Между строк разных миров

Всё ли то, что мы делаем во благо, таковым является? Часто мы действуем с лучшими намерениями, но не задумываемся о том, как это воспринимается теми, для кого мы это делаем. Мы привыкаем не замечать детали, а ведь в деталях скрывается суть. Может быть, именно они приводят нас к пониманию, что наше "благо" может быть для кого-то тяжёлым грузом. Что если то, что мы считали помощью, на самом деле стало причиной боли для другого? Мы не видим этих деталей, пока не становится слишком поздно. А ведь одна деталь может привести нас к ответу, она может сломать, она может сдвинуть с места, она может изменить всю жизнь, но также она может быть безнадежно утеряна. Но как мы поймём, что она безнадежна утеряна? Может нам лишь кажется, что она утеряна? Мы можем пребывать в состоянии полного отчаяния, то есть безысходности. Но ведь это не значит, что выхода нет. Мы заперты в пространстве собственного восприятия и понимания. Не видим дальше определенного момента и замыкаем круг. Круг бессмыслия, глупости, утраты. Лишь попытка выбраться, которой мы так часто боимся, может всё изменить. А почему мы боимся? Мы думаем, что изменения ни к чему не приведут, что станет лишь хуже, что мы будем отвергнуты, боимся ошибок. Но разве можно судить, пока не попробовал? Это переживания из-за того, что ещё не произошло, это так странно или даже смешно. Это попытка защитить себя, ведь так проще, а мы привыкли делать так, как проще. Надо вытянуть из себя, то что нам не присуще, или присуще? Проанализировав себя можно прийти к интересным наблюдениям, неожиданным выводам. Мы больше, чем про себя думаем. Думаем мы так, потому что так проще. Простота в наблюдениях, простота в понимании, простота в деталях. Но может оказаться так, что вещи кажущиеся нам невероятно сложным конструктом, наяву оказываются до банальности простыми. И эта та самая простота, которая была вездесущей. И ошибаемся из-за этого, но мы люди нам можно и нужно ошибаться. Ошибки — это не конец, а только начало. Это делает нас лучше, сильнее. Но чтобы добавить в нашу жизнь эту частицу прекрасного. А когда мы становимся лучше, то больше улавливаем деталей и смотрим на картину иначе. Хочется жить и наслаждаться жизнью, в том виде, в каком нам бы хотелось, добавляя в неё ту частицу прекрасного, которой не хватало. Но как мы можем знать, что добавить, если привыкли смотреть на мир не во всей его полноте, а через призму того, что нам кажется правильным. Миру не хватает красок, естества, доброты, вдумчивости… И может блага? Так благо оно в итоге или нет? Он думал именно об этом, глядя на навзрыд плачущую женщину, что стояла на коленях и держала дочь в руках, словно они были самой мягкой кроватью на свете. Она не чувствовала, с какой силой маленькие камушки на асфальте впивались в её колени, не чувствовала небольшой ветер, который слегка колыхал её волосы, не слышала звуки проезжающих машин, разговоры людей, не видела солнце застывшее над ней и не чувствовала его обжигающее тепло. Казалось весь её мир остался в её собственных руках. Это трагедия, запертая в её собственном небольшом, но мире. Слёзы стекали по её щекам, пытаясь потушить сгорающее от горя сердце. Каждый вдох был наполнен потерей и болью, которая пронзала все клетки тела. То глубокое, зарытое внутри со стремительной силой вырывалось наружу, бесконечным потоком отчаянного крика, с той понятной и узнаваемой хрипотцой, что не в силах вернуть потерю, но в силах облегчить боль. Крик всей души, крик всей жизни. В такие моменты ты вспоминаешь все те моменты, которые были столь прекрасными, что надо врезать их в память навсегда, запечатлев в себе каждое мгновение радости и тепла. И бесконечное количество несказанных слов, не прожитых мгновений, что уже не будут сказаны и прожиты не будут. Такие события ощущаются, как конец, как-то безысходное, что невозможно пережить. И даже отпустив боль физическую, душевная останется с тобой навсегда. Её дочь — не слышит, не чувствует, не знает. Она лежит на материнских руках, погруженная в неведомое бесконечное, и оно её поглотило. Чёрное, неподвижное, всеохватывающее, как пустота, в которой исчезает всё, что было. Для неё не существует времени, нет боли, нет страха. Всё уходит. Словно мир вокруг исчезает, остаются только её тёплые руки, но даже они становятся частью этого пространства, где нет ничего, кроме этой глубокой тишины. — Феликс? — окликнул его мужчина, положив руку на плечо. — Ты в порядке?  — А, я… Я задумался. — с немного тяжелым вздохом ответил он.  Эта задумчивость читалась в его глазах, его мимике, его застывшей позе. Мысли рождались внутри, их надо было понять и осознать. Его собственный мир был совершенно другим, не было той утраты, не было того горя, того отчаяния, того понимания. Но было нечто другое, что-то особенное, чего не было до этого, и оно так неосознанно приподнимало, словно двигало, и слегка покалывало сердце. Как та тревога перед сном, которую ты практически прочувствовал и обуздал. Такая, что ощущается на краю сознания, едва заметно, но достаточно отчётливо. А в уголках глаз собрались капельки слёз. От чего они? Это эмпатия? Это радость? Это сочувствие? Или это нечто большее, обращенное в стремительное прошлое, и рожденное где-то далеко, в недостигнутой глубине? В том месте, куда он не мог попасть, но которое вдруг нахлынуло, как будто его кусочек коснулся того мира, о котором он никогда не знал. Или знал? Это было нечто безмерно сложное и одновременно простое, почти неуловимое, но ощутимое. Оставляет столько вопросов, на каждый из которых хотелось бы найти ответ. Ответы, которые будут простыми, но которые так трудно достать изнутри, потому что они постоянно теряются в пространстве, между тем, что мы знаем, и тем, чего не знаем. Это то, что невозможно выразить словами, но то, что так нужно. Дабы не было того самого неприятного чувства недосказанности, зарожденного где-то в груди, и отдаваемого першением в горле и ломкой в теле, которое не дает найти удобную позу. Того чувства, что не даёт спокойствия, тревогой отзывается в месте, где его не ждут. К страдающей женщине подбегали работники скорой помощи, вытянув руки вперед. А на фоне полиция ограждала место, не давая случайным прохожим, толпившимися с телефонами в руках, и искренним интересом, вытягивавшим голову, дабы увидеть, что же произошло, пройти за оградительную линию. Кто-то наблюдал за происходящим из окон, с неподдельным любопытством, направив свой взор на улицу.  К Феликсу подошёл полицейский, вежливо поздоровался и продолжил говорить.  — Я понимаю, что произошедшее могло быть для Вас стрессом, но Ваша помощь может оказаться решающей. Если есть возможность расскажите, пожалуйста, что Вы видели, важна каждая деталь. Буду очень благодарен. - офицер старался не напирать, быть тактичным. — Да, да, конечно… — ответил Феликс через несколько секунд, переведя свой взгляд на полицейского. — Меня зовут Бан Чан, я старший лейтенант полиции. — его голос был таким спокойным и уверенным в себе, что имел успокаивающее воздействие. Молодой парень вглядывался в его карие глаза, внимая словам, стараясь не упустить ничего им сказанного. — Вы могли видеть, кто стрелял? Сможете описать?  — Да, я думаю я смогу, — касаясь руки лежачей на его плече, ответил парень. — Сможете, пожалуйста, проехать с нами для составления фоторобота, это очень важно для расследования. Это займет не больше часа. — Сказал Чан, стараясь не выглядеть слишком навязчивым.  Феликс понимал важность показаний, которые может дать и обернулся к мужчине, что держал руку на его плече. Это был Хенджин, его очень близкий друг, он вышел из магазина немногим после Феликса и не мог видеть всего, что тут произошло, но он мог быть рядом и был. Какой необычный новый опыт предстояло пережить, и при каких ужасных обстоятельствах. Эти события врежутся в память на долгие годы, а может навсегда. Но в любом случае опыт и надо ему внимать. Сцена казалось замерла, снующая любопытством толпа никуда не делась, как и люди из окон. Работники скорой помощи и полиции, пытались помочь девушке, словесно, пытаться помочь ей как-то иначе, пока она в таком состоянии, казалось невозможным. Это страшно. Работающие проблесковые маячки полицейских машин и машин скорой помощи, детали картину ещё более пугающей и драматичной.  