Говоря о прошлом

Уборка в квартире иногда заходила слишком далеко — находились давно потерянные, когда-то надобные вещи. Например, сегодня Антон нашел под шкафом потерянную майку Ромки, а Ромка, в свою очередь, нашел когда-то рабочий джойстик, который Антон забрал из родного дома как воспоминание. Но на одной из полок Антон увидал что-то до жути знакомое... И так пахнет из этой полки... Ностальгией прямо. Отодвинув книги, стоявшие около маленькой стеклянной баночки и будто прикрывавшие ее, он сунул руку и достал оттуда стекляшку с небольшим колличеством неясной желтоватой жидкости на донышке. Запахло будто... Темным шоколадом? Точно! Духи. Антон присел на кровать и стал рассматривать. Это чьи-то духи. Выглядят старыми, весьма потрепанными временем, но пахнут чем-то родным. Почему-то, пальцы не могут поддеть крышку и открыть парфюм, чтобы узнать, чей это аромат. Всё-таки, они живут вдвоем и редко ведут сюда гостей, которые по великой случайности могут оставить после себя духи. Пальцы не двигаются будто специально. Будто мозг пытается разгадать невиданную задачку, которой, по сути, нет и не было. Стоит просто открыть крышку — все сразу станет понятно. Но что же останавливает? «Шоколад... Шоколадом пахло от Ромки в классе так десятом...» — рассуждал про себя Антон, так и сидя на краю кровати, свесивши ноги. — «Так значит, это его духи? Но откуда они здесь? И почему он не пользуется ими сейчас?» Ответы на вопросы приходили довольно быстро — «Да, его. Возможно, взял с собой, чтобы потом показать их мне, но забыл и оставил в полке. Надоели, наверное.» —Рома! — позвал Антон, и из соседней комнаты тут же откликнулись, — иди сюда! Послышались тяжелые шаги. Рома, весело скалясь, встал в дверном проеме, прямо как вставал тогда, в школе. Когда они вместе сидели за партами и слушали нудные речи на уроках. —Смотри, что я нашел... — Петров вытянул руку с парфюмом вперед, а Рома подошел ближе, чтобы разглядеть. — Это твои духи? Пятифанов замер. Его глаза расширились, заблестели, а с лица на пару секунд пропала улыбка. А после натянулась похлеще, во все тридцать два. Он резко выхватил духи из раскрытой ладони, плюхнулся рядом с Антоном на кровать и тут же откинул крышку, — которую Антон, к слову, не мог открыть все это время — втягивая носом аромат. —Тошик... Да это ж... — Рома словно пьяно поднял голову на озадаченого Антона и продолжил, выдержав небольшую паузу: — находка... —Дай мне, — скомандовал Петров, отобрав у Пятифана стекляшку. Он поднес духи к носу и вдохнул. ... Мускус, шоколад, тепло. Школа, Рома, река Ольшанка. Лес, Жулька и теплый чай по вечерам. Олька, книги, рисование... Где сейчас Оля? Антон не звонил и не писал ей уже около месяца, занятый лишь своими делами. А ей ведь уже девятнадцать... Она взрослая, нашла работу и больше не зависима от Антона, как от воздуха. Она теперь в принципе независима. Она уже встречается и планирует свадьбу с пареньком по имени Дима и не скрывается с ним от родителей. Лес, прогулки зимними ночами, первый Новый год вместе с новоиспеченными товарищами, с его возлюбленным... Человеком, которого он до сих пор любит до дрожи в коленях. И он его также, кажется... Ночные разговоры на кухне под полной луной, похлебывание горчего чая из родной кружки, которую Антон оставил в таком же родном доме. Он помнит это приятное, словно ностальгическое чувство, когда перед глазами улыбается, буквально светится и что-то оживленно рассказывает Олька, из радио приглушенно играет какая-то иностранная песня, — название которой Антон уже и подавно забыл, но помнил, как она напевается, — а на улице крупными хлопьями валит снег, освещаемый тусклым светом прожектора и далеких фонарей. Обогреватель стоит под столом, обдавая ноги, прикрытые теплыми носками поверх, теплым воздухом, на столе лежат градусник и сироп от кашля. Обогреватель — чтобы согреть ноги в слегка продувающем доме, градусник для Ольки, которая часто болеет, а сироп от кашля для Антона, который на тот момент заразился простудой. Петров помнит, как в этот же день впервые обнял Рому. Как внутри что-то невыносимо чувственно трепетало, как тело обвалакивало теплом и связывало их