Пигмалион

***

      Ибо любовь, как и искусство, есть путь к познанию истины, что таится за завесой видимого и настоящего…

***

      Отшельнические стены озарились теплом и горячностью утреннего солнца. Лучи его пролились настоящим искрящимся золотом, протекли по деревянному полу, по ветхой мебели из кипариса, неся за собой пробуждение и прогоняя тени. Открывшиеся веки — и сузившиеся зрачки в море оранжевых глаз. Залитое в них золото солнца разожгло пожар, как делало каждое утро. В этот раз взгляд упал на дверной проём, ведущий в мастерскую. В потёмках, нетронутых утром, стояла заготовка из нового белого мрамора, что Джону любезно привезла Молли после своего путешествия на Парос. От него веяло прозрачной морозностью, подстать заказу, который недавно принял скульптор.  Харрис не отводил времени утренней молитве, считая почитание пантеона бесполезной затеей, за что на него часто гневались старшие. По этой же причине пришлось слегка сменить место жительства и уехать из центра Афин: лишь бы не видеть собственные творения из слоновой кости, очерчивающие несуществующие божественные тела. Джон славился, как скульптор, жил подле столицы с самого рождения. В последнее время его чаще и чаще начали посещать мысли о том, чтобы отправиться в далёкие места, как можно дальше — чтобы увидеть как можно больше. Все знакомые лица мозолили глаза, выкорчёвывали из пучин его желание закрыться и пропасть, которое сдерживалось лишь преданностью своему делу. Молодой гений покорил не одну душу своими невероятными творениями и своими рассуждениями, несмотря на сварливый характер. Мрачный, чёрствый, не считающийся с человеческими жизнями, эгоистичный и своенравный. Его ценили как мастера скульптуры, но почти презирали, как  соратника и знакомого.  Сухой воздух колюче въелся в лёгкие. Лучи неустанно пожирали бледность на коже, но сколько не пытались, у них не выходило — Джон большую часть дня проводил у себя в небольшом доме за работой. Руки его постоянно были то в пыли холодного камня, то в засохшей глине. Взгляду неприятно было дневное греческое солнце, поэтому он почти постоянно носил защитные очки. Белый хитон почти сливался с тоном его кожи.  С возвышенности открывался прекрасный вид на большую оливковую рощу, за которой простиралось море. С утра оно казалось лазурно-голубым, нежным и спокойным. Волны, бесконечный перелив искорок отражающегося неба, которые так походили на самоцветы в глазах Джона. На воду можно было смотреть вечно — хотелось, чтобы она впустила, чтобы открыла путь в другую реальность и показала другой мир. Упасть туда, в омут — с головой. И чтобы поглотившая волна потом разбилась о скалы, не оставив и следа. Забвение казалось благословением, когда имя твоё навеки запечатано в истории рядом со всеми статуями. Взмах женской руки прервал лицезрение моря, и Джон направил внимание на девушку, что собирала спелые оливы в большую корзинку. Она приветливо улыбнулась: возможно, она была одной, кто приветливо ему улыбается. Молли. Её отчаянные чувства однажды превратили куски мрамора и бронзы в руках скульптора в нечто эмоциональное — в бездушных глазах будто запечатлелась история, в каждом застывшем движении тела было напряжение. Всё, что подарила Джону Молли, стало очередным его гениальным творением. Он пропустил все чувства девушки сквозь себя, и ни одна крупица чёрствого сердца не зацепилась за них.  — Доброе утро! — крикнула она, — Как продвигается ваша работа, господин Харрис? — Всё идёт своим чередом, — покачал головой Джон. На деле же работа в последние дни совсем не продвигалась. После очередной поездки в город на юношу накатила ужасная тоска. Хотелось вырвать сердце из грудной клетки, как-то угомонить злость на людей, что стали так глупы. Смотреть на «страдания» глупцов оказалось ещё более истощающей ношей, чем мириться с собственным бессилием перед вечно цветущими вокруг знаниями. Паника охватывала Джона каждый раз, когда он осознавал, что никто не разделит с ним его образ мыслей, что всегда он будет не понят и не принят остальными. Так и останется фигурой в стороне, признанным гением, но не признанным человеком. Страдания когтями впивались в него и тянули вниз, проделывая дорожки из ужасных и глубоких невидимых шрамов на теле, грубых, как неотёсанные тела скульптур.  Пылающий шар на почти чистом небосводе скрылся за блёклым облаком. Внезапная тень, упавшая на возвышенность, вернула Джона в реальность. Он тяжело вздохнул и удалился обратно в дом с целью отшлифовать хотя бы малую часть начатого бюста неизвестного ему человека. 

