Кюрои-ямэ

Я даже не успел ему сказать, что я чувствую разочарование и опустошение. Что я пошел на Дикие территории, нашел там величайшего клоуна и сказал ему, что, наверное, он прав. Наверное.  Что, наверное, и впрямь сияние будет таким, что станет больно глазам, а потом, когда все успокоится, нам — мне, ему, тем, кто был с нами, никогда не придется больше испытывать боли.  Наверное.  На хлебозаводе за Яновом, три дня назад я пристрелил контролера. Знакомо непропорциональная голова, злые глаза, черные обрывки штанов. Он с чердака водил внизу кругами штук пять зомбированных: вольновец, три бандюка, долговец. Я в целом пришел за меткой схрона и вообще не планировал встревать, но пока я присел перезарядиться за водонапоркой, один из…из них, вольновец, ходящий вкруг и с каждым кругом все ближе подбирающийся ко мне, вдруг остановился, посмотрел невидящими глазами в небо, такое низкое, какое может быть только в Зоне и с удивлением, ясно читающимся сквозь невнятную речь, протянул:  — Так вот ты какая…Светлая Зона.  Я убил его и долго стоял над трупом, вглядываясь в слепые глаза. Какая? Какая она? Почему ты ее видел, а я нет?  Потом Рихтер лежал почти под ногами, на всегда юном, обветренном лице застыло удивление, он будто не мог поверить, что больше ни разу в жизни не споет «Нарисуй мне ночь». Спи спокойно, вечный мальчик, влюбленный в самую суровую и жестокую женщину.  Верил ли я всей этой тарабарщине про резонанс или проводников? Нет. У всех были свои цели, у меня тоже — чудо, что к ним идти было одними путями. В Зоне шел черный дождь, я шел по старому кладбищу одними путями с Искрой, и видел, как в рытвинах собирается черная жидкость, похожая на мазут.  Это был странный дождь. Медленный, тяжелой взвесью напитывая воздух, он стекал, как масло, по стенам, памятникам, оседал на снаряге, обжигал кожу.  Кюрои-ямэ.  Никакого ксенона, нептуния, рутения или сто тридцать четвертого цезия, конечно, там не было. Слишком быстрый период полураспада. Зато был двести сорок первый америций, двести тридцать восьмой плутоний, а еще уран и торий — оба двести какие-то там. К несчастью, им для полураспада не хватило бы и тысячелетий. И еще — еще там был пепел. Все это собиралось, скапливалось мутной тончайшей пылью, оседало на шатких хатках, на земле, и мы — и я, конечно же, — поднимали это сапожищами в воздух, а потом в Зоне шел кюрои-ямэ. Я хотел напиться черным дождем.  Рихтер спрыгнул с покатой, черепичной крыши хаты и я был рад его видеть. Он не боялся черного дождя — ему вообще больше нечего было бояться. Я смотрел на него и думал про Нагасаки. Я думал о заросших гортензиями портовых берегах и о том, как семьдесят шесть лет назад вместо гортензий там был лишь пепел и кюрои-ямэ.  Вырастут ли гортензии в Чернобыльском радиационно-экологическом биосферном заповеднике? Им лучше поторопиться. У них осталось-то всего сорок лет.  В провале в землю, мокрую, глинистую и вязкую, я углядел остатки очередных коллекторов. Над провалом стоял покосившийся крест, каких в Зоне на каждом шагу, а вокруг сплошные домовины. Мне бы нырнуть туда, но я стоял, запрокинув голову, и ловил ртом черные капли, мне, как и Рихтеру, больше нечего было бояться. Сквозь меня тоже прорастут гортензии.  Я хотел напиться черным дождем.  В пустом помещении, гулком, с далеким сводом, было людно; снаружи взрывалось небо, внутри меня тоже что-то взрывалось, возможно, тоже небо. Там был Варан, которого я убил на фабрике, бедолага Припой, больше никогда не выпьющий чифирчика после моей пули на Сфере, и Фома, Фому я убил на Азимуте — Фома экзальтированно смотрел в потолок и в лице у него не было и кровинки, и я бы даже, конечно, подсел к нему, и рассказал, чем все закончилось, но я знал, почему они здесь. Потому что я их убил. И я знал, почему здесь Зотов — потому что убил его тоже я. Мы убили друг друга — он опустил нож над рыбой, перерубил икидзимэ спинной мозг, я не справился с закладкой сифора и он умер вместо меня.  Вот почему я, конечно, мог бы подсесть к Фоме, но не подсел, потому что мне нужно было пойти к Зотову и сказать, то, что я не успел. Что я чувствую разочарование и опустошение, и что это я должен был подорваться на Дуге. Что я просидел в старом ангаре неподалеку от КПП Чернобыль-2 почти сутки и даже не заметил этого. Что я пошел на Дикие территории, нашел там величайшего клоуна и сказал ему, что он, наверное, прав. Что я наглотался кюрои-ямэ, и хочу посадить гортензии, а он убил меня, и каждый мой шаг после Дуги был последствием этого убийства.  И я дошел до него, дополз, уцепился за ужасно реальный и шероховатый рукав кителя, пока он разминал пальцами сигарету, и даже открыл рот, чтобы все это сказать, но он ответил, что это не зря, все не зря, и что теперь можно отдохнуть.  Разве мог я отдохнуть? Мне нужно было высаживать гортензии и собирать пересохшим ртом черные капли кюрои-ямэ, пачкаться в этом тягучем мазуте из пепла и двести тридцать восьмого плутония, и когда я поцеловал его испачканным в пепле и плутонии ртом, он казался очень удивленным.  Уходил я, не прощаясь. Отгрохотал Выброс, мне пора было бежать, и, признаться честно, с куда более легкой душой, чем до этого. Оставалось что-то около сорока лет до гортензий и полчаса до отдыха, которым грезил капитан.  Мне главное было, чтобы в Светлой Зоне меня встретил Зотов и сплошные гортензии. Пепел сожженых тел имеет очень специфический привкус. Может быть так получится избавиться от него.