обоих невидимой тонкой нитью. Как быстро тогда забивалось сердце. Рома сидит рядом, но моменты с ним — это что-то совсем другое... Антон вспомнил майские вечера, долгие прогулки и посиделки с ним у костра. Вспомнил свое шестнадцатилетие, а точнее, донельзя резкое, пьяное признание Ромки на балконе в виде грубых поцелуев и прижиманий к себе. Нотки алкоголя, совсем легкая, но приятная боль от ранок на губах, — их покусал тогда Ромка в порыве чувств — разбитая бутылка с недопитым вином, которую уронил Пятифанов, когда целуясь с Петровым, случайно задел ту локтем. Осколки от нее. Но ведь тогда все было настолько неважно лишь из-за Ромы. Его тепло, руки, губы, глаза. Он помнит этот блеск от и до, помнит юркие пальцы, что нагло лезли под рубашку, оглаживали разгорячонное его тело и словно успокаивали, помнит тепло его шеи, к которой он жался после всех страстных поцелуев. Помнит, какими зардевшимися они выходили с балкона и как боялись смотреть друг на друга после того случая. После он вспомнил их первый раз. Ночь, уединение, заправленная кровать, открытое окно, из которого дует прохладный, летний ветерок, звуки разговоров родителей Антона с улицы и запах тех самых духов от волос Ромки, смешавшийся с едва уловимым ароматом еще не завядшей сирени. Ох, как же было хорошо. Жаться к торсу Ромки своими телом, целоваться под тусклым светом растущей луны, перебирать волосы друг друга, дразнить и оставлять следы на его пропахшей мускусом коже. Некуда спешить, некогда медлить. Они просто чувствовали желания друг друга и делали так, как захотят. Антон помнит, как они часа два не могли оторваться друг от друга и лишь иногда отходили от дела, гуляя по комнате обнаженные, то глядя в окно, за которым уже потихоньку светало, то в глаза любимому. Они оба знали, что рассвет им не помеха, и теперь никто не сможет помешать им в делах любовных. Теперь они вместе навсегда — и это стало загаданным желанием на время того рассвета, которое и вправду исполнилось. Ромка вот — сидит рядом, глядит на Антона и беспрепятственно может потрогать. Помнит, как после всей грязи, что они сделали вместе, на его кровати, в том родном доме, они пошли гулять по лесу, держась за руки и вместе встречая новый день. Помнит, как нежно целовались под теплыми лучами предрассветного солнца. Эти воспоминание такие далекие, но такие родные... Далее перед глазами поплыла картинка, а в голову с новым вдохом аромата пришло еще одно воспоминание: Розовеющий горизонт, ветви, засыпанные снегом, подснежники. Первое марта. Рома, Бяша, Антон. Курилка. Рома оживленно рассказывает о планах на эту весну, Антон смеется и неотрывно разглядывает улыбчивого Пятифана, а Бяша видит подвох в Ромкиных планах, которые так и заполнены Антоном. «Сходить с Антоном на речку, глянуть, растаяла ли», «съездить вместе с Антохой в райцентр, чтобы...», «сходить на одуванчиковое поле и сплести венки с Тошиком». И Будаев хмурится. Подозревает. Что-то не то явно. Детские обиды и дружеская, но сильная ревность накрывают Бяшу с головой, и друзья, заметив его хмурость, реагируют. Антон помнит, как нелепо Рома пытался отмазаться, краснея, прямо как горизонт за его спиной, и помнит недовольное лицо Бяши, руки в карманах куртки, обиженное: «а про меня совсем забыл, Ромыч, на... Друг, называется», а после и хруст таящего снега. Бяша свалил домой, и остались лишь его влюбленные по уши друг в друга друзья. Петров тогда подошел к Роме, аккуратно возложил руки ему на плечи и мимолетно чмокнул в губы, намекая на немое «не расстраивайся». Обнял, прижавшись к кожанке, что так и веяла запахом этих духов. Втягивая носом их аромат, он улыбнулся и почувствовал, как его обняли и прижали к себе в ответ. Обоих тогда накрыло весеннее обострение. Петров и слова выдавить не может. Сидит и вспоминает. А Пятифанов недоуменно разглядывает задумчивого Антона. Отвлекать не станет. «Сходить на одуванчиковое поле и сплести венки с Тошиком». Кстати, об этом. Тоша словно почувствовал свежий запах цветущего поля и свободы. Километры простора, цветы, яркий май вместе с теплыми лучами солнца, внезапно пришедший в поселок после месяцев морозов. И Рома. Здесь, рядом, глупо