***

Когда скарабей утащил за горизонт гневное летнее светило, на его место осторожно ступила серебряная луна, рассыпавшая на тёмной синеве звёзды. Харрис не смыкал глаз — рука его периодически поднималась к изваянию, почти ложилась на мрамор, прощупывая пальцами наждачную бумагу с кварцем. Почти, почти, почти — но так и не доходила до конца.  Он в сердцах поднялся с табурета и отбросил его ногой в угол комнаты. Вышел в свою спальню из мастерской и уставился в небольшое окошко, положив слегка испачканные руки на подлокотник. Тяжёлый вздох вырвался из груди, которую сдавливали цепи череды мыслей. Хотелось побольше подвигаться, чтобы поспевать за соображениями мозга, поэтому Джон, опрокинув голову назад, зажмурившись и процедив воздух через стиснутые зубы, решил отправиться в Афины.  Внутри, за высокими городскими стенами, было мирно и тихо, чуть светлее, чем на окраине. В некоторых заведениях ещё горел свет подсвечников, слышался гомон и пьяные разговоры под покровительством Диониса. Джон, почувствовав очередной порыв прохладного бриза, получше нацепил на плечи льняную накидку и продолжил свой путь к виноградной роще подле храма, где просто обязан быть он. Единственный человек, способный утолить его голод по философским разговорам о проблемах мироздания и о многих-многих других вещах. Саймон — этому мужчине Харрис вверял себя, когда бежал от следующего за ним по стопам мрака безумия.  Лабиринт виноградных лоз путал взор, ветви кололись. Гроздья спелого винограда тянули растения вниз, к земле, где ягоды сыпались, готовясь или быть собранными под утро, или стать следующим семенем новой жизни. Рядом с небольшим каменным ограждением стоял Солус. Он держал руки скрещенными за спиной, слегка покачивался, пока смотрел вдаль или на звёздное небо над головой. Созвездия кружились и путались, за даром отдавая идеи для новых мифов и историй для сказителей, не спавших по ночам. Джон вышел из лабиринта рощи и подошёл к своему другу. — Ох, здравствуй, Джон, — мужчина улыбнулся приветливо, кивнув головой, — Что привело тебя сюда в такой поздний час? — Доброй ночи, Саймон. Мне сегодня совсем не спится… — честно признался юноша, устало присаживаясь на широкий белый бордюр. — Только сегодня? — Солус, как обычно, подловил. Он знал его слишком хорошо. Иногда Харриса это пугало. — … Нет, не только. Скульптура не даётся мне уже долгое время. Расстройство внутри будто гонит вдохновение прочь от меня. Я не испытывал это так остро уже очень давно. Саймон задумчиво хмыкнул, почесав подбородок. Подол его хитона слегка развевался на ветру.  