Domestic life

      Кавех часто много болтал, не зная, слушает ли его аль-Хайтам. Он был уверен, что его монологи интересуют только стены их дома, особенно, когда аль-Хайтам читал или сидел в наушниках. Когда тот был занят книгой, Кавех сомневался, стоит ли досаждать ему своей болтовней, пока Хайтам вдруг вопросительно не подхватывал его последнее предложение, переспрашивая и, вероятно, ожидая продолжения. Тогда, смущенно пряча лицо и пытаясь игнорировать пропускающее удар сердце, Кавех продолжал свой рассказ, подробно описывая новую идею, удивляясь капризам своего последнего клиента или радуясь тому, что ему повезло подписать еще один проект.       Правда же заключалась в том, что аль-Хайтам слушал его всегда. С момента их первой встречи он слушал Кавеха куда внимательнее, чем, в свое время, профессоров Академии и коллег — сейчас. Однако когда его внимание ускользало, он все же просил Кавеха продолжить разговор позже и уходил, оставляя его в тишине. Совершал, по-мнению Кавеха, непростительную грубость. Его удивленно-расстроенный вид не укрывался от внимания аль-Хайтама. Недовольство, явно отпечатывающееся на лице Кавеха, тяготило. Аль-Хайтам знал, что его «суровость» и «отстраненность» мучили Кавеха, но он никогда не поднимал эту тему: извинений было бы недостаточно, а объяснить свои поступки он не умел.       И все же если за весь вечер они больше не обменялись ни словом, даже если создавалось впечатление, что они избегают друг друга, в итоге они неизбежно воссоединялись. Чтобы поговорить. Чтобы выслушать. Чтобы поделиться.       Неуверенность все еще держала архитектора в ежовых руковицах, но она же и позволила аль-Хайтаму приподнять завесы всех его тайн. Он знал, что никогда не устанет от Кавеха, но тот по-прежнему пытался это отрицать. Возможно, однажды он изменит свое мнение, когда поймет, что даже вовремя размышлений вслух или разговоров с самим собой рядом с ним находится не просто хороший слушатель, а нечто гораздо большее.       Было бы неправильно сказать, что аль-Хайтам любил копаться в его грязном белье, выискивая малейшую сомнительную информацию, которая могла бы навредить Кавеху.       И это было бы отрицанием очевидного и, прежде всего, ложью, утверждать, что аль-Хайтам не хотел бы заткнуть Кавеха с его бесконечными жалобами на жизнь и постоянным ворчанием. Не потому, что это раздражало его, а потому, что аль-Хайтаму было больно видеть, как тот борется со своими проблемами в одиночестве до самого изнеможения.       Кавех такой, какой он есть, и никто не смог бы его изменить. Даже аль-Хайтам. По правде говоря, он и не думал, что у него есть на это право.       Несмотря на то, что они жили вместе и их судьбы в некотором роде переплелись, аль-Хайтам не чувствовал себя вправе совать свой нос в его дела. Кавех всегда справлялся сам. Иногда то, как он решал свои проблемы, вызывало сомнения, и да, аль-Хайтам время от времени вмешивался, но никогда не посягал на его жизнь.       Постепенно аль-Хайтам позволил себе дать Кавеху несколько советов, и тот принял это спокойно. Так что да, вмешательства аль-Хайтама стали регулярным. Всегда молча, он входил в комнату, превращенную в мастерскую, и ждал. Прежде всего — что его заметят, потому что это могло пробить крохотную брешь в творческом хаосе. Такие случаи были редки, и действовать приходилось быстро, потому что в следующее мгновение Кавех мог снова отвлечься и потеряться в работе на долгие несколько часов. Идеальным моментом могли стать на секунду отложенный от чертежа карандаш, резко прервавшиеся мысли вслух или быстрый взгляд в сторону аль-Хайтама. Бурлящий разум архитектора успокаивался только тогда, когда руки Хайтама крепко обхватывали его тело. Он наконец позволял себе закрыть глаза, перестать думать и передохнуть. Этот отдых часто заканчивался тем, что Кавех, сморенный теплом сильных рук, засыпал. Аль-Хайтам на самом деле не хотел препятствовать его работе, но он никогда не произносил ни слова. Отдых был слишком редким явлением для Кавеха, чтобы лишать его этих недолгих мгновений спокойствия.       Бывало и так, что Кавех слишком глубоко погружался в свои мысли, слишком сильно был поглощен своими планами, в которых перемешались множество других проектов и его внутренний мир в целом, так что он уже больше ничего не воспринимал.       Поначалу у аль-Хайтама не было другого выбора, кроме как оставить его в таком состоянии. Однако на следующий день Кавеху становилось только хуже. В этой ситуации молчаливое ожидание в мастерской, к которому он уже привык, было меньшим из зол. Могли пройти бесконечные часы, но аль-Хайтам ничего не мог с этим сделать.       Однажды он хотел сказать Кавеху что-то, чтобы вырвать того из его мыслей, но, испугавшись от неожиданности, он отреагировал настолько остро и бурно, что Хайтам перестал к нему неслышно подкрадываться.       Теперь он всегда приближался к Кавеху, сперва обязательно обозначив свое присутствие: переставлял стул, шелестел страницами книги, включал маленькую настольную лампу или даже просто звенел мелочью в кармане. И Кавех уже не так дергался, когда кто-то появлялся в поле его зрения, и гораздо спокойнее реагировал на руку, опускающуюся на его плечо, и другую — обнимающую за талию. Он позволял аль-Хайтаму прижать себя к груди, где наконец-то мог немного отдохнуть. Передышка могла занять время, но Хайтам никогда не торопил его. Он больше не волновался из-за внезапного молчания Кавеха и просто ждал, когда тот придет в себя и будет готов.       Если он говорил, аль-Хайтам слушал. Если нет — говорил сам. Он шепотом рассказывал о своем дне, перемежая это ласковыми прикосновениями, разрешение на которые попросил заранее. Обычно Кавех снова заговаривал, но у него уже не было сил вести продолжительную беседу. Извинения аль-Хайтама были услышаны, но упреков со стороны Кавеха так и не последовало.