лыбится и готовится бежать навстречу голубому небосклону прямо в объятия. Антон улыбается, уже не понимая, где именно — в жизни ли, или в своих воспоминаниях. Да впрочем неважно. Неважно и то, что прямо сейчас за окном снегопад, а уже послезавтра начнутся серьезные закупки к Новому году. Потому что в сердце у Антона только те весна и лето. Те, самые беззаботные, что Петров прожил вместе с Ромкой перед поступлением в один институт. Прожил — это не просто «пережил» — те полгода были по-настоящему волшебны. Словно под наркотой, хотя Антон эту дрянь в жизни не пробовал, но представлял этот эффект именно таким — мыльным, веселым, комфортным, с чувством защищенности от всего самого плохого. Антон помнил, как долго они обнимались, стоя закрытыми за некой ширмой из подсолнухов. Целовались, так напористо, но одновременно и так нежно. Петров жался к Роме как магнит. Оттягивал воротник его олимпийки, подолгу глядел в карие глаза, ставшие более светлыми под ярким майским солнцем, сжимал ткань под ладонями на его спине, оставляя небрежные складки, и аккуратно смахивал короткие пряди волос за ухо. А Рома в свою очередь вылизывал, словно собака: брал его руки в свои и мягко исцеловывал, пробираясь к запястьям и глядя на смеющегося и смущенного Антона исподлобья. Так мягко, но все же, так интимно. А потом они сплели венки... Так смеялись. Вплетали сирень в пряди волос, фоткались на «полароид», который теперь разделяли друг на друга и у которого теперь не было определнного хозяина. А после, счастливые, прогревшиеся под солнцем, весело шутя, отправились к речке. Юные, как и тогдашняя пестрая, зеленая листва, блестящая под лучами весеннего солнца, они скакали по траве, кружились в танцах и прятались под тенями различных деревьев, что попадались на пути. Как можно быть такими законно беззаботными? К слову, сейчас жизнь наполняет серость глубокой зимы, холода и морозы, просачивающиеся сквозь щели в приоткрытых по утрам окнах. Работа архитектором, резко перекрывшая воздух, лишь продолжала наступать на горло и давить своей дисциплинированностью. Единственный «витамин Д», что остался с того самого далекого мая — Рома. Но даже Рома — его луч света во всем мраке сегодняшнего настоящего — постепенно угасает, пропадает на работе, и видятся они, соответственно, реже, чем это случалось раньше. Хотя, если задуматься, жили они ведь в одном общежитии, потому и времени, наверное, у них было больше? Вспомнился беззаботный Бяшка, с заливистым смехом и весьма глупыми шутками, с писклявым голосом и невыговариванием буквы «ш», с постоянным «на» в конце чуть ли не каждого предложения — сейчас живет своей жизнью в таком небольшом городке, как... А Антон уже и не помнит. Давно забыл, наверное, еще с того момента, как перестал постоянно скучать по лучшему другу прошлого и думы об этом перекрыли дела поважнее. А где сейчас те же Полина и Катька? Выбрались ли из того захолустья, в котором провели детство? Ведь с их с Ромкой переезда о них — ни слуху ни духу... А такие хорошие девчонки были. Полина — веселая и доверчивая. Она всегда распространяла на Петрова свою положительную энергию, потому и скудные школьные дни становились чуточку веселее. «А вот Катька, — подумалось Антону, — случай потяжелее, хаха». Она, как казалось на первый взгляд — стервозная, бездушная мразь, от которой так и веяло приторными духами и сплетнями за километр. Но Антон, не побоявшись узнать ее получше, понял истинную причину такой злости и непринятию к людям — это лишь защитная реакция после всего того, что она перетерпела в классе так втором. Постоянные оскорбления и слухи, что пускали про нее, заставили ее стать закрытой от всех и мстить тем, кто оставил на ее сердце незажившие шрамы. Почему же никто из них не пишут письма? Так интересно узнать, кем стали люди, коих Антон давным-давно оставил в прошлом. Рядом только Рома, что прямо сейчас нежно обвил его талию руками и прижал к себе, выражая такое безмятежное и исследованное с головы до ног для них чувство, как любовь. И тут Антон понял, что по щеке скатилась слеза. Едкая, неосознанная. Оставила мокрый след на щеке. Также, как и все эти воспоминания в его голове.