На какое-то время между ними повисла тишина, разбавляемая лишь громким треском сверчков и ещё более громким верещанием цикад. На сухих стволах сосен прятались мелкие пташки, лишь изредка подававшие голос. Где-то в глубине рощи мерцали светлячки, вторя свету звёзд, что отражался в воде в деревянных вёдрах для полива. Видели ли насекомые сами звёзды? — Этот мир слишком меня ограничивает. Я способен на большее. Люди способны на большее, но они как будто не хотят этого видеть. Погрязли в житейских заботах, отвернулись от науки, заменив все вопросы на почитание неведомой высшей силы, — в речах Джона плавал яд. — В вере люди находят покой и умиротворение. Всякое сознание может дрогнуть, если его вечно донимают вопросы о неизвестном, — улыбнулся Саймон. — Я понимаю, но… Всё здесь так смердит невежеством. Чтобы искоренить его потребуются века. — Это очень хорошая причина для человечества продолжать существование, не находишь? — мужчина повернулся к Джону, — Мы так ничтожны, мой друг. Как только ты начинаешь видеть чуть больше, слышать чуть больше, узнавать чуть больше, — то начинаешь проваливаться в ужасную пучину неведения. И предела ей нет. Все мы глупы, если быть честными. Чем больше ты знаешь, тем больше ты это осознаёшь. И осознание затягивает в очень уж едкую и неприятную тоску. Харрис стоит молча, поджимая губы. Эти рассуждения были верными, по крайней мере, здравый рассудок находил их такими. Но жгучее раздражение оказалось сложно погасить даже охлаждающим голосом логики. — Ты… Не понимаешь меня до конца, — вздыхает Джон. — А кто тебя поймёт, скажи мне, мой друг? — усмехается Солус, — Тебе нужен двойник для такого редкого развлечения, ей богу. Юноша странно хмурится, будто воспринимает шутливые слова всерьёз. Кто поймёт его лучше, чем он сам? Да, себя он не очень хорошо понимает, но если «второй я» посмотрит со стороны? Увидит ли он картину, которую видит Джон?  Раздражение быстро сменилось тягучим желанием натворить ошибок. Харрис был одним из тех, кто верит, что именно они ведут к лучшему результату. Пусть совершенству нет предела, но он приблизится к его максимальной в своём субъективном понимании форме.  — Это грустно… — задумчиво выдаёт он в ответ Саймону, хотя сам скрещивает пальцы за спиной, уже проворачивая в голове бесчисленные идеи. И каждая, одна за другой, словно птицы-смертники в погоне за пищей, разбивалась об острые скалы у побережья равнодушного ночного моря. Нет. Невозможно. Здесь помогут только боги. — Ты выглядишь неважно, друг мой… Бледный, исхудавший. Не хочешь взять отпуск от работы? Тем более… она не идёт хорошо. Тебе полезно будет. А там и глядишь, вдохновение озарит твою светлую голову, — Саймон добродушно улыбается. Джон же смотрит на него стеклянными глазами, будто сам себя запечатывает и оставляет один на один с ураганом образов. — Хорошая… идея… — бормочет он под нос, — Мне нужно идти. Уже поздно, а утром я имею привычку вставать с первыми лучами солнца. — Ступай, ступай, — вздыхает мужчина, — Навещай уж меня почаще. А то иногда бывает одиноко: полно поговорить могу я лишь с тобой. Харрис кивает, уже почти не слыша последнюю фразу. Он оправляет накидку на плечах и уходит, скрываясь в тени. Лишь глаза его блестят, отражая пламя факелов на стенах.

***

Купленный по пути домой беленький молодой бычок постоянно издавал тихие «му-у» будучи привязанным верёвкой к ветхому деревянному забору у дома. Джон возился в мастерской. Заготовка для клиента была отложена в дальний угол, и сейчас в свете луны и звёзд стояла уже другая. Слоновая кость, вкрапления белого мрамора, чистый и дорогой материал — скульптор готовился сотворить свою лучшую работу за всю жизнь. Час, другой, третий — они пролетели незаметно, а руки так и не почувствовали усталости, почти полностью покрывшись каменной пылью. Пот стекал со лба Харриса, и ему приходилось отвлекаться, чтобы вытереть его платком, небрежно брошенным рядом с подставкой для скульптуры. Периодически он бросал инструменты и проводил по получавшимся очертаниям руками, с нежностью, будто под пальцами скользила не холодная кость, а прохладная человеческая кожа. Будто не было этой твёрдости и грубости материала: затуманенное сознание охотно заменяло его на мягкость и тепло. Каждая жилка, каждая мышца — во всё вдыхалась душа Джона. Он создавал подобие себя. Когда холодный свет луны начал тускнуть, поддаваясь проблескам розовой зари, скульптор закончил своё творение. Ни разу ещё ему не удавалось сделать что-то столь быстро и одновременно столь качественно и чувственно. Это была поистине его лучшая скульптура.  — Ло… — шептал он, тяжело дыша. Рассвет прервал его в момент лицезрения себя. Лучи грубо врезались в стекло очков, заставив юношу снять их и осмотреть всё снова. Душа его трепетала, сердце уходило куда-то вглубь, заставляя грудную клетку болезненно сжиматься в потугах предвкушения. Как ужасно он грешил, и как мало его это волновало. Джон устало протёр лицо ладонью, не обращая внимания на то, что пачкает себя пылью. Он был словно в трансе, будто запах забродившего винограда долгий час сновал в его лёгких.  Выйдя на улицу Харрис взглянул на телёнка, что спал на суховатой траве, прислонив морду к забору. Нож в руке невольно дрогнул. Голоса в голове закричали, бешено и рьяно, оттягивая момент и останавливая юношу, но желание, что превратилось в чистую страсть, нельзя было так просто остановить. Оно пустило корни ещё ночью, напитавшись трупами нереализованных идей и мыслей, кучами лежащими в недрах творческой души. Подцепило каждую важную крупицу, каждую, что когда-то светилась подобно золоту на солнце. Теперь оно было неудержимо. — Если есть в этом мире боги… — прошептал Джон хрипло, — Примите… этот дар… И исполните моё заветное желание…  Удар — и бездыханное тело животного застыло, уснув вечным сном. Джон вытер кровь со своих рук прямо о хитон: белая ткань испачкалась багровой жидкостью. Не помня и не осознавая себя, под гнётом, наконец, навалившейся усталости, юноша вернулся в дом, прошёл в спальню и рухнул на кровать. Как только глаза его сомкнулись, сознание тут же провалилось в объятия Морфея. В картинах дремоты постоянно мелькал один пугающий образ: чёрные крылья с отливающими красным перьями, зловещее лико, окаймленное седыми волосами. Фиолетовые глаза без бликов жадно впивались в спящее сознание Джона. Он слышал шёпот:       Глаза, тысячи глаз, их голоса... Видения, я вижу огонь, много огня, пустоши, выжженные земли...       В голове звучит древний хор голосов, звонят колокола безумия, вызванивают имена... И вот внезапное озарение — лико ясно, и оно выглядит высокомерно, поедая Джона своим величием. Слышится шёпот: Джодах Ави…       Обращаясь к богам, смертный, ты случайно можешь воззвать к самому дьяволу. Все молитвы твои слышат обе стороны, и лишь Время может показать, кто откликнулся на твой жалобный зов. Сплошь отчаяние и слабость, тысячи демонов в мыслях, и ты всё ещё смел, чтобы требовать? Жалкий, зазнавшийся человек, возомнивший себя гением. Твоё имя звенит в моём хоре голосов так же, как и имена тех, кого ты ненавидишь. Кошмар темнеет, силуэт с огромными крыльями растворяется в непонятной дымке. Звонкое чириканье вырывает Джона из тревожной дремоты, которая захватила его цепкими лапищами и не отпускала до последнего. Он еле-еле продрал слипшиеся веки и открыл уставшие глаза. Голова ужасно болела, как и тело после неустанной работы несколько часов подряд. Спустя какое-то время он присел на кровати. Взгляд его упал на хитон и на следы уже потемневшей и сухой крови на нём. Всё впиталось в ткань, и проще теперь было купить новую одежду, чем