Аромат увядшей камелии

— Санеми-сан, как Вы себя чувствуете?       Ее прекрасный голос сладкой негой западает в уши и позывами отдается глубоко в сердце. Нежный взгляд лавандовых глаз заставляет кровью налиться щеки.       Мужчина статно восседает на кровати в лазарете с перевязанной головой, пока Кие-чан обрабатывает затягивающиеся раны и ссадины на его руках. Ни одна морщинка на его лице не дергается, Шиназугава едва ли чувствует хоть что-либо от этих манипуляций. — Уже лучше. Спасибо, что интересуешься, Канаэ.       Санеми одаривает ее теплой улыбкой и слушает нотации от маленькой девочкой, которая все еще хлопочет над ним, что, мол, скорость выздоровления у него, конечно, впечатляет, но ему необходимо поберечься. Санеми закатывает глаза, а Канаэ легонько хихикает себе в ладошку.       Кочо-сама была одна из немногих, с кем он общался вежливо и с уважением, и единственная, кому он тепло улыбался и изо дня в день дарил ласку взгляда своего.       Кие поторапливается как можно скорее закончить и оставить их одних, от чего-то немного краснея.       Все, кто видел взаимодействие Санеми с девушкой хотя бы чаще двух раз в день и сравнивал с общением с любым другим истребителем, знали его маленький секрет. Тяжело было не заметить этого, особенно в моменты, когда он ненавистно на что-то или кого-то ругался, а когда девушка вклинивалась в разговор, он становился таким паинькой, что у свидетелей данных картин быстро отпадали все вопросы после понимания. И в первую очередь об этом знала сама Канаэ.       После битвы с одним из демонов низших лун прошло всего лишь три дня. Хоть раны и были несерьезными, но досталось ему прилично. Восстанавливаться после битв было сравнимо пытке, потому что лежать, есть и ничего не делать, пока другие заняты делом ему претило всегда. В добавок, скучно. Поэтому Шиназугава был несказанно рад приходу Канаэ. — Ваша голова не болит? — обеспокоенно спрашивает девушка, кончиками пальцев легонько коснувшись бинтов и как бы случайно дотронувшись до линии роста светлых волос.       Заметив это, мужчина дергается чуть ли не всем телом, язык предательски цепляется за зубы, а пульс отбивает чечетку. — Голова? Да не-е-е, — фыркает Санеми, махнув рукой на такой глупый вопрос. — Это же сущие пустяки, царапинка совсем!       Канаэ слегка приподнимает бровь и тихо усмехается. Думается ей, это в самом деле была всего лишь царапинка, учитывая то, что она видела, как его с окровавленной головой несли в Поместье Бабочки. — Я не сомневаюсь в этом, Санеми-сан, — от ее приподнятых вверх уголков губ в такой ласковой улыбке щеки мужчины тут же краснеют.       Санеми уже давно не ребенок и даже не подросток, а реагирует на ее жесты как четырнадцатилетний мальчишка на свою первую влюбленность.       Каждый раз в нежности ее глаз он тонет. И не хочет всплывать на поверхность снова. Рядом с ней всегда так хорошо и спокойно. Ее руки — укрытие от постоянного гнева, тревоги за близких людей. Будто Канаэ единственный человек на свете, который его понимал. Вернее, Санеми хотел, чтобы только она одна его понимала. Свою боль потери родных любимых братьев и сестер он доверил лишь ей, и был позже удивлен схожести между ними.       Она всегда витала в облаках, была мечтательна, и воздушностью этой его поражала до глубины души. Иногда казалась беззаботной, но порой он ненароком задумывался, что же скрыто за этой беззаботностью?       Когда Шиназугава узнал это, то непроизвольно, поддавшись желанию мимолетному, взял ее за руку в поддерживающим жесте, крепко сжал и получил ответный жест. — А знаете, я хотела бы отвести Вас в одно место, оно должно Вам понравиться, — с толикой хитрости произносит Канаэ, получая его заинтересованный взгляд. — Если хотите, можем пойти сейчас. При условии, что Вы и вправду хорошо себя чувствуете!       Строгость и грозность, сменившая собой добродушный тон, заставляет Санеми слегка вздрогнуть, а потом улыбнуться, ведь как красива она была даже в таком амплуа.       Девочки Поместья доверили Шиназугаву под ответственность Канаэ. Шли они недолго, но дорога эта сопровождалась приятным молчанием, в конце пути закрепившимся прикосновением женского мизинчика к мужской руке.       Санеми, отведя взгляд, берет ее руку и ловит себя на мысли, как бы он хотел, чтобы бархатистость этих рук не увядала под ранениями и шрамами от драк. — В этом месте закат как никогда прекрасен.              Ее мелодичный голос и нежный взгляд, обращенный к нему, отпечатывается глубоко в его душе и момент, когда он видит девушку перед полем, усыпанным алыми как кровь цветами.       Они садятся на траву, и Шиназугава внимательно оглядывает черты ее лица, высеченные будто бы умелым скульптором. Очерчивает глазами ее профиль от линии подбородка и останавливает взгляд на слегка приоткрытых губах. — Знаете, Санеми-сан, я считаю Вас потрясающим человеком, — аккуратно, будто бы боясь того, что с губ ее слетят лишние слова, проговаривает Кочо. — И я бы хотела, чтобы, когда демоны исчезнут навсегда, Вы женились на мне.       Ветер, пронесшийся между ними, всколыхнул длинные волосы Канаэ и торчащие во все стороны пряди мужчины. Сердце пропускает гулкий удар, а хватка их рук становится сильнее.       Не хочется отпускать.       Санеми, не помня себя, слегка открывает рот, боясь издать какой-либо звук, боясь того, что ему показалось и послышалось.       Канаэ, приблизившись к нему, запечатляет на лбу Шиназугавы легкое нежное касание своих губ, смотрит на него с немым вопросом, выжидающи ответа.       Цветы камелии плавно качаются на ветру, ароматом своим ласково окутывая двух сидящих на траве людей. Щеки Кочо трогает легкий румянец.       Санеми не говорит ни слова. Опускает взгляд на ее губы, а затем смотрит на нее. Девушка кивает в ответ и нежно улыбается.       Растворяясь в умиротворенности момента и мягкости губ, они крепче сжимают ладони друг друга. Краснея и смущаясь, у Канаэ слезятся глаза, а вторая рука опускается на покрытое шрамами лицо мужчины.       Солнце постепенно заходит, а закат разливает по округе свой персиковый сок. Цветение камелии на стебле отпускает лепесток, что под легкими порывами ветра уносится в даль.       Шиназугава лежит на ее коленях, спокойно дышит, прикрывая глаза. Канаэ аккуратными ловкими движениями пальцев плетет венок. Санеми не может отвести от нее восхищенного взгляда.       Девушка опускает на его непослушные вихры свое изделие из цветов, легонько просмеявшись и сказав, что Санеми выглядит мило. В волосы Канаэ вплетается молодой, недавно распустившийся цветок. — Я плести венки не умею, поэтому… вот, — смущенно говорит мужчина, проводя рукой по мягкой щеке Кочо. — Ну и пусть, — она всего лишь широко улыбается, а сердце Санеми отдает в груди барабанную дробь.

***

      Тысячи душ и тысячи трупов стоят позади нынешнего ликования. Миллионы жизней полегли на пепелище общей цели. Мудзан побежден.       Санеми стоит около алтаря Канаэ. Поджигая благовония, стирает с лица своего слезы. — Ты всегда хотела мира для людей и демонов, — стараясь сдерживать рвущуюся наружу боль в груди, говорит в пустоту Шиназугава. — К сожалению, этого не произошло.       Он опускается рядом со свечей на колени и громко всхлипывает. На алтаре лежит увядший, почти превратившийся в труху, алый цветок.       Как бы он хотел отмотать время вспять, помочь ей. Или хотя бы одолеть выблядка Доуму собственными руками, помочь Шинобу в этом. Даже сестру — дорогого ей человека сберечь он не смог…       Санеми крепко сжимает в руках подаренный ею венок и роняет на пол слезы одну за одной. Иссохший лепесток опадает перед ним.       Он засох уже давно, источал неприятный запах, еще немного времени, и он превратится в пепел давно минувших дней, а после и от пепла ничего не останется. Но Шиназугава сберег его так же, как и воспоминания о ней: ее улыбку, взгляд и голос, которые тогда и сейчас теперь всегда будут принадлежать ему одному. Эту память он сохранит глубоко в сердце и пронесет через долгие года.