Феликс снова погрузился в свои мысли, неспешно следуя за Бан Чаном. Всё это было совершенно необычным, но к сожалению столь частым. И вот для кого-то новый опыт, а для кого-то тяжелая утрата. Он вспомнил фразу, которую услышал ещё в детстве, «Родители не должны хоронить своих детей», понять всю трагичность и глубину тогда было, столь сложно, скорее невозможно. Да и сейчас осознать её полностью, не получится. Это всё противоестественно, неправильно. Это трагедия. Нарушен привычный уклад, сломана жизнь, но не для всего мира, а для одной жизни, которую понять никто не в силах, как и не в силах изменить судьбу. Он видел это оглянувшись вокруг, кто-то не так далеко идёт в наушниках и даже не задумывается, что что-то случилось, потоки из машин проносятся мимо, у всех свой мир, своя судьба, своя реальность.  Не хватает деталей, за которые можно было бы зацепиться и пронести их с собой.  Феликс с Хенджином уехали в полицейской машине, фон за стеклом сменился, и была привычная жизнь, но трагедия никуда не делась, события были прожиты и теперь были с ними, внутри. Чан передал свой номер телефона, на тот случай, если вспомнятся какие-то детали произошедшего. Он учтиво попрощался сопроводив их к выходу из участка.  Хенджин остался у Феликса дома, так было спокойнее. Ёнбок не спал почти всю ночь, как только он проваливался в сон, что-то тревожное выдёргивало его оттуда, но в какой-то момент организм сам «отрубился» от переутомления.  На утро, которое оказалось тяжелым, они пошли в кофейню, чтобы найти хоть какой-то источник, чтобы взбодриться и собрать мысли в голове.  — Как ты себя чувствуешь? — аккуратно спросил Хенджин, вглядываясь в потерянные глаза своего друга. — Это… Это тяжело, словно повторенные события прошлого, но где теперь мне суждено быть сторонним наблюдателем. Всё ощущается иначе, и видишь то, чего раньше не замечал. Как думаешь, почему мужчина сделал это? — Я думаю он просто плохой человек, ведь убивать — это ужасно.  — Ты думаешь? Мне кажется мы не можем судить не разобравшись. Возможно, он был в состоянии, в котором каждый бы сделал то же самое. Мы всегда судим других по своим меркам, но что если он сам был жертвой своей боли? Хенджин замолчал, уставившись на друга, не в силах сразу ответить. В глазах Феликса отражалась не только горечь утраты, но и какая-то тягостная мысль, которая не покидала его. Он знал, что мир не чёрно-белый, но взглянуть в глубину трагедией казалось очень сложной задачей. — Ты хочешь сказать, что он был… Сломлен? — наконец выговорил Хенджин, не понимая до конца. — Возможно, — кивнул Ли Феликс. — Возможно, его боль была настолько велика, что он не видел другого выхода. Мы часто говорим, что мы никогда не причиним вреда другим, пока не окажемся на месте того, кто не может больше выносить свои собственные страдания. И что если это не оправдание, а просто реальность? Что если человек, который сделал это, был тем, кто тоже потерял всё, но не нашел никого, кто мог бы ему помочь? Почему бы нам не поставить себя на его место и попробовать понять? Хенджин молчал, поглощённый его словами. Он всегда был тем, кто осуждал, кто видел мир через призму жёсткой справедливости. Но слова Феликса заставили его немного усомниться, что мир всегда чёрно-белый. — И ты думаешь, что это оправдывает убийство? — спросил Хенджин, его голос стал напряжённым. — Нет, — ответил Феликс, глядя в пустоту. — Я не оправдываю убийство. Но я не могу осуждать, не пытаясь понять. Иногда слишком поздно осознаёшь, что боль, с которой ты живешь, могла бы быть предотвращена, если бы кто-то заметил её раньше. — То есть, ты хочешь сказать, что он… Просто не смог справиться с тем, что было внутри? Что может произойти со всеми нами? Ли Феликс не ответил сразу. Он смотрит вдаль, как будто пытаясь найти ответы в том мире, который больше не был таким, как прежде. Его рука неконтролируемо дрожит, когда он подносит чашку кофе ко рту и делает глоток. ===== Во всем мне хочется дойти До самой сути. В работе, в поисках пути, В сердечной смуте. До сущности протекших дней, До их причины, До оснований, до корней, До сердцевины. © Борис Пастернак