***

      — …И я пришел к выводу, что размещение такого типа окна на заднем фасаде будет визуально неприятным, поскольку нарушит гармонию всего здания. Абсолютно логично, согласен?       Аль-Хайтам кивнул и сменил положение, подперев щеку ладонью, в то время как Кавех положил одну руку на пояс, а другой раздраженно прикрыл лицо.       — Но нет! Его это не волнует, потому что «мы все равно этого не увидим». Конечно, увидим! И даже если не увидим, я все равно буду знать, что оно там есть, и другие наверняка заметят! К тому же, я совершенно не могу позволить себе всю эту безвкусицу. И все же мне придется заставить этого клиента прислушаться к голосу разума… Возможно, если я изменю форму ниши и попробую сделать что-то более смелое… Это добавит интересный акцент…       Кавех, казалось, совсем забыл о своих чертежах. Ему достаточно было просто бросить мимолетный взгляд на пергамент, перенесенный в гостиную из-за нехватки места в его мастерской, и он тонул в бесконечных рассуждениях касательно проекта. Мягкая улыбка коснулась губ Хайтама. Кавех ничего не мог с собой поделать. Изгибаться в восьмерке, чтобы угодить заказчику, а не навязывать свое мнение, находить компромиссы и даже пересказывать каждую деталь по меньшей мере десятки раз — на случай, если в этот раз его посетит вдохновение: все это и есть настоящий Кавех. И хотя аль-Хайтаму хотелось, чтобы тот иногда отбрасывал свое рвение в сторону, он мог только молча любить страсть, которая руководила архитектором и вдохновляла его самого. Кто он такой, чтобы пытаться обуздать его творческую гениальность?       Еще один гений, который, не сумев последовать за ним во всех его крайностях, тем не менее молча принимал их все.       Кавех внезапно выпрямился и посмотрел на Хайтама.       Скорее всего, Кавех никогда об этом не узнает, но он только что украл его сердце.       — На сегодня все. Свернешь мой чертеж? Я приготовлю нам поесть.       Хайтам кивнул, слишком смущенный, чтобы ответить. Судя по тому, как выпрямилась осанка Кавеха и как он выпятил грудь, когда проходил мимо, его рабочий день на сегодня еще не был закончен, вопреки сказанному секунду назад.       Тихо рассмеявшись, Хайтам встал, чтобы свернуть пергамент и отнести его в мастерскую. Вернувшись, он прислонился бедром к столу, скрестив руки на груди и устремив взгляд на блондина. Особенно его заинтересовал участок спины, открытый вырезом туники, который обнажался еще больше, когда Кавