунается в воду и недолго наслаждается ощущением легкости.       Когда становится совсем холодно, Марья выходит из воды. Финист все еще спит. Она осторожно отжимает волосы и надевает рубаху. Присев поближе к костру и прижав колени к груди, она сразу делит волосы на три части, чтобы потом было проще заплести новую косу. Марья рада искупаться: все же обтираться снегом, как они делали все эти дни, совсем не то же самое, что как следует помыться в быстром потоке.       Проходит время, и Марья уже клюет носом. Она прикладывает голову к коленям и закрывает глаза.       Тихий шорох резко вытягивает ее из дремы. Марья поднимает голову и пару мгновений моргает, пока не встречается взглядом с Финистом. Тот, видно, разбудил ее, подкладывая дрова в затухающий костер.       — Прости, — шепотом говорит он.       — Ничего. Так все равно спать опасно, — зевает Марья. — Сейчас косу заплету и лягу, — Марья потягивается, запоздало понимая, что сидит в одной рубахе, едва прикрывающей ей бедра. Опять краснеет, когда видит, как Финист, откашлявшись, поспешно отводит взгляд.       Марья тоже отворачивается и трогает волосы. Обычно ей плетет косы Софья — при всей своей любви к длинным волосам, Марья так и не научилась красиво их заплетать, — но так как до сестры она точно зацепит каждое дерево на пути, приходится смириться с тем, что есть.       Она трижды начинает заново, потому что не выходит так туго, как нужно. Марья пыхтит, как печка в бане, руки затекли. И лучше б она с ордой горных троллей сейчас дралась, а не боролась с собственными волосами.       — Я могу тебе помочь? — раздается за спиной, совсем близко. Марья вздрагивает — умудрилась забыть, что он рядом.       — А ты умеешь? — с надеждой спрашивает она, потому что уже близка к тому, чтобы обрубить себя под мальчишку.       — Нет, но, может, ты покажешь, и я научусь.       Марья улыбается. Это почему-то звучит так мило.       — Хорошо, смотри внимательно, — Марья берет кончики и медленно заплетает небольшую косичку.       — Кажется, все ясно, — говорит он, задумчиво рассматривая готовую работу. У Марьи вырывается смешок. — Что смешного? — сразу хмурит брови Финист.       — Просто подумала, скажи я кому, что великий богатырь мне косу заплетал, никто не поверит, — усмехается она.       Финист будто не понимает, что она шутит — взгляд его сразу холодеет, и Марье становится неуютно. Она поворачивается к нему спиной и обхватывает колени руками.       — Начинай, если не передумал. И сначала постарайся потуже. Больно не сделаешь, — сухо произносит она.       Некоторое время ничего не происходит. Марья думает, что Финист действительно передумал и уже на полпути в Белогорье. Но вот ее висков касаются теплые пальцы и неожиданно ласково заводят пряди за уши. Он медленно начинает заплетать косу. Оказывается, ощущать его руки на себе, пусть хоть так, до безумия приятно.       — Великий богатырь состоит из подвигов. А спасти девицу от веток и сучьев, между прочим, тоже подвиг, — говорит Финист после продолжительного молчания, и Марья не сразу понимает, что так он отвечает на ее шутку. А когда понимает, робеет, потому что он назвал ее девицей.       Они снова молчат, но теперь тишина уютная, и Марья опять проваливается в полудрему.       — Марья?       — М?       — Что ты видела в замке?       Вопрос Финиста сбивает с толку. Они оба прекрасно понимают, что замок показывал им самые сильные страхи. Разве это не слишком личное? Она может соврать или отказаться отвечать, Финист вряд ли станет настаивать на правдивом ответе. Она бросает на него взгляд, и что-то в его уязвимой позе, склоненной над ее косой, а еще в его беспокойных снах побуждает Марью к откровенности.       — Я видела, как ты умираешь. Из-за меня, — произносит она, подняв голову к бесконечным звездам. Слезы снова подступают к глазам, как всегда, когда она начинает об этом думать. Марья сглатывает и упрямо смотрит на светила. — Еще когда мы на Северина шли, Яга… нагадала, что я погублю тебя, — Марья мотает головой и снова прячет голову в колени. Мычит уже оттуда: — Забыла совсем, а потом увязалась за тобой. Дура.       Некоторое время она слышит лишь стрекот сверчков да тихий плеск воды. Марья не видит, но знает, что Финист прекратил плести косу. Она чувствует отвращение и жалость к самой себе.       А потом она чувствует на своем плече чужую руку.       — И ты веришь в это?       Марья поднимает голову, совсем забыв о том, что плачет.       — А ты нет?       — Нет, — просто отвечает он, положив теплую ладонь ей на скулу и осторожно стирая пальцем слезы. — Я верю, что эта сильная девушка уже не раз и не два спасла меня от смерти. Ты знаешь, что я видел в замке? — Марья качает головой, хотя, конечно, он и не ждет ответа. — Я видел, как все в Белогорье отворачиваются от меня. Ненавидят и презирают. Втаптывают мое имя в грязь и сравнивают с отцом. Мой главный страх — это всего лишь уязвленная гордыня, и я даже его побороть не могу. Без тебя.       Кажется, эти слова он должен говорить с обидой, злостью, с любым иным чувством, но не с теплом, от которого сердце Марьи разрывается на части.       — Я видел и тебя в том кошмаре, — продолжает Финист, и Марья не может отвести взгляд от его лучистых глаз. — И ты ничем не отличалась от других, была такой же серой и безликой, — Марью передергивает, она прекрасно представляет его кошмар. — Но потом… Я услышал твой голос. И понял, что только он там настоящий. Сначала он звучал словно издалека, но ты звала меня снова и снова. А потом будто начала петь мне ту самую колыбельную. Я наконец смог встать и пойти за голосом. Пока не вышел к тебе.       Финист опускает руку и осторожно берет ее ладонь в свою. Он подносит ее к губам и легко касается ими костяшек ее пальцев. Совсем как она когда-то.       — Ты не только сильнее меня. Ты умнее и лучше, и это я был последним дураком, когда не понимал, насколько это важно. Прости меня, — говорит он, покрывая легкими поцелуями ее ладонь. Марья знает, что он извиняется за все горькие обиды, которые причинил.       — Я давно простила тебя.       Она слишком сильно любит его, чтобы не простить.       — Спасибо, — хрипло говорит Финист и словно нехотя отпускает ее руку и возвращается к брошенной косе.       Марья наблюдает за его неловкими движениями. Коса получается некрасивая, кривая и уже с кучей петухов, но Марье она жутко нравится.       Закончив, Финист берет ленту, которую она заранее положила рядом, и споро перевязывает конец. А потом проводит рукой по всей длине волос от самой макушки. Марья едва не льнет к нему, словно кошка.       — Прости. Не могу оторваться, — говорит Финист, и в неверном свете костра Марье кажется, что он робеет. Смешно и странно видеть его таким: обычно перед девицами — да и вообще перед всеми подряд — он красуется, а тут отчего-то стушевался.       — Может, хватит извинений на сегодня, — хмыкает Марья. Она чувствует прилив то ли храбрости, то ли безрассудства и проводит пальцами по его волосам. — Я могу тоже заплести тебе волосы, хочешь? — улыбается она.       — Нет, спасибо, — отвечает он ей тоже с улыбкой.       А потом целует.       По-настоящему. Правда целует.       Его губы, сухие и теплые, на короткое мгновение касаются ее губ, а затем исчезают.       — Прости, я не…       — Если ты еще хоть раз извинишься сегодня, я тебя стукну, — серьезно говорит Марья, и Финист снова улыбается, а потом опять прижимается к ее губам.       Поцелуй нежный, осторожный. Но он сводит Марью с ума. Она думает, что умерла и уже на небесах, потому что невозможно, чтобы стало вдруг так хорошо. Она чувствует в своих волосах ладонь Финиста и отстраненно думает, что коса до Белогорья точно не доживет. Но эта мысль вылетает из ее головы, как только вторая ладонь ложится на её колено. Марья тихо ахает, и Финист тут же углубляет поцелуй. Ей никогда еще не было так хорошо, как сейчас — от ласковых прикосновений, страстного поцелуя и чужого заполошного дыхания.       Для Марьи эти чувства в новинку, и все их она хочет запомнить навсегда. Ладонь спускается вниз по икре до самой стопы, и от этого простого движения у Марьи мурашки по всему телу. Она тоже хочет Финиста касаться. Неуверенно кладет одну ладонь ему на шею, а вторую на плечо. Финист одобрительно хмыкает прямо в поцелуй, и это ошарашивает новой волной ощущений. Она крепче прижимается к нему, выпрямляет ноги, и рука Финиста будто сама собой скользит обратно к колену, но не останавливается там. Марья чувствует горячую ладонь уже на бедре, совсем близко к краю рубахи. Становится слишком жарко. Марья задыхается, запрокидывает голову.       А Финист целует ее скулы, шею, спускается к ключицам. Царапает нежную кожу бородой. Но ей это даже нравится...       Она смотрит на мириады звезд в небе, и голова кружится так сильно, что кажется — те звезды вот-вот посыпятся вниз. Финист нависает над ней, вынуждая лечь на тулуп. Его рука уже совсем высоко под рубахой, и Марье от этого одновременно и стыдно, и сладко.       — Марья? — шепчет он ей на ухо, и Марья не сразу понимает, что это вопрос. Он прекращает целовать и касаться ее, пока она, наконец, не обращает на него внимание — опустошенная и брошенная. — Я могу зайти слишком далеко. И не хочу, чтобы ты потом жалела. Мы можем остановиться, и…       — Похоже, что я хочу останавливаться? — строго спрашивает Марья. У нее рубашка задрана до самого пупка, и только из принципа она не одергивает ее вниз, хотя природная скромность в ней вопит сделать это. Но Финист очень невовремя становится благородным, и она не намерена этому потакать. Тем более, когда велик шанс, что такое больше не повторится.       — Ты, может, сама не понимаешь, что происходит и к чему все идет. А я не хочу, чтобы потом ты о чем-то жалела.       Марья не может сдержать смех, хоть из-за этого Финист может посчитать ее сумасшедшей. Ей правда бесконечно приятна забота Финиста о ее добродетели, но совсем не этого она ждет.       — Финист, милый… — начинает она, обхватывая его лицо ладонями. Она говорит быстро, пока не передумала. — Мне двадцать восемь лет. И пусть я все еще девица, но у меня есть уши и глаза. Поверь, я прекрасно знаю, к чему все идет, и очень этого хочу, — говорит она, уверенно глядя Финисту в глаза. Тот взгляд не отводит и внимательно ее слушает. — Но если… — Марья сглатывает. Следующие слова даются ей с трудом. — Если ты не хочешь, то…       — О нет, я очень тебя хочу, — прерывает ее Финист, и все благородство заканчивается в нем в тот же миг.       Позже Марья поймет, насколько сильно Финист ее хочет, но пока она снова чувствует его руки на своем теле, и кажется, что они везде. Рубашка незаметно исчезает, и Марья остается совсем нагая. Финист отстраняется от нее на миг и тоже сбрасывает рубаху. Марья уже видела его полуобнаженное тело, но сейчас смотрит на него совсем по-другому. Как на то, что ей принадлежит. Марья водит ладонями по груди Финиста, и тот терпеливо ждет, когда она насладится каждой его пядью. Раньше она мельком видела на его спине лишь шрамы от срезанных крыльев, но теперь ощущает под пальцами десятки других боевых отметин и ласково обводит каждое из них. На ее теле есть такие же, и Финист тоже их все изучает.       А потом он опять укладывает ее на тулуп, поцелуями и прикосновениями спускается от шеи все ниже и ниже, заставляя тело Марьи выгибаться ему навстречу. Он добирается до самого сокровенного и осторожно приникает губами. Марья ахает от неожиданности. Финист ложится между ее разведенных ног, аккуратно укладывает их себе на плечи и приникает к половым губам.       Его язык скользит в ней и делает невозможные вещи. Марья бы провалилась от стыда сквозь землю, но слишком ей приятны эти движения. Когда Финист посасывает ее горошину, приходится вонзить зубы в собственный кулак, чтобы не стонать в голос. Одновременно ладонями он оглаживает ее ягодицы и бедра. Марья ерзает под ним и умирает от наслаждения. Оказывается, за свою долгую жизнь Финист не только боевой опыт получил, но Марья даже не думает ревновать к тем, кто был до нее — главное, что здесь и сейчас Финист только ее.       Она совсем на пределе, словно туго натянутая тетива лука. Марья властно запускает ладонь Финисту в волосы, царапает короткими ногтями голову и побуждает двигаться там, где ей больше всего необходимо. Финист стонет ей меж ног, и это становится последней каплей. Марья чувствует, как наслаждение и томная нега разливаются по ее телу, и это ощущение лучшее, что она когда-либо испытывала.       Она уже более ласково тянет Финиста на себя и приникает к его влажным губам в глубоком поцелуе. Она чувствует свой вкус, и это доставляет ей собственническое удовольствие. К лобку сквозь льняную ткань штанов прижимается очень твердый член Финиста. Марья теперь точно понимает, насколько сильно он ее хочет. Она нетерпеливо тянет пояс вниз, пока Финист не прижимается к ней по-настоящему. Кожа там будто бархатная, и от того, как он, скользит по ее губам, Марья близка к потере рассудка.       — Финист, — стонет она. Она не хочет, чтобы так все закончилось. Она хочет идти до конца, получить его полностью. — Пожалуйста…       Финист понимает ее без лишних слов, он прижимается лбом к ее лбу и медленно входит в чувствительное влагалище. Марья чувствует, как он растягивает ее, заполняет и пульсирует внутри.       — Не больно? — хрипло выдыхает Финист ей в губы.       — Нет, а тебе? — Марье так невозможно хорошо, что она, словно тысячу раз уже это делала, обхватывает ногами его торс и тянет на себя. Член входит до конца, и Марье кажется, что она вот сейчас действительно умрет.       — Боги, нет… — отвечает Финист, хотя Марья уже забыла свой вопрос.       Она обнимает его и продолжает притягивать, пока между их телами совсем не остается свободного пространства. Марья тихо ахает и вздыхает, подстраиваясь под чужие движения. Каждый толчок заставляет ее веки трепетать.       Финист зарывается носом ей в шею, его движения быстро становятся беспорядочными, пока он, наконец, крепко сжав ее в объятиях, не останавливается. Марья чувствует, как горячо он пульсирует внутри нее, и не знает, как сможет дальше жить без всех этих ощущений.       Но Финист новым, уже ленивым поцелуем, прогоняет все глупые мысли из ее головы. Он ложится рядом, тянется за своим тулупом и накрывает их обоих. Марья засыпает сразу, лишь почувствовав, как Финист ее обнимает.

* * *

      В Белогорье они возвращаются только через четыре дня и выглядят так, словно вдвоем сражались против орды недругов и дракона в придачу. Никто не сомневается, что так все и было, потому что всем известно, как довольны богатыри своими славным подвигами.       А Марья с Финистом выглядят уж очень довольными.