Давай поцелуемся, только по дружбе

– Хван Хенджин, ты серьезно? Хочешь в очередной раз помотать нервы ни в чем невинному человеку? – парень, надувая щеки и показательно размахивая руками, ходит по комнате. – Напомню, это ты его бросил. И бросил ты его, потому что это у тебя якобы остыли чувства, и ты не можешь больше его мучить. А что в итоге? Ты хочешь прийти к нему и что? И сказать, что ты полный отморозок, что кинул его тогда? – Ну… Получается, что так… – блондин, сидя на кровати, внимательно следит за перемещением и сменой эмоций своего друга. Хан Джисон – человек, который скоро с ума сойдет со всех мыслей Хенджина, пока тот ими так охотно делится.  – Назвав тебя редкостным ебланом, он попал в точку, в курсе? – Хан закатил глаза и поднял руки, показывая всем своим видом: "Делай что хочешь, долбаеб. Я вмешиваться в это не собираюсь", – Замучил бедного вокалиста.  Вопрос остается открытым. Хван бесится. Джисон ушел на студию к Чану с Чанбином. Такой распорядок уже можно считать рутиной. А потому Хенджин думает, что его голова в скором времени взорвется.  «Ты этого заслужил» – крутится в голове голосом друга парня, который был причиной всех последних бессонных ночей блондина. Феликс – друг верный, оно и видно. Он сразу Хенджину не доверял, а когда тот бросил Сынмина по гребанной переписке, просто готов убить был. Хван и не злится на него, потому что Феликс прав. Прав в том, что Хван – последний мудак. Прав, что не достоин его друга. Прав… Да во всем, впрочем, он прав.  У Сынмина с Хенджином все закончилось так же резко, как и началось.  Они одногруппники, которых в несчастный – для Сынмина точно, – день поставили в пару. А там все и завертелось: Поцелуи между стеллажами с книгами в библиотеке;

***

– Люблю тебя, Минни, – голова блондина покоится на руках, которые лежат на столе, а глаза, практически сияя, смотрят на парня, пытавшегося скрыть смущение за очередным учебником.  Сынмин ни за что в жизни не признается, как у него все внутри переворачивается от этого обращения устами старшего. Так нелепо влюбиться в не просто одногруппника, а в звезду университета, влажную мечту каждой девчонки (видимо, и не только девчонки), да и в целом, такого харизматичного пафосного придурка. Банальный сюжет каждой заезженной мелодрамы. Вот Сынмин считает также. Он вообще такие фильмы не воспринимает: тупой сюжет, тупые герои, плаксивый конец, где главная героиня в итоге остается ни с чем, потому что характер "плохиша" изменить не удается. Но стоит только краем глаза посмотреть на эти лисьи глаза, увидеть в них свое отражение, и его словно гипнозом затягивает. Снова. Выбраться невозможно, а вот утонуть – все кажется реальнее.  – Ты хочешь тут пару прогулять? – что, что, но характер парня все равно не утонет в бездонных глазах напротив. Язвит, как обычно, но понимает, что даже если это окажется причина, по которой парень распинается о любви, то он все равно на нее поведется. – Вовсе нет. Я что, не могу сказать своему парню, что люблю его? – живот покалывает, органы скручивает, а желание сделать ради блондина все только увеличивается. Они встречаются. Уже как месяц, но Сынмин все не может привыкнуть. Или же, скорее, поверить. Но это ведь реальность. И Ким не спит. Не может быть сон таким настоящим, чужие руки на своей талии такими теплыми, а когда-то запретные губы такими сладкими.  Сынмин не вспомнит, что старший ответил на его слова. Не вспомнит, как во время своих мыслей Хенджин, взяв его за руку, куда-то повел. Не вспомнит, как оказался зажат между книгами о мировой истории и самым сексуальным мужчиной в его жизни. Зато дословно сможет рассказать о его тепле и своих чувствах в этот момент. Хенджин словно наркотик. Не всем достигаем, но, попробовав раз, мир перевернешь, лишь бы хоть на пару секунд ощутить те же эмоции вновь.  Целоваться приятно. Целоваться до вкуса металла и боли в губах – еще приятнее. Вроде бы никто из них не был мазохистом, но искусанные чужими зубами губы отрезвляют, чтобы потом еще сильнее опьянить.  – Я все отдам за твои губы, – шепчет Хенджин между поцелуями. Одна рука зарыта в волосах младшего, а вторая так идеально сжимает талию, постепенно опускаясь непристойно ниже. – Мой милый отличник Ким Сынмин.  – Заткнись. Просто заткнись и целуй меня. 

***

Ночные прогулки до четырех утра, когда вставать нужно было в половину седьмого; 

***

Сеул красив всегда, но ночью особенно. Город погружается в два состояния: первое – это шум, экстаз, адреналин и веселье, а второе – это спокойствие, умиротворение, безмятежность. Привычную Хенджину первую затмила вторая, но не была бы она такой без Сынмина. С ним всегда время замедлялось. Такое словами не передать.  Телефон на беззвучном, потому что готов разорваться после сообщения старшего в общий чат с друзьями: «Меня сегодня не будет». Хван знатно заставил парней понервничать. Но разве это важно сейчас?  – О чем задумался? – мелодичный голос вокалиста выводит старшего из мыслей. Повернув голову, блондин очень жалеет, что не взял с собой фотоаппарат.  Волосы младшего лезут в лицо, пряча глаза, которые сверкают то ли от ярких фонарей, то ли от Хвана. Слегка расстегнутая ветровка большевата парню. Губы приоткрыты так, что брекеты видны (Хенджин никогда бы не подумал, что они так соблазняют).   – Если отвечу, что о тебе? – Хван всегда такой. Такой, что жилы будоражат, кровь кипит, а сердце вот-вот треснет от ударов. Одет нынче строго: пальто темное, свитер выглядывает из-под него, штаны со стрелкой. Только кроссовки выделяются. Сынмину даже не по себе слегка. У них такой контраст не только в одежде. Они, в принципе, совсем разные. До жути не похожи друг на друга, но так гармонируют вместе. Не зря же говорят: противоположности сближают. Вот и их сблизило.  Они смотрят друг другу в глаза. Хван чуть, будто надменно, вниз, а Ким, наоборот, вверх. Разница в росте хоть и не большая, но в такие моменты дает о себе знать.  Младший ловит себя на мысли, что с Хенджином на удивление комфортно, очень. Он живой такой, настоящий, что самому существовать хочется. А раньше не хотелось вообще. Семья Ким всегда сдержанна, не позволяет себе лишнего, не допускает ошибки и сына к этому приучает. В рукавицах держат. У Сынмина всегда было все, но при этом не было ничего. Был дорогой телефон, но зачем он, если никто не пишет? Были идеальные оценки, но зачем они, если он может умереть уже на следующий день? Выполнялись любые прихоти, но были ли они вообще нужны? А потом появился Феликс – яркий мальчик из Австралии. Приехал на учебу по обмену. Еле выговаривая стандартные фразы на корейском, он охотно старался подружиться со всеми. С ним Сынмин стал кому-то нужен. Еще и английский хорошо подтянул. Они два с половиной года дружат, и уже даже не скажешь, что Ли иностранец. Он спокойно переключается с одного языка на другой, что частенько вводит в ступор Кима, но привыкнуть можно. Они рука об руку всегда. И Сынмин ему благодарен за все, но вслух не признается ни за что. Ликсу, впрочем, это и не нужно, он все прекрасно понимает.  А еще у Феликса, по его словам, интуиция хорошо развита, и на рассказ, что они с Хваном вместе, он помрачнел сильно. Рад за друга, но переживает очень. «Будь с ним аккуратнее», – это первое, что тогда сказал Феликс. Сынмин честно пытается, но старший будто волшебством берет так, что даже обжечься потом не страшно. Ведь прямо сейчас, в эту минуту, та самая причина беспокойства австралийца стоит перед младшим и улыбается, сказочно так. Все мысли о возможном предательстве и больном сердце пропадают мгновенно, не оставляя и следа.  Сынмин сам в объятья тянется, голову на плечо кладет, выдыхает аромат совсем нежный, приятный, тот, что дурманит безумно. Старший в ответ прижимается, подбородок на макушку со светлой прядью укладывает. Хенджин недавно подкрашивал корни, точнее, Сынмин ему. Но второй тоже краски не избежал и ходит теперь как орео. Это печенье им обоим нравится. Ели его, пока красили волосы. Потому одно из прозвищ у Кима теперь – орео. 