***

—Я думаю, нам нужно найти и купить эти духи. — уверенно проговорил Антон, пока Пятифанов, усевшись плечом к плечу и обнимая одной рукой, поглаживал по спине. Действовал, как самое лучшее в мире успокоительное. — Хочу, чтобы у нас дома всегда пахло именно так. Петров положил голову на плечо Ромы и выдохнул надрывно: —И особенно от тебя. Сейчас грел не какой-нибудь там обогреватель, сейчас сердце грело одно лишь чувство и осознание того, что ему повезло быть с таким человеком, как Рома Пятифанов. Рома был неизменно идеален всегда — когда только просыпался с утра, когда наряжался и когда ложился спать поздними вечерами. Но дело тут даже не во внешности. В том, что находится внутри него. Прячется под сердцем, хранится в мыслях и излагается в жизнь, в живые звуки его охриплого, бархатистого голоса. Неожиданно, отвлекая от мыслей обоих парней, замяукал их кот — Барсик. Просил еды. —Куда тебе еще то! — шуточно воскликнул Пятифанов, хлопнув себе по колену. Антон хохотнул и утер слезы длинным рукавом своей большеватой серой майки, на которой вмиг контрастно отпечатались влажные пятнышки от соленых капель его слез. — Не жирно ли тебе, Котак? Антон залился смехом. Ему всегда так нравилось, когда Ромка искажал обыденные слова и превращал их во что-то пусть и неосмысленное, но довольно забавное. Рома захохотал вместе с ним, а «Котак» непонимающе уставился на обоих, усевшись в дверном проеме. Парни быстро успокоились. Рома встал с кровати, скрипнув матрасом, и сказал на выдохе, вместе с тем улыбаясь: —Ну, собирайся тогда, пойдем путешествовать по магазинам в надежде найти эти духи. —А как же уборка? Я еще даже не... —Уборка подождет, Тоша, — Рома язвительно склонился к Антону, тыкнув пальцем в нос и заставив Антона снова пропустить смешок, — Айда. Кажется, Антон даже не заметил, как пролетело время. Сейчас он неторопливо шел по парку, попивая недавно купленный Ромкой капучино в одной из забегаловок, подставлял голову навстречу хлопьям снега и понимал, наконец, чего ему так долго не хватало. Только Ромки. Только фонарей с теплым светом зимней ночью. Только редкого колебания прошлого, чтобы снова почувствовать сладость жизни в настоящем, которое, к слову, уже через секунду станет прошлым. Чтобы почувствовать мотивацию наживать моменты, которые потом будет вспоминать с трепетом в груди. И пускай даже, что зимний воздух, который удивлял своим особенным шлейфом чего-то морозного, нельзя залить в стекляшку и распылить по телу. И пускай, что те духи больше не продаются в магазинах и останутся у них обоих лишь одним большим, чувственным воспоминанием. ... «А вот и Рома пробежался вокруг меня, шурша небольшим пакетом, и закричал: —Меня повысили!» Впереди жизнь. Всё впереди.