стирать старую. Да и объяснить знакомым и прохожим будет сложно. Воспоминания о содеянном начали возвращаться, и постепенно заполнили все недостающие фрагменты пазла. Общая картина сложилась, и она… Напугала Джона. Ему срочно нужно было увидеть свою статую. Он вскочил с постели, нацепив на ноги сандалии, и прошёл в мастерскую, что как обычно пряталась в тени. На подставке… Ничего не было. Сердце юноши ухнуло вниз, вдохнуть не получилось из-за кома в горле. Где? Где же его творение? Приняли ли боги его подношение в виде телёнка? Что случилось, пока он спал? Вопросы завертелись и зажужжали, беспощадно атакуя и так болевшую голову. Он выбежал на крыльцо дома, осматриваясь по сторонам. Полдень. Солнце опаливало посевы и оливковые деревья. От зноя невозможно было спрятаться, и из-за жары воздух плыл перед глазами. Джон схватился за голову, но потом вдруг, нацепив получше очки, заметил вдалеке две фигуры. Молли и… Он сам? Скульптор чуть ли не спрыгнул со ступенек, помчавшись сквозь оливковые деревья. Ветки били его по рукам и щекам, он отмахивался от них, толком не замечая: всё внимание было на силуэтах впереди. — Джон?.. — девушка заметила его, но взгляд у неё был крайне удивлённый, — Подождите… Но… Харрис посмотрел на своё творение. В белоснежном хитоне из слоновой кости и мрамора, в очках, почему-то с синей оправой, с тёмными, слегка волнистыми волосами, стоял… Он сам. Но это был другой он. — Джон… Что это? Что происходит? — Молли запаниковала, увидев практически полностью похожих друг на друга людей. — Всё хорошо, Молли. Представь, что ты ничего не видела, — сухо проговорил Харрис. — Но ты… То есть, он, помогал мне собирать оливки… — девушка совсем запуталась. Джон, видя её состояние, взял своё творение за руку и пошёл в сторону дома. — Ты мой создатель? — тихо спросила скульптура. — Всё верно, — юноша завёл его внутрь, в мастерскую, — Ты очнулся ото сна? Как ты себя чувствуешь? Кем ты себя чувствуешь? Невероятно… Мы так похожи… — он без стыда осматривал своё творение, — Лололошка. Синие глаза, что подобны сапфирам, невинно моргнули. Он стоял с прямой спиной, руки его свободно опускались вдоль туловища, прямо как и в изначальном изваянии.  — Прекрасный… — пролепетал Джон. Пальцы его, всё ещё слегка покрытые каменной пылью, опустились на щеку Ло. Ресницы ожившей скульптуры задрожали. В томных, синих глазах Джон видел свои, с расширенными зрачками. Всеобъемлющее обожание свалилось на него горячей волной, заставляя остывшее сердце вновь биться. — Ты не хочешь выпить воды и что-то поесть? Всё-таки, ты слишком долго спал, Джон… — Долго? — Харрис наклонил голову в удивлении, продолжая рисовать замысловатые узоры кончиками пальцев на чужой чистой коже. — Два дня, — произнёс Ло, чем ошарашил скульптора. — Два?… — глаза Джона забегали. — Не переживай, прошу, — холодные ладони легли на его плечи, — Я позаботился о тебе. Особенно во время горячки. Ты плохо спал, Джон, очень тревожно. Мне приходилось смачивать полотенце водой и протирать твой лоб, чтобы как-то помочь расслабиться.  — Ты это умеешь?.. — Конечно. Я умею всё, что умеешь ты. И знаю всё, что ты. Пусть я… Другой. Джон не заметил, как всё это время почти не дышал. Он осознал это, как только из его груди вырвался рваный выдох. Другой? Но создавал он… Себя. Или подобие себя? Чем могло отличаться его творение от него самого? Мог ли он, стремясь к идеалу, создать свою лучшую версию? С каждой секундой всё становилось интереснее и интереснее… — Я съездил в Афины и привёз спелых фруктов. Нектарины и абрикосы. Они стоят в миске на столике у твоей постели, — Ло похлопал своего создателя по плечу. — … Спасибо, — еле смог промолвить Джон. С этого момента всё изменилось. Вся жизнь Харриса стала иной — теперь он делил мгновения одиночества с самим собой. Разговоры при размеренном и медлительном завтраке фруктами, побеги от жгучего солнца в приятную тень, отдых на пожухлой траве, что щекотала кожу даже через льняную ткань хитона. Распитие малотиры в закатных лучах, обращающих море в пожар из тёплых оттенков. Они говорили и говорили, говорили и говорили, и Джон не мог насытиться этими разговорами. Он чувствовал себя живым, понятым, как будто вопрошал все знакомые однажды истины у самого себя, но слышал ответы, которые открывали совершенно новые горизонты. Лололошка был по-настоящему идеален. 

***

Морская вода плавно перетекала волнами на бризе. Разбиваясь мелкой мягкой пеной, она впивалась в песок, в каждую песчинку, оставляя на суше дары в виде ракушек и обломков кораллов.  На прибрежье оставались следы двух человек, пока они неспешно гуляли и осматривали ясное ночное небо. Звёзды на нём простирались так далеко, что всё их великолепие нельзя было поглотить за один лишь взгляд вверх. В синих глазах всё казалось ещё более невероятным, поэтому Джон смотрел лишь в них, найдя там и море, и небо, и светила. Больше ему ничего не было нужно.  — Ты так смотришь, — Ло смущённо улыбнулся. Даже здесь он лучше. Так чувствителен, несмотря на своё мраморное когда-то сердце. Скульптор прикоснулся к белой груди юноши, провёл пальцами по блестящей коже, раскрывая полы хитона для лучшего обзора. Прикосновения проплыли по грудине, по острым ключицам, а потом устремились волной к шее, нащупав на ней живые человеческие венки и потонув в нежности момента.  — Не могу этому помочь. Ты совершенство, — пролепетал Джон.  — Ты про себя, или про меня. Мы разные, пусть и похожие, — напомнил Лололошка.  Харрис покачал головой и наклонился вперёд, прислонив свой лоб к его лбу и прикрыв глаза. Он рвано выдохнул, зажмурившись, а потом потянулся за поцелуем. Ло слегка наклонился назад. — Уверен? — Абсолютно… — губы его быстро накрыли чужие, заключив их в нежный и чувственный поцелуй.  Он стремительно, очень стремительно рос в своей интенсивности, становится глубже. Вот уже руки, сначала нерешительные, теперь обнимали творение за талию и прижимали к себе, полностью, не оставляя ни одного свободного миллиметра между плотью двух тел.  Страсть разожглась, и теперь её ничто не могло остановить. Джон не помнил, как оказался в своём скромном доме, сначала в прихожей, а потом в спальне, которую теперь делил с Ло. Одежды оказались хаотично разброшены на деревянном полу, миска из под фруктов почти упала с прикроватного столика от жадных движений. Наконец-то — прикосновения, жаркие и влажные поцелуи в шею, укусы и вздохи со сладкими стонами. Возбуждение. Ло запустил руку в волосы Джона, слегка оттянув его голову назад. Снизу вверх посмотрел на острые черты его слегка уставшего лица. Помутневший от страсти взгляд горел лишь ненасытностью, опухшие от поцелуев приоткрытые губы блестели. Он меньше всего хотел прерывать начатое. Руки мастера, такие аккуратные и осторожные, передавали весь внутренний огонь Харриса, когда скользили по обнажённому торсу, когда очерчивали пальцами розоватые соски, когда касались возбуждённой плоти. Лололошка втянул воздух через зубы, не выдерживая этой нежности. Он прикусил нижнюю губу и отпустил волосы Джона, позволяя ему продолжить. Стон всё-таки вырвался из груди, когда Ло почувствовал его внутри себя. В глазах заискрилось. Комната наполнилась вздохами, хлопками кожи о кожу, шептаниями горячих комплиментов и сахарными поцелуями. Они почти растаяли друг в друге, практически слились в одно целое.  Харрис хотел преклоняться перед этим прекрасным телом. Его творение было столь хорошим и снаружи, и внутри, что он мечтал оставить Ло подле себя навечно, возвести в его честь ещё миллион статуй. Только бы показать с разных сторон всю красоту, чтобы все видели и все знали.  Хаос в комнате прекратился лишь спустя долгое время. Проблески зари показались в открытом окне, и только тогда Джон ощутил усталость, протянувшуюся сквозь тело, как карамель в шоколаде. Он прикрыл глаза. — Ты устал? — голос Ло был слегка охрипшим после всех ночных стонов. — Немного… — промурчал Джон, ощущая на своей голове его ладонь и нежные поглаживания. — Спи… Родной голос вперемешку с прикосновениями моментально заставил его окунуться в глубокий сон…

***

Идиллия продолжалась долго. Стабильность заставила Джона забыть о многих тревогах, связанных с ожившей скульптурой. Он не желал более разбираться в её природе или изучать, почему они оказались такие разные, хотя и создавался Лололошка по его подобию. Он хотел лишь упиваться моментами радости и счастья, которые до краёв заполнили все его пустые чаши и неудовлетворённости жизнью.  Но ничто не может быть идеальным. С каждым днём Ло становился всё более и более самостоятельным. Он стал изучать вещи, за которые Джон пока не успел взяться, брал в городской библиотеке Афин книги, к которым Джон не притрагивался и которые откладывал на дальние полки. Люди стали узнавать Лололошку: отзывчивый, добрый, чувственный, честный, внимательный, добрый и справедливый. Многие удивлялись — когда это гениальный скульптор, отличавшийся скверным характером, успел стать таким? В любом случае, они были рады переменам, быстро приняв «нового» Джона. И когда сам Харрис приезжал в Афины, то весьма удивлялся повышенному вниманию в свою сторону. Ло стал частью общества, соединился с людьми, понял и принял их.  Он сделал то, что никогда не мог сделать Джон.  Лололошка стал холоден. Чем больше юноша проникался жизнью обычных жителей, тем больше отдалялся от Харриса и его образа мышления. Становился более толерантным. Более мягким. Становился лучше. Джон паниковал. Он больше не получал прежнюю дозу любви, его кровь перестала бурлить счастьем и радостью. Единственный лучик света, который обязан был любить его, отвернулся от скульптора. Неужели… Неужели в нём была вся проблема?  Гроза. Дождь, ветер, гнущий оливковые деревья. Шторм на море разыгрался, заставив судна стоять в порту дольше положенного. Лололошка был в мастерской — прямо на подставке под скульптуры. Он сидел в позе лотоса и читал старые дневники с подписью «С.С.», которые нашёл у друга Джона. Харрис застал его за чтением и так и застыл в дверном проёме. Собственное творение отнимало у него всё, чем он владел, всё, что он любил. Сердце разрывалось от осознания.  — Ло… — прошептал он с болью в голосе. Лололошка обернулся, отодвинув от себя подсвечник. Он поднялся на ноги и замер, словно статуя. Сапфировые глаза его равнодушно смотрели на создателя. — Нет… нет-нет-нет, не смотри так на меня, нет… — Джон на ватных ногах прошёл вперёд, а потом упал на колени прямо перед ним.  Слёзы душили, перетягивали горло. Живот связался в неприятный узел. Рыдания рвались наружу. Харрис поднял голову вверх — молния, сверкнувшая снаружи дома, на мгновение осветила неподвижное лицо, будто вновь лишь из мрамора и слоновой кости. — Пожалуйста, нет… — Джон вдруг, неожиданно для себя, обхватил руками колени Ло, прислонился щекой к его ногам. Пальцы впились в упругую кожу бёдер, сжимая, чтобы лишний раз убедиться в человечности творения. — Что тебе нужно? — ледяной голос, от которого у Харриса прошлись мурашки по спине. Рыдания всё-таки вырвались наружу. — Пожалуйста… Люби меня. Люби меня, молю… Люби меня… так же, как я люблю тебя… — он вновь смотрит наверх, а глаза закатываются, не удерживая бесконечный поток слёз. Лололошка качает головой с тяжёлым вздохом. — Зачем ты создал меня? Харрис трётся лбом о чужую холодную кожу, прижимает Ло к себе, но тот каким-то чудом продолжает отдаляться от него.  — Зачем ты создал меня? — повторяет вопрос Лололошка, выделяя каждое слово. — Ты… единственный… ты… — слёзы не давали скульптору связать слова, — Полюби меня, как я тебя. — Ты позволил своему высокомерию и эгоизму погубить себя. Зачем нужно было создавать идеал? Я стал тем, кем ты никогда не будешь. Потому что нет предела совершенству. И совершенство в твоих глазах начнёт нечто большее и лучшее. Искусственно созданная любовь не даст тебе нужной глубины чувств. Ты не бог, хоть и возомнил себя таким. Возомнил себя создателем. За каждую новую жизнь ты несёшь ответственность. Ты ручаешься за то, что принёс в этот свет. Джон зажмурился. — Если я — это ты… То нас двое? Я пытался донести — мы разные, ты не получишь то, что тебе нужно. Мы не сможем существовать друг с другом. Остаться должен кто-то один. Харрис заметил, как Ло берёт ножичек, который Джон обычно использовал в работе. В глазах его успела промелькнуть вся жизнь. В отражении лезвия он увидел свои последние секунды. Дыхание сбилось, застряло где-то в лёгких, сердце замерло на мгновение.  — Прости меня, мой создатель…

***

Конец.