***

Геройства, если Хенджин, снова весь побитый, залезет через окно в комнату младшего. 

***

Обычный вечер Сынмина чаще всего за учебниками. И сейчас не исключение. Тригонометрия – штука отвратительная. Вот парень и сидит уже битых два часа, смотря видеоуроки и листая учебник. На полу валяется скомканная бумага, которой не удалось долететь до мусорного ведра.  Всю эту картину прерывает звук. В окно. Сынмин чуть пугается, стягивает наушники и оглядывается. Ничего странного нет. Показалось, может. Но стоит их только к ушам потянуть, как звук повторяется снова. Парень к окну аккуратно подходит и штору отодвигает, не торопясь. Раздается спокойный выдох. Это Хван… Побитый. Окно сразу настежь раскрывается.  – Хенджин? Что происходит? – Сынмин перелезть помогает и сразу на заправленную кровать садит, раны рассматривает – беспокоится. А старший в улыбке расплывается.  – Я так скучал, Минни, – Ким глаза закатывает (кажется, у него это еще с заводских настроек) и отходит. Хенджин за руку его хватает своими костяшками побитыми: – Эй! Не отвергай мои чувства! – Весь этот пиздец нужно обработать. Так, может, скажешь, что произошло?  Сынмин отходит к письменному столу, встает на носочки и дотянуться пытается. Ну, а дальше все по канонам дорам. Хенджин тихо подкрадывается, за талию младшего приобнимает, отдав ему в руки аптечку, отвечает на вопрос, шепча на ухо.   – Не-а, но ты так сладко материшься, что, мне кажется, я уже полностью здоров. – Ким чувствует, как его лицо краснее помидора, и усмешку Хвана он тоже чувствует. Мурашки по спине и волосы дыбом – со старшим это вечно, стоит ему только прикоснуться к парню. Но будем честны, кто устоит перед таким парнем? Вот Сынмин тоже считает, что никто.  – Дурень, – Мин шепчет и крепко, но аккуратно берет Хенджина за запястье. К кровати обратно его подталкивает, а сам на колени ему садится.  – Твой зато, – тем же шепотом отвечает Джинни и смотрит так… Сынмин клянется, в глазах фейерверки. Разве блондин может причинить кому-то вред? Ну, судя по его состоянию, может, конечно, но не своему орео.  Сынмин на его слова лишь глаза в очередной раз закатывает, но улыбку сдержать не получается. А Хенджин все посмеивается: – Я говорил, что твоя улыбка самая прекрасная из тех, что я видел? Влюбленный до жути что один, что второй. – А много видел? – паясничает, но голову над рукой старшего наклоняет, чтобы улыбку он не видел. Ким всегда переживал по этому поводу, а в брекетах тем более. Нет, брекеты ему всегда казались красивыми, но не на себе. Ему вообще многое на себе не нравилось, но и Хенджин, и Феликс всегда обратное твердили. А они парню самые родные, поэтому это помогало, безусловно. Правда, все еще было тяжеловато себя принимать. Но шаги были, а если есть начало – будет и конец.  Сейчас в голове мыслей много – точнее, вопросов: что случилось с Хенджином? Почему пришлось применять силу? Почему он пришел именно к Сынмину? Почему не написал или не позвонил? Почему не хочет рассказывать?  Слишком много «почему».  Привычное волнение возрастало, а Хван, словно чувствуя, берет за руку – нежно совсем, почти невесомо – и в глаза заглядывает, говоря, мол: «Я жив, со мной все хорошо». А Сынмин, хоть и с сомнениями, но верит. Он всегда старшему верит. Челку пальцами убирает слегка и скулу мазью осторожно мажет. Старший шипит, то ли от боли, то ли от холодных рук Кима.  Им одного взгляда хватает, чтобы все вещи отлетели куда-то к скомканной бумаге с тригонометрией, а они сами упали на кровать, сливаясь в поцелуях. Сынмин шикает на него, чтобы он ранками ничего не задевал, а тот снова свою очаровательную улыбку показывает и по ребрам гладит.  Это, кажется, любовь?

***

Что-то там говорилось о любви к спокойному ночному Сеулу? Почему тогда двое его любителей встречаются именно в противоположной стороне этого города? Видимо, судьба – штука и правда интересная. Хотя, наверное, было бы сложно представить тусовку какого-то старшекурсника без Хван Хенджина, и Сынмин противится, что совсем не подумал об этом. Взгляд переводит на Феликса, который, видимо, тоже совсем позабыл о статусе бывшего парня Кима. Кто ж знал, что такой же любимец тусовок, Хан Джисон, так затуманит бедному Ли мозг, что варианта «не идти» не будет у обоих? – Я рад, что вы пришли! – просто поверьте на слово, что Сынмин изо всех сил старался снова не закатить глаза, когда тот самый, с вечной улыбкой до ушей, Джисон подходит к ним. По одному взгляду второго понятно, что адресовать он это хочет чисто Феликсу, но Ким благодарен за его пунктуальность.  Музыка бьет по вискам, от запаха алкоголя начинает подташнивать. Желание пойти домой добивает эта смазливая парочка чуть поодаль от Кима. Сынмин на все двести процентов уверен, что Хан предложил блондину пойти в самую глубь всего движа, а еще больше уверен, что последний отказался, ссылаясь на то, что он еще не до конца адаптировался. На самом-то деле все из-за самого Сынмина. Феликс привел его сюда, а значит, не оставит одного. Очередное прекрасное качество этого австралийца. И стоило об этом подумать, как блондин с яркой улыбкой уже подходит к Киму.  – А Джисон? – скептический вопрос кидает младший, на что Ли чуть смущенно пожимает плечами и забавно морщит нос.  – Я с тобой пришел.  Феликс смеется, пока Сынмин в очередной раз театрально глаза закатывает.  – Не придуривайся, мы оба понимаем, почему ты так резко захотел пойти сюда посреди недели, нежели порубиться в приставку.  Старший кидает что-то из серии «Да ну тебя» и отворачивается. Взглядом ловит Хвана, подошедшего к Джисону, и резко поворачивается к ним спиной, прикрывая Кима.  – Кстати, насчет этого, – он кривится и большим пальцем показывает за свою спину. Переводит взволнованный взгляд на друга. – Мин, прости, пожалуйста, я честно об этом не подумал…  Смену настроения Сынмин замечает быстро, и Феликс правда сожалеет. Он не тот, кто будет заниматься таким специально, тем более если речь идет о придурке Хване и лучшем друге, которого уже потрепала жизнь с первым. Ли еще сказать что-то хочет, но младший перебивает и кладет ему руку на плечо, улыбается, но глаза такие же серьезные, как у собеседника.  – Не переживай по этому поводу, я живу дальше, – врет. – К тому же я понимал, что он будет тут. – Честно? – Ли глаза щурит, казалось, он их вовсе закрыл, и голову чуть на бок опрокидывает.  – Конечно, – врет. – Он же ярый фанат всего этого, ясное дело, он будет тут присутствовать.  А вот тут уже не врет и сам жалеет, что не подумал об этом раньше. Мысли снова концентрируются на этом подонке, пока перед глазами не появляется какой-то коктейль. Ликс успел его где-то взять, и причем сразу два, потому что трубочку одного из них он уже надкусывает.  И Сынмин принимает бокал. Делает один большой глоток.  Похуй на мысли, похуй на Хвана, похуй на все.  Ким даже сомневается, не сказал ли он вслух, потому что следующее, что произносит Феликс, это: – Так держать. Пора уделать этому ублюдку нос.  Музыка уже не кажется такой громкой, а пару градусов аукнулись в голове. Так-то Сынмин не пьет, но сегодня можно сделать исключение (не особо-то его мнение спрашивалось, Феликс взял все в свои руки). Мин и моргнуть не успевает, как его плечи оказываются в руках, лучезарно улыбающегося Ликса. Последний подталкивает его в самый центр толпы и начинает пританцовывать. Ким мнется немного, а потом взгляд чей-то чувствует, будто кожу прожигают солнечные лучи – раз глаза Феликса закрыты, то это явно не это солнце. – потом замечает в дальнем углу Хвана, опирающегося на стену. Он глаз не отрывает от Сынмина, пьет что-то в стакане и смотрит, как дьявол – в самую душу, и младший бы ему отдал ее, но вот только она уже была в его руках и осталась растоптанная в хлам. Нужна ли теперь она Хвану? Впрочем, это уже неважно. Ким разрывает зрительный контакт и улыбается Феликсу. Не прячет улыбку. Наоборот, показывает ее всему миру, что раньше так не любил. Пара человек в его окружении это замечают и с восхищением делают комплименты. Сынмин смущается, но благодарит. Он впервые верит полностью, что он красив.  Брекеты поблескивают, а у Хенджина сердце останавливается. В голове словно по щелчку пальца флешбеки всплывают. И по сердцу режут воспоминания, как он языком по этим брекетам проходился, как талию сжимал и в волосах руки чужие ощущал. Но в этом и главная проблема: «чужие»; «ощущал». Это в прошлом, но так хотелось почувствовать это снова. Хенджина ломало внутри, ведь Сынмин – как наркотик.  Напоминает что-то, не правда ли?   Обстановка дает Киму наконец-то расслабиться. Даже как-то плевать на все, а это для него непривычно. Обычно мысли сжирают изнутри, но, видимо, алкоголь избавляет его от этой участи медленно, но уверенно. А нос повесить не дает Феликс, который всегда рядом. Может, в любви и не повезло, зато дружба не подвела. А касательно алкоголя – на стакане пятом обоих парней подлавливает группа ребят, затаскивая в круг в отдельной комнате.  Игра простая. Семь минут рая.  Бутылка крутится. Сынмин замирает. Парню, которого Ким видел пару раз в университете, выпадает какая-то девушка, наверное, чья-то подруга, потому что ее даже Ликс не знает. Они под гул компании уходят в какую-то дальнюю комнату, и круг сужается. Напряжение спадает – в этот раз Сынмин остается без лишнего внимания. Количество людей постоянно меняется, как и руки, что крутят зеленую стекляшку из-под вина. Мину поднадоедает, в то время как энтузиазм Феликса растет вместе с его улыбкой – к компании присоединяется чертов Хан Джисон. И ладно будь он один, но за его плечом под задорные вопли виднеется объект радости остальных.  Сынмин находит что-то безумно интересное в узоре ковра, на котором они сидят, пока дело не доходит до звонкого, протяжного «у», перешептывания со свистами и локтя Феликса ему в ребра. Взгляд нерешительно поднимается, а в голове лишь: «Тут множество интересных людей, не мог же ход событий измениться так резко?» Глаза начинают оглядывать всех в надежде найти того, кому же так не повезло.  Не повезло Сынмину.  – С кем? Я потерял ход, – тихо вылетает вопрос, а пара карих глаз смотрит на почему-то напряженного Феликса.  – Хван… – Ликс закусывает губу и торопится успокоить ахуевшего шокированного Кима: – Давай я просто скажу, что… Блять, блять, блять, блять.  – Что такое, орео? Блять.  Мелодичный голос пробивается сквозь отчетливый звук биения собственного сердца. Господи, почему все именно так? Скажите Мину, что это глупый сон, что он вот-вот проснется дома на диване под какой-то типичный сериал с сюжетом, который происходит сейчас перед глазами парня.  Но ничего не выходит. Он все еще здесь, перед ним, как прежде, стоит Хван Хенджин, а рядом Ли, который через считанные секунды лопнет от злости на первого.  Сынмин сжимает плечо друга, смотрит в глаза, мол: «Все в порядке». Да нихуя не в порядке.  Ликс, ясное дело, не верит его глазам, но не лезет. Ким взрослый человек и рассудительный, сам знает, что делать.  А по правде, он ни черта не знает, что делать. Руки едва потрясывает, поэтому парень быстро встает и прячет их в карманы. Прячет не только руки, но и накатившуюся тревогу, чувства к Хвану, любимые воспоминания. Привычно закатывает глаза и идет в сторону комнаты, где, даже предполагать не хочется, что только не происходило за этот вечер. Идет так, словно не у него все внутри переворачивается с ног на голову.  – Феликс был этому не рад не меньше, чем ты, – слышать спустя несколько месяцев молчания голос Хвана было больно. Хотелось засунуть ему в рот салфеток, чтобы он вообще больше говорить не мог.  Сынмин садится на кровать, облокачивается на руки, которые упираются в кровать, и со скептически приподнятыми бровями смотрит на только что зашедшего старшего. Мину прибить его охота, ухмылку эту поганую стереть и вообще его больше не видеть.  – От мудаков защищает. Хенджин замолчал. Его улыбка едва заметно дрогнула, что младший все равно успел заметить. Он всегда замечал изменения в Хване. Даже сейчас: видит, как его глаза забегали; руки перебирали подол кофты, в которой он был; а нога отбивала какую-то мелодию.  Обоим не раз казалось, что они словно те самые соулмейты, чувствуют друг друга, связаны. Но если старший часто колебался насчет этого, когда они находились в отношениях, то Ким понял все с первого поцелуя. Хенджин ему подходит, как вторая половинка. Поэтому расставаться было не просто больно, а так ужасно, что на стену лезть хотелось. Мин особенный, к нему нужен был правильный подход.  Да, с Сынмином непросто. А теперь еще в разы тяжелее. Хенджин готовился морально – знал, что младший будет тут, – но все потраченные тренировочные часы перед зеркалом просто улетучились, так словно их и не было. Словно не у него в комнате были разбросаны скомканные листы с блокнота, где раньше красовались портреты младшего, а сейчас длинные записи с извинениями к нему же. Он в них говорил, как ужасно себя повел и как сожалеет о своем решении. И это все чистая правда, может, Хенджин и поступил ужасно, но он готов стоять на коленях, пока они не прирастут к земле, лишь бы заслужить прощение Кима.  Но все усилия рушатся при виде такого – холодного, отрешенного, не его – Сынмина. Он стер все мысли Хвана, будто ластик. Хенджин отшучивается, старается держать привычную маску и не показывать того волнующегося, почти убитого с отсутствием Сынмина Джинни.  – И тут он прав… – единственное, что он выдавливает из себя. Выходит, все слова Феликса и правда оказались верны. Это так, и старший не планировал больше врать. Сынмину уж точно.  – Знаешь, он мне сразу сказал, что все это плохая идея, – Ким, на самом деле, не хочет с ним разговаривать от слова совсем, но что-то внутри все равно говорит само. Недосказанность, обида, несправедливость – этого достаточно, чтобы сейчас Сынмин вел этот диалог, максимально стараясь скрыть любые эмоции.  – «Все» – это что? Оба знают ответ на этот вопрос, но пока один хочет убедиться в своих мыслях, другой не хочет произносить их вслух. Они не разговаривали об этом после сообщения Хенджина: «Давай расстанемся?». Они вообще после этого не говорили. Но сейчас они тут, вдвоем, и, видимо, пришло время расставить все точки над i.  – Наши отношения.   Голос вокалиста заставляет сердце сжаться. Да что уж там, сам Сынмин свой голос не признает, и пока он пытается это как-то исправить, сказанные им же слова въедаются в сознание старшего.  Хенджин все больше убеждается, что он последний редкостный ублюдок. И с этим утверждением согласны все: сам Хенджин, Джисон, Феликс и… Сынмин не исключение. Было бы удивительно, если бы он не был в этом списке.  Ким все больше жалеет, что вообще пришел сюда: в этот дом; на эту игру; в эту комнату.  Время он, конечно, не засек, но казалось, прошла уже целая вечность. Казалось, более напряженной ситуация стать не может. Но тишина давит с неистовой силой, в ушах аж звенит. Смотреть на Хвана не хочется, но это и не нужно, чтобы чувствовать его взгляд. Похоже, эти слова вправду сильно его задели. Это же хорошо, да? Пусть хоть частичку обиды на сердце Сынмина он заберет себе. Вот только это все равно не помогает чувствовать себя лучше. Хочется просто ничего уже не чувствовать.  Хенджин набирается сил, чтобы выдать все, что думает, вслух. Но стоит ему набрать воздуха во всю грудь и открыть рот, как его прерывает скрежет двери и чужой голос.  – Повеселились, ребят? – от этого голоса Хвана тошнит. Знакомый, который часто крутится рядом с ним, постоянно что-то портит, и сейчас очередной такой случай. Руки сжимаются в кулаки, оставляя на ладонях след полумесяца. Мысли о том, как Хенджин лично бьет его головой об эту самую дверь, прерывает вокалист уже своим голосом. Единственным во всем мире голосом, который сейчас не раздражает старшего.   – Ни то слово, – Сынмин эту фразу практически выплевывает со всем накатившим раздражением.  Блондин запускает руку в волосы и лишь видит отдаляющуюся спину младшего, пока неприятная персона все еще приносит дискомфорт своим присутствием.  – Черт… – голова резко, со вздохом, опускается. Хенджин про себя считает до десяти, чтобы успокоиться. Но не успевает дойти и до шести, как поднимается и быстрым шагом идет за Сынмином.  Времени на раздумья было немного, но что-то тянуло его к Киму.  Связаны же. Так куда один, туда же и второй.   Шаги громкие. Сынмин их слышит, ускоряется. Гребанные сантиметры остаются до того, как Ким присоединится ко всем ребятам, но, видимо, придти туда вновь парню так и не удастся.  За руку хватают и прижимают к стене. Мин пытается выкрикнуть все матерные слова, которые только знает за свои двадцать лет, на человека, что его держит. Сынмин прекрасно понимает, чья ладонь сейчас закрывает ему рот, чье тело прижато к собственному и чье дыхание щекочет кожу.  Они оказываются в ближайшей комнате раньше, чем младший осознает это. Хенджин закрывает дверь на замок и поворачивается к парню. Впервые не ясно по его глазам, о чем он думает. Раздражен ли он? Ну, это безусловно понятно по ситуации. Но не по глазам… Все всегда говорили, что глаза – зеркало души, почему же тогда Хван не может разобрать его чувства, хотя раньше и слова были не нужны? – Мы не выйдем отсюда, пока спокойно не поговорим.  – Надо же, – спусковой крючок Хенджин снял сам лично, поэтому Сынмин, сильно злясь (чего обычно не происходит, он к похожим разговорам всегда подходит на холодную голову), начинает говорить все то, что откладывалось в голове несколько месяцев; все то, на что уже было стыдно жаловаться Феликсу; все то, что вызывало срывы и панические атаки. – Это ты хочешь спокойно поговорить? Почему же не сказал эти слова, когда бросил меня по ебанной переписке? Когда не отвечал на звонки и динамил в жизни и в сети? Просто, блять, объясни, почему?! В яблочко. Сынмин попал ровно в цель, 10 из 10. В самое сердце.  – Послушай, я… – голос охрип, был совсем не похож на прежний, и Хенджин даже не знал, как продолжить предложение. Все слова потеряли смысл. Словно он разучился говорить, а вот Ким, похоже, наоборот.  – Ты даже ничего не сказал… – смотреть в глаза Сынмина в таком состоянии было роковой ошибкой. Их снова можно было прочитать, но это было совсем не то, что Хенджин хотел видеть – боль. Очень много боли. – Ты просто кинул меня, как игрушку.  Мин нервно усмехается и подходит чуть ближе, приподнимает голову, в первый раз за этот вечер не избегая пары карих глаз.  Голос практически стих, шепот доносится до ушей блондина все больнее. Осознание последствий своих поступков душит все сильнее.  – Добавил везде в черный список и ходил на следующий день со своими дружками, как ни в чем не бывало. Будто мы даже незнакомы… И спустя несколько месяцев ты хочешь поговорить? Для чего, Хенджин?  А сам Хенджин сейчас с ног свалится от слов младшего. Сердце режут острым ножом, но острее был только сам Хван, когда перепил и написал Сынмину о прекращении их отношений.   – Чтобы напомнить о себе? – Мин не успокаивался, продолжал не просто говорить, а в очередной раз оголять перед ним душу. – Спасибо, я и не забывал.  Пара минут в молчании. Хочется сбежать, и на этот раз на уме это желание больше. В разы больше. Сынмин судорожно выдыхает, взглядом бегает по комнате. На Хвана больше не смотрит.  – У меня принцип: не иметь ничего с бывшими. И ты не исключение, – идет в сторону двери, не планируя больше задерживаться.  Брюнет чуть отодвигает старшего за плечо. Руку будто кипятком облили. Легкая заминка, и Сынмин еле видно потряс головой, отбрасывая ненужные мысли. Он обожженной рукой берется за замок, намереваясь провернуть его и выйти как можно скорее. Но этого не происходит, потому что парень замирает от услышанных слов.  – Давай поцелуемся, – теперь кипятком Сынмина облили полностью. – Только по дружбе.  Это глюк, наверное, какой-то. Послышалось, кажется. Младший медленно оборачивается, в глазах застыл шок. Да и по выражению лица старшего он сам не меньше удивлен от сказанного.  – Что? Хван либо окончательно решил разъебать доломать психику Кима, либо же… первый вариант.  – Ты сказал, что не водишься с бывшими, – Хенджин сам не понимает, что говорит. Но перевести разговор сейчас чудится лучшим решением. – Так давай сделаем это по дружбе? – Нихрена себе у тебя понимание слова "дружба".  Хенджин же воспринимает это за согласие и подходит почти вплотную. Сердце бьется сильнее. Тут не кошки царапают, как описывают в романах, тут будто топором пополам рубят. Причем у обоих.  Говорю же, связаны. Они чувствуют друг друга, просто порой слишком глупы, да и понять, как делиться этими чувствами, сложно. Но слова – это всегда самая важная часть любых отношений. Но не поздно ли им теперь? – Тебе так нравится издеваться надо мной? Или чего ты добиваешься? Я не пойму… – шепот просачивается по комнате. Голос вокалиста настолько тих, что старший разбирает какие-то его слова чисто по губам. А хочется не разбирать, а просто целовать.  – Мне стыдно. Ужасно стыдно и больно. Я сделал то, что сделал, и сейчас приношу все возможные извинения за этот поступок и за твои чувства. Это произошло, как в бреду. Я был пьян и находился в компании того парня, который сегодня зашел к нам в комнату во время игры. Это все не оправдание, я знаю. Но те действия были необдуманны. Я не понимал, что впервые зацепился за кого-то, да так, что отпустить больше не смогу – это все шло откуда-то из души. Ни грамма вранья или лицемерия. По правде, во всех исписанных листах Хенджин использовал другие фразы. Сейчас же голова не думала, все это произносило сердце: – Минни, пожалуйста, дай мне последний шанс.  Сынмин молчит. То ли от всего сказанного, то ли от простого родного «Минни». За него сейчас тоже сердце все решает. В голове лишь пробуждаются флешбеки, как он как-то доверился сердцу – неудачно. Тогда он говорил, что это был единственный раз. Но, похоже, влюбленных не судят.  Ким притягивает блондина за ворот кофты и впивается в его губы. Такие желанные, родные, до боли любимые. Глаза зажмурены. Не дай бог, он их расслабит, и все пропадет. Но теплые руки на талии не исчезают, наоборот, цепляются сильнее, в самые ребра, еще чуть-чуть и коснутся бабочек, которые вновь порхают. Это ощущать приятно до жути. Пальцы младшего сжимают крашенные волосы, оттягивают, потом поглаживают, а следом спускаются на скулы.  Глаза мокрые почему-то. Хочется плакать, Сынмин и не сдерживается. При Хенджине можно, он не осудит. Первый злится сильно должен, но почему-то этого не происходит. Все будто встало обратно на свои места.  Хенджин отрывается первым, тяжело дыша и смотря прямо в заплаканное лицо напротив. Он видит всю боль, всю тоску, что мучила Сынмина все это время, и сердце его сжимается от жалости и вины. Вины за то, что не смог уберечь, не смог быть рядом, когда так был нужен. – Прости, – шепчет Хенджин, проводя большим пальцем по мокрой щеке. – Прости меня за все. Сынмин лишь качает головой, прижимаясь еще ближе. Ему не нужны слова, сейчас важны лишь прикосновения, тепло, ощущение того, что Хенджин здесь, рядом, никуда не исчез. Хван чувствует, как под его пальцами дрожит каждая клеточка чужого тела. Его губы невесомо касаются ключиц, оставляя за собой дорожку тепла. Сынмин успокаивается. Постепенно поцелуи становятся настойчивее, расстояние между ними до невозможного меньше, а прикосновения ниже. Ким откидывает голову назад, позволяя чужим ласкам полностью поглотить себя. В глазах плещется желание, смешанное с легким испугом, но старший улавливает в них лишь доверие. Длинные пальцы Хвана проходятся по хрупким ребрам младшего, спускаются к бедрам и сжимают крепкие ноги. Атмосфера в комнате накаляется, воздух словно пропадает, а на его место приходят только чувства: страсть, любовь (а возможно, уже и счастье). Руки Хенджина, словно опытные скульпторы, вылепливают на теле младшего новые формы, оставляя легкие поцелуи на каждом изгибе. В ответ Сынмин издает первый тихий вздох, заставляющий блондина ненадолго замереть, наслаждаясь этим звуком. Голова младшего откидывается назад, пока дрожащие руки сжимают высветленные волосы. Хенджин жадно вдыхает аромат чужой кожи, чувствуя, как собственное сердце начинает биться быстрее. Губы на шее вокалиста не остановить. Они покрывают каждый участок красным следом. Каждый оставленный засос – искусство, сделанное лучшим мастером.  Хван готов был опуститься на колени и вымаливать прощение, но прощение получено, а худые колени все равно касаются пола.  Сынмин взгляд переводит вниз и сразу же жалеет об этом. Слишком горячо. Лицо Хенджина прижимается к его джинсам, пока зрительный контакт добивает младшего. Шарм – это длинные пальцы, медленно тянущие замочек на ширинке вниз. Дальше и пуговица много времени не занимает, но мучительно, не спеша, штаны опускаются все ниже и ниже.  Руки Хвана оставляют безобразие. Сжимают бедра, царапают кожу, тянутся вверх и приподнимают футболку. От вида хочется потерять сознание – так думают оба.  Рельефный пресс, красные щеки, зубы с блестящими от лампы брекетами, которые закусывают футболку, чтобы та не мешала.  Блондин убеждается, что перед таким видом его место исключительно в ногах Кима.  Смотря вниз, сам Сынмин, кажется, сейчас упадет. Чертовски сексуальный Хван на коленях смотрит ему в глаза, запрокинув голову.  Семь минут бы им не хватило.  Старший выцеловывает торс, как и делал ранее с шеей. Губами спускается ниже. Не торопится, ведь Сынмин достоин лучшего, и Хенджин это обязательно исполнит. Сделает все, чтобы свести с ума.  Старший улыбается. Похотливо. Язык слегка высовывает. Черт, настоящий инкуб. Облизывает головку, где через светлые боксеры видно выделившийся предэякулят. Во вкус входит быстро, начиная ее посасывать прямо через ткань. А взгляд не отводит.  Сынмин, как личность тут же заканчивается – отдается Хвану полностью. То ли по своей инициативе, то ли по его. Впрочем, сейчас вообще без разницы, ведь трусы уже касаются щиколотки, а Хенджин, не церемонясь, уже берет член парня в рот.  Ноги вокалиста перестают функционировать, и руки сразу же зарываются в светлые волосы, стараясь хоть как-то удержать равновесие.  Стон не сдержать, наверное, его слышно аж на другом конце улицы. Задернутая футболка из зубов Кима принимает прежнее положение, почти касаясь макушки блондина. Мокрый кусочек ткани прилипает к влажному телу. Неприятно. Все из мокрого, что сейчас должно чувствоваться на коже, – это исключительно рот Хенджина, поэтому Сынмин дрожащей рукой вновь берется за футболку и сжимает челюстью ткань заново.  Хван улыбается на это. Насаживается глубже, расслабляя горло. Постанывает и пускает вибрации. Вдувает щеки – создает вакуум. В общем, делает все, чтобы отправить младшего на самые мягкие облака от экстаза.  Отсос старшего всегда был шедевром, от которого Сынмина ломало. От этих губ хочется умереть, от языка – воскреснуть. Ким готов поспорить, что никто так искусно не сможет довести до такого затраханного уставшего состояния одним ртом. Ведь желание кончить не то что ото рта – а от одного взгляда парня, стоящего на коленях, растет в десятки раз.   Заглатывая возбуждение Кима, старший отстраняется, проводя по головке языком, а затем опускается вновь, как в порнушных фильмах с безумно горячими актерами. Это на секунду наводит мысль, что у Хвана даже здесь не могло и идти речи о конкуренции. Талантливый человек талантлив во всем.  Придерживая его за волосы, Сынмин контролирует темп и направление, держа все еще трясущиеся руки на осветленных волосах. Едва хватает сил их сжать, как новый мелодичный стон вылетает из легких. Еще пару кругов шаловливым языком Хвана по члену брюнета, и Ким точно развалится на мелкие кусочки. Над головой Хенджин все чаще слышит всхлипы сквозь закусанную ткань. Их количество увеличивается вместе с громкостью и тональностью. Хорошие связки, что скажешь.  Чувствуя, что Сынмину нравится каждое движение, старший повторяет их еще раз и еще раз. Вкладывает в выдох все больше сладострастного удовольствия. Член младшего напрягся: парень близок к разрядке. Хенджин обхватывает основание пальцами – движения становятся быстрее, отрывистее, хватка рук Мина крепче, больнее.  Хенджин на это не жалуется, а наоборот, тянет голову в противоположную сторону – обратно к возбуждению. Боль у корней волос лишь побуждает продолжать настырнее.  Язык проходится по кончику, переполняя тело младшего приятными ощущениями. Стоит их взглядам встретиться, как рот Хвана наполняет горячая вязкая жидкость. Футболка вновь опускается вниз, прикрывая, живот покрытый искусством старшего. Голову Сынмин откидывает назад и рвано дышит, стараясь в голове сложить, как он пришел к этому состоянию, если пару минут назад готов был разреветься от того, что его возлюбленный повел себя как мудак.  А Хенджин мирно ждет на коленях, пока младший раскроет глаза и посмотрит вниз. Еще один удар – последний в этой части.  Ким и правда все это делает в скором времени. Разлепляет глаза, моргает, убирая застывшие слезинки, и смотрит на парня, который безжалостно, при всем своем виде, глотает все его семя и высовывает язык.  Этого, кажется, хватило, чтобы захотеть Хвана вновь.  Сынмин шумно глотает оставшийся кислород, но чужие руки слегка перекрывают эту возможность, находясь совсем не на своей шее.  Когда старший успел встать с колен и подойти вплотную? А черт его знает, Киму бы хоть на секунду откинуть из головы образ пережитого.  Но времени требуется немного, чтобы ту картину перед глазами, ведь сейчас сознание охотно старается запомнить новый, не менее шикарный, вид.  Ноги обхватывают талию блондина, притягивая его ближе. Губы встречаются в горячем поцелуе, где сплетаются страсть и нежность. Языки танцуют в сладостном ритме, а руки блуждают по телу, ища новые точки наслаждения. В этот момент мир для них перестает существовать окончательно. Есть только они, их чувства и та связь, что возникает между ними снова, как тогда, когда их только поставили в пару для проекта. Слегка потные ладони дрожат, осиновый лист и рядом не стоит, настолько сильно они трясутся. Руки практически на ощупь находят лицо старшего.  – Ты мне нужен, – хриплый шепот вокалиста вырывается из груди, и с Хенджина снимают последние тормоза.  Зрачки увеличиваются вдвое, если не втрое.  Они как наркотик.  Полученная доза друг друга заставляет выворачиваться, расцеловывать, прикасаться. Сделать все, лишь бы быть рядом.  Хенджин с последним поцелуем отстраняется от младшего и встает с кровати. Ким мгновенно глаза распахивает. Испуганно ищет взглядом старшего, находит – тот к своим штанам подходит и поднимает их.  Сейчас засмеет, оставит, уйдет и даже не обернется.  Но Хван все еще тут. Оборачивается к парню и с мягкой улыбкой идет обратно, вновь откидывая куда-то вещь, не волнуясь о конце ее маршрута.  – Я думал, ты сейчас снова меня оставишь, – признается Сынмин. Вечер откровений начался еще с прихода в эту комнату, по этим разговорам и станет все ясно.  Хенджин морщится. Забавно.  – Хватит с меня глупостей, – он присаживается на кровать рядом с Сынмином и, не решаясь прикоснуться к нему, словно еще какие-то границы личного пространства у них были, с надеждой продолжает: – Давай начнем все, пожалуйста, по-другому? Сейчас мне нужно лишь твое согласие.  – Я не хочу по-другому. Хочу как раньше, где были только ты и я… Мин то пальцы заламывает, то глазами по полу бегает. В груди что-то непонятное, слегка чуждое. Давит больно, но будто вот-вот отпустит.  – Я люблю тебя, орео, – отпустило. Хенджин не врет – теперь уж точно. В его глазах вселенная целая. Она яркая, даже ярче, чем раньше. Они построят мост к этой вселенной вместе. И на этот раз удачно.  Сынмин и верит, прыгает ему в объятия, как ребенок. В губы целует, так как давно не целовал, и глаза больше не жмурит, лишь слегка прикрывает. Хенджин не пропадет – он настоящий. Блондин в ответ прижимает к себе нежно-нежно. Ведь Минни тоже не уйдет – он рядом.  Связаны все-таки.  Сынмин целует чувственно, языком по чужим губам проходит, просит большего. И Хенджин дает. Он бы вообще Киму все отдал, но тот пока просит лишь присутствие, а значит, это будет выполнено в первую очередь.  Руки Хвана обвивают стройное тело, кладут его спиной на кровать – точно тот ничего не весит, – под себя загребают, словно под щит.   Пальцам блондина не составляет труда найти ранее оставленную упаковку презерватива и небольшую баночку смазки.  – Смотрю, ты хорошо подготовился, – родной сарказм Мина заставляет старшего рассмеяться.  – Когда идешь на мероприятие, зная, какой мужчина там будет – нельзя не перестраховаться, – привычное кокетство Хенджина тоже отзывается теплом в груди вокалиста, но факт, что первый все знал наперед, обескураживает.  – Ты знал?! И все равно пришел? – возмущения разносятся по комнате, но заканчиваются так же резко, как и начались (не то чтобы по воле младшего). Губы находят более увлекательным прижаться к другим.  – Хан Джисона тоже я подговорил, чтобы Феликс взял тебя с собой любой ценой. Ума не приложу, как он это сделал, что тот ничего не понял и уговорил тебя. Либо же Ликс знал и… – хитрая улыбка красит лицо Хвана, а не менее хитрые глаза добивают. Шепот достигает ушей Сынмина раньше на долю секунды, чем чужие губы снова прижимаются к его рту в попытке успеть остановить любые возражения.  – Мы оба знаем, что если бы Ликс это понял, то сейчас бы ты с разбитым носом сидел вместе с разбитым сердцем Хана. Феликс бы расстроился, узнав, что придурок Джисон позвал его ради твоих целей, – между поцелуями Ким все еще стоит на своей позиции – обсудить эту ситуацию полностью. Ну еще и съязвить совсем чуть-чуть. – Дело не в этом. Джи поставил меня сразу в известность, что в первую очередь пригласит Ликса. Ну а кто я такой, чтобы не воспользоваться шансом от мисс Судьбы? – Какой же ты все-таки… – кажется, еще раз Хван прервет так речь Сынмина, и тот либо хорошенько его чем-то стукнет, либо без лишних слов разденется до конца. Зависит от ситуации.  – Кто угодно для тебя, – вот теперь определенно второй вариант выглядит привлекательнее, не меньше, чем вид Хвана над ним сейчас.  Футболка младшего летит куда-то к штанам, оставленным ранее, пока ловкие руки Хенджина не теряют времени, быстро разрывая серебристую упаковку.  У Кима возникает желание в очередной раз пошутить, но он давится воздухом раньше, чем успевает произнести что-либо вслух.  Мокрые в жидкости фаланги касаются его преступно резко. Брюнет вздрагивает, надрывает голос, и, черт, Хенджин за это готов отдать любые деньги, хоть душу. Глаза автоматически закатываются, как в поле зрения блондина попадают выпуклые вены на шее младшего. Возбуждение растет с невероятной скоростью. Еще чуть-чуть, и кровь в жилах просто закипит.  Юркий язык Хвана проходится по каждой венке. Количество стонов увеличивается вместе с ударами сердца в минуту. И все это от одного лишь вида Сынмина. Даже страшно представить, что происходит с последним при таком состоянии.  А что говоря о Мине, так ему пиздецки хорошо. Пальцы старшего идеально подходят, чтобы сложить в голове все возможные созвездия. Хотя даже самые яркие звезды не затмят крашеные волосы Хенджина (и дело не в волосах).  Но всего этого по-прежнему мало. Сынмину нужно больше: ощущений, поцелуев, касаний, Хвана.  – Джинни… – ресницы подрагивают, брови еще через пару мгновений встретятся у переносицы. Свой же голос не признать, слова вылетают из легких сами. Пухловатые губы еле шевелятся, а из-под них поблескивают брекеты.  "Джинни" звучало как признание, как обещание, что, несмотря ни на что, они останутся прежними. Хенджин готов был утонуть в этих двух слогах, в тоне, с которым они были произнесены. Простое обращение Кима врезается в сердце Хенджина. Это не первый раз, когда младший так его называет, но это первый раз после всего произошедшего. Это говорит старшему больше, чем многое. Сынмин и раньше не часто позволял себе произносить вслух это прозвище, поэтому блондин сейчас все вверх ногами перевернет, лишь бы самый любимый и прекрасный Минни получал то, что хочет, по одному щелчку пальцев. Хван и делает.  Вынимает фаланги и пододвигается ближе. Взгляд направлен вниз – на их тела, – когда Ким смотрит только на лицо Джинни, слегка потрепанного, но не менее сексуального.  – Что ты хочешь, Минни? – спрашивает он, голос тихий, полный обожания. В глазах Сынмина мелькает искра, и Хенджин знает: сейчас он готов исполнить любой его каприз – от глупой шутки до искреннего разговора по душам, ну или же более откровенных действий, на которые максимально сходит их положение.  Сынмин улыбается, и эта улыбка прогоняет остатки напряжения.  – Тебя, – коротко и ясно шепчет, а взгляд прячет. Не задерживаясь, Хенджин раскатывает презерватив по длине и вновь берет бутылек. Вылив себе на руку лосьон, он еще раз касается Сынмина, а оставшееся размывает по своему члену.  Немного томит. Смотрит на Кима и встречается с его карими, почти черными, туманными глазами. Как банально, но в них хочется броситься с камнем, привязанным к шее, чтобы никогда не всплывать.  – Пожалуйста… – на этом словарный запас вокалиста кончается, как и силы что-либо брать в свои руки, ведь он уже в руках, не своих, но в тех руках, которым он бы доверил все существующее. Хитрая улыбка расцветает на лице старшего, что совсем не соответствует искреннему взгляду. – Все еще по-дружески? Но разве Сынмин будет Сынмином, если не огрызнется даже в таком состоянии? – Ты признался мне меньше пяти минут назад в том, что жить без меня не можешь, Ким Сынмин. Никакой дружбы, лишь любовь.      – Там было не так! – громкий стон вокалиста обрывает предложение.  Хенджин подается вперед, не давая младшему продолжать этот бессмысленный сейчас поток слов. Он обязательно выслушает все это, только позже.  Движения Хвана плавные, но уверенные, заполняют собой практически скулящего парня. Ким чувствует, как его тело непроизвольно изгибается в ответ, принимая каждый толчок с тихим всхлипом.  Сынмин пытается спрятать лицо, зарыться в подушки, но Хенджин не дает возможности сделать это. Он крепко держит его, не причиняя боли. Его длинные пальцы мягко поглаживают щеку младшего, не позволяя сбежать от нахлынувших ощущений. Внутри все скручивается тугим узлом, перемешивая что-то непонятно-сладкое, заставляющее сердце биться быстрее с легким волнением.  Блондин целует его с требовательностью, словно стремясь вырвать с корнем последние осколки боли и неуверенности, что глубоко сидят в душе. Язык скользит по губам, дразнит, подстрекает к ответу, стирая границы реальности. Ким сдается, обеими руками цепляясь за шею Хенджина, словно утопающий за спасательный круг.  В ответ рождается стон, тихий, но отчетливый, растворяющийся в горячем дыхании. Поцелуй становится глубже, интимнее, будто они делятся не только воздухом, но и самой душой. Мир вокруг перестает существовать, остается лишь этот момент, этот поцелуй, эта неистовая потребность друг в друге. Руки Хенджина скользят вниз по ребрам, очерчивая контуры тела, притягивая ближе, словно стремясь слиться воедино. Он чувствует, как дрожит младший, как трепещет под его прикосновениями, и это лишь распаляет его страсть. Он хочет доказать ему, что он нужен, что он любим, что все плохое осталось позади. Сынмин отвечает с не меньшей интенсивностью, его пальцы впиваются в волосы Хвана, притягивая его еще ближе. Он тонет в этом водовороте чувств, захлебываясь от восторга и блаженства. Впервые за долгое время он чувствует себя по-настоящему живым, по-настоящему нужным. Когда воздух заканчивается, они отрываются друг от друга, тяжело дыша. Их глаза встречаются, и в них плещется океан эмоций: страсть, нежность, благодарность, любовь. Даже если это неправильно, даже если это грех, сейчас, в этом моменте, ничего больше не имело значения. Пары толчков хватает, чтобы брюнет прикусил плечо старшего и кончил под его стон. После острой боли от зубов с брекетами, Хван тоже долго не сдерживается и заканчивает.  Тяжелые вздохи. Хенджин нежно проводит большим пальцем по щеке Сынмина, опираясь лбом о его.  Глаза сияют. Руки переплетаются, а сердце все равно бьется часто.  Завязанный презерватив летит в мусорку, а младшего прижимают к своей груди.  Под одеялом тепло, но без друг друга было бы холоднее. Сынмин невольно запоминает сердцебиение старшего, чувствует запах духов – все те же, так и не поменял. Чуть приподнимает голову и видит, как старший заснул. Губы слегка приоткрыты, а руки крепко сжимают тело вокалиста.  Стройные пальцы убирают светлые волосы, чтобы на лицо не лезли. Голова опускается обратно на вздымающуюся грудь, и сон не заставляет себя долго ждать.  Все-таки, повезло не только в дружбе.  

***

– В общем, пока вы мирились на каждой плоскости, он проводил меня до дома, и мы списались в инстаграме! – Феликс рассказывает, как в тот вечер Джисон все-таки успокоил его о том, что Сынмин занят и все хорошо. Отчитывает сейчас последнего, что друзей нужно хотя бы предупреждать перед тем, как трахаться с бывшим. Сам Сынмин же переписывает таблицу по биологии, пока на то еще есть пару минут перед парой.  Ликс, в принципе, человек удивительный: времени на всё хватает – и на тусовки, и с семьей посидеть, и сделать все задания, так еще за вечер успевает посмотреть полностью какой-то сериал от Нетфликс. Ким всегда удивлялся его социальной батарейке на весь день.  Но мысли о таблице и Супер-Феликсе резко улетучиваются, когда перед глазами появляется упаковка виноградного сока, а шею будто солнечными лучами обожгло. А это всего лишь его Хенджин.  Феликс все еще скептически к нему относится, но Хван усердно пытается повысить доверие и протягивает такую же упаковку, только уже с апельсиновым соком.  – Надо же, даже помнишь, что у меня аллергия на виноград? – Ликс глаза щурит, развернувшись на Хенджина, который со спины обнимал уже обезоруженного Сынмина.  – Как же тут не помнить, Сынмин все уши мне прожужжал, чтобы ни дай бог, что… – И правильно. Я страшен в гневе, Хван Хенджин, – под мелодичный смех Кима Феликс тычет на блондина указательным пальцем. – При смерти, думаю, будет не до этого, – улыбается во все тридцать два зуба, пока не получает удар по бедру от вокалиста.  – Знаешь что, шпала ты несносная… – Ликс бы договорил, и он обязательно договорит… Но позже, потому что, когда к ним подходит "о-боже,-Сынмин,-там-мой-секси-гитарист" Джисон, по которому Феликс так пускает слюни, что ведра под них не хватит (Ким в этом уверен).  – Привет! – как всегда «неземной, такой светлый, да вообще прекрасный» Хан Джисон с гитарой на плече улыбается и машет.  Скрывать нечего, парень и правда будто с американского фильма про подростков. Мешковатая одежда прячет подкаченное тело, гитара на плече, потому что он с музыкального факультета. Образ мальчика-рокера добавляют браслеты на руках, подкрашенные волосы и ослепительная улыбка.  – Ого, Хан Джисон, какими путями? – первый заговорил Хван.  Конечно же, Хенджин знал о симпатии Феликса. Ну же, это любой заметит (кроме Джисона)! И кто же Хван такой, чтобы очередной раз не прикольнуться над другом, о чьей влюбленности он тоже очень хорошо просвещен.   – Учить тебя нормально читать реп, Хван Хенджин, – один факультет на двоих дает о себе знать.  – Интересно, но я все еще жду тебя на одной из моих тренировок по танцам, суровый репер.  – Обязательно, но… – парень чуть смущается, почесывает затылок и улыбается. – Как-нибудь в другой раз, – ехидная улыбка вновь украшает лицо Джи и он переводит взгляд на Феликса, которому уже нужно было вызывать скорую, если еще не реанимацию… – Слушай, Ликс. У меня одна демка есть, и, мне кажется, что твой голос идеально бы подошел…  Джисон мнется немного, но быстро берет себя в руки, смотря на Ли со звездочками в глазами (ну и на щеках еще).  – Не хочешь попробовать? – суровый репер куда-то пропадает, потому что взамен появляется стесняшка Сони, который очень боится быть отвергнутым. – Просто тогда на вечеринке твой голос показался мне… очень подходящим, – начинает тараторить, пока не получает удар по ногам от Хенджина, который помогает успокоиться.  – О… Да, конечно?.. – вот теперь этому парню уже точно нужна реанимация, звук его сердца, казалось, уже отбивает биты в песне Джисона, о которой он только что сказал. – Когда ты хочешь начать? – Могу попытаться быть наглым и украсть тебя сейчас с пары.  – Да, здорово! – не проходит и пары секунд с предложения, как Ликс широко улыбается и кивает головой – Я как раз задание не делал, – парень отбросывает куда-то в смеющегося Сынмина свое готовое домашнее задание. Буквально вчера Феликс говорил, что работал над ним все выходные, и даже если начнется конец света, зомби или прочие существа, которые предсказывают уже какое десятилетие, решат посетить их, то он все равно достанет биологичку, пока та не проверит эту несчастную таблицу. Но влюбленных все-таки не судят, и Сынмин делает себе в голове пометку сдать задание друга и трагически рассказывать, как он подвернул ногу прямо перед входом в аудиторию.  – Летите, голубки, – у Феликса лишь обостряется желание придумать какой-нибудь несчастный случай с Хваном в главной роли… – А ты так яростно стараешься избавиться от лишних взглядов? – отвечает Хан прежде, чем Ликс мог что-то придумать, и, о боги, этот мужчина не зря его мечта.  Кинув эту фразу, Джисон подтягивает ремень от чехла с гитарой на плечо и уже тише обращается к Феликсу: – Идем? Улыбка с лица второго никуда не пропадает, и они быстро покидают университет через задний вход. Да, шутки шутками, но красные щеки Сынмина после последней фразы Хана, посвященной им, Хенджину бросаются сразу же. Последний смеется беззаботно и лицом к себе поворачивает.  – Как думаешь, у них выйдет что-то? – Минни, Хан влюблен в Феликса, как маленький мальчик. Просто смелости набрался спустя год, и то потому, что я стал намекать ему уже как только мог. Песня, про которую сказал Джи, готова уже месяца три и отредактирована, как только можно. Честно, я уже устал слушать это вместе с его страданиями! Он специально писал ее, чтобы когда-то вот так взять себя в руки, – Хенджин улыбается, ободряюще держит щеки младшего и смотрит в глаза. – Я понимаю, почему Ликс относится так ко мне, и он полностью имеет на это право. Я рад, что у тебя есть такой надежный друг. Но и Джисон парень неплохой. Что бы мы ни наговорили друг другу, это остались лишь приколы от старых ссор. И если Хан любит – то это до конца. Ликс в надежных руках.  Щелкает младшего по носу и смотрит в окно, где парни уже задорно смеются и о чем-то воодушевленно разговаривают.   Сынмин смеется, улыбку не прячет, отвлекается на пришедшее сообщение.  «Мы встречаемся».  Спокойно вдыхает. Ликс сказочный и достоин того же. Ким передал его в надежные, хоть иногда и неуклюжие, руки. Он, конечно, еще прочтет Джисону целый наказ, но не боится за них. У них все будет хорошо.  – Как и у нас, – Хенджин крепко обнимает Сынмина, говорит шепотом: – Им о любви кричать не нужно.  – Что? Извини, я прослушал… Старший на телефон кивает: – У них все будет хорошо, как и у нас. Хенджин с Сынмином счастливы. Они совсем недавно съехались, и это начало новой немаловажной главы в их истории. Все таки Хван Хенджин прекрасен.  – Кстати, Минни, я случайно уронил твой карточный домик… И Сынмин берет свои слова назад.