Unworthy

Он снова в мягкой кровати Готье, безмятежно разметавшего по простыням свои белые легкие кудри. Снова под чужим тёплым боком, чувствует запах шампуня и геля для душа, жмется ближе, упиваясь им и своим положением, цепляется за чужое тело как за спасательный круг, ведь ему это можно. Можно зарыться ладонью в пряди, отливающие лунным блеском, играючи потянуть или накрутить на палец, а может трепетно провести вдоль головы, поглаживая, не смотря на то, что ладони грубы и мозолисты. По комнате гуляет прохладный воздух, не смотря на то, что окно плотно закрыто. Минует уже третий час ночи, как услужливо подсказывают часы на дисплее чужого телефона, предварительно умудрившись обжечь неподготовленному к яркому свету Скэриэлу глаза. Хитклиф к нему спиной, сладко посапывает, уткнувшись носом куда то в сгиб собственного локтя, а Лоу всеми силами пытается не дать лежащим и плотно окольцовывающим его грудь рукам свободы воли. Не дать скользнуть вниз, вдоль худощавых, — черт бы побрал всю эту нервотрепку вокруг экзаменов и него самого, — нежных боков, заострить внимание на впалом животике, что так забавно подёргивался от малейшей щекотки, возможно, его наглость даже позволила бы пробраться под слабую резинку широких домашних штанов, ради собственного интереса или, может, из другого чувства, но к счастью их получалось держать в узде. «Недостоин» — услужливо шепчет ехидный голос на подкорке сознания для того, чтобы развеять неловкую паузу, и Скэриэл с грустью соглашается. Действительно недостоин. Теплого взгляда бездонных, кристально чистых глаз, — зеркало души, говорят, — нежных прикосновений, граничащих с откровенностью, его доверия, искреннего заразительного смеха и слёз. И любви. Лучше бы Готье действительно всерьёз увлекся Оливией, что будила в нем бурное светлое чувство на протяжении томительных двух лет. Она непременно оказалась бы гораздо лучшим спутником: равной по статусу, схожей во взглядах, понятной и чистой — не то что он, залитый кровью своей и чужой. Лучше бы взамен ему увлекся другим чистокровным, да хоть студентом Академии Жалких Грешников! Все лучше, чем принцу с нищим. Колкие мысли заставляли мысленно вспороть себе живот повторно, лишь бы избавиться от мерзкого чувства собственного лицемерия. Как же хотелось бросить мучить его, отцепиться, найти другую жертву, другого чистокровного, через которого он провернёт свои революционные настрои, продвинется в массы, но таких шансов попросту больше не было. Оставалось терпеть и надеяться, что он больше не пострадает. Для "семьи" Готье являлся лишь одним из бесконечного множества инструментов воздействия, Скэриэл пытался заставить себя думать так же даже в своей голове, но выходило смутно, он вновь лгал, плохо настолько, что сам не верил. Каждая стычка с почти щенячьими глазами понурого, ревнующего Джерома, что от его плохой скрытности глядел обречённым, влюблённым взглядом, и полными осуждения, но при том уверенности в чужих действиях, омутами Эдварда доводила до хрупкого края. А хрупкий край под неподъёмным натиском осыпался, оставляя все меньше и меньше до падения в беспросветную бездну, — проездом в ней он уже побывал тогда в ванной, подле пустых блистеров и взвинченного его безрассудием Джерома. Осыпался тот каждой терпкой багряной каплей, минующей плечи, смело ныряющей вниз к белоснежному кафелю ванной комнаты, с расцветающими на руках рваными краями ран, яркими кровоподтеками от драк. Осыпался с каждым закопаным во дворе Дома Спасения И Поддержки трупом. Он уверен, окончательно останется без почвы под ногами, когда пуля пронзит мозг насквозь, или его лишит жизни показательная, нравоучительная для всех публичная казнь. После всего, что накопилось, что висело тяжким грузом над головой и в груди он пришел к Готье в дом, опрометчиво не удержав своих же чувств. Он сорвался, на том, кто меньше всего этого заслуживал, обвинил Готье в том, в чем вины его нет и быть не могло. Слишком долго он оберегал своего птенчика, отгораживая любую опасность, скрывая под тенью широких крыльев, чтобы сейчас испортить все. Слишком он дорожил своей особенно любимой фигурой на шахматной доске. Но разве не он едким тоном, двойственными фразами и криком, беспричинным уездом и молчанием, слишком резким и крутым посвящением в "свой мир" довел своего птенчика до беззвучных рыданий и бессонных ночей? До беспричинных волнений и трясущихся рук, что и ранее докучали, но с приходом раздора лишь затряслись сильнее. Не стоило забывать, что Готье слишком домашний и по его вине, не стоило откладывать на потом, постоянно оттягивать неумолимое. Он должен вырасти, должен хлебнуть горя, увидеть изнанку и почувствовать на себе, но постепенно, как любое взрослеющее чадо. Не на его глазах должен лежать при смерти лучший друг, а рядом раздаваться выстрелы, не его должны были приковать наручниками к ржавой трубе в подвале и приложить нежный висок о шершавые стены заброшенных заводов. Их первая встреча после ранения не давала покоя, а воспоминания о невыносимо крепких, настолько, что глаза начинали слезится, объятий, кололи где то под сердцем. Хоть сейчас ему уже спокойнее, тот почти не просыпается по ночам, а если такое и случается — молча поворачивается к нему лицом, утыкаясь куда то в грудь, после чего задремывает вновь. И все еще его любит, рад появлению долговязой фигуры за окном, постоянно держа его незапертым, а одеяло на кровати доброжелательно приподнятым для желанного в ней человека. Все еще позволяет и отзывается, когда Скэриэл бесстыдно жмется к нему в своем приступе нежности, позволяет прикоснуться к искусному профилю руками, обвести и спуститься ниже, припасть губами — горячими и искусанными. Быть собой — тем, что от этого "собой" осталось. Даже сейчас, проснувшись от неприятного сна, заметив потерянный взгляд отстраненного Скэриэла, уставленный в потолок, — нем сквозит бесконечная вина и стыд, ненависть к самому себе и вселенская любовь, которую он только мог испытать — к Готье, — тот вновь позволяет, притягивает к себе ближе сам, прижимает к груди, позволяя ткнуться носом в чистую ночную рубашку и бесконечно долго шептать о том, как он виноват. Даже когда в носу предательски щиплет, а вместо извинений полились слезы — короткие, но болезненно искренние. В разы больнее израненных рук, вспоротого собственноручно и нет живота и пули в висок, всеобщей ненависти и одиночества. Но вот руки Готье успокаивающе гуляют по спине, путаются в волосах, что даже содрогаясь в беззвучных рыданиях Скэриэл прижимается к ласкающей руке, — и кажется, что Лоу готов это прожить, готов, если Готье непременно остается рядом. Его птенчик вырос и окреп, взял себя в руки, хотя, кажется, слишком много берет на себя. Оказался серьёзным, готовым стать опорой ему, аналогично, как когда-то стал Скэриэл. Под мягкий шепот его Готи, тонкие пальцы в своих волосах и мерный стук сердца Лоу успокаивается, сипло дыша, словно сорвал горло, вскоре проваливаясь в липкую дрему, позволяя беспечно засечь следы самоненависти под рукавами задравшейся кофты. С Готье больше не убийственно холодно, ком не давит на горло, позволяя дышать свободнее, вина отходит, постепенно, на второй план, теряясь в ворохе других мыслей. Руками обвив крепкое тело приятеля, Хитклиф и сам постепенно засыпает, надеясь, что утром они непременно поговорят об этом. Что утром проснётся непременно с лохматым теплом на груди и ладонями вдоль своих лопаток. Край, крепчая, перестает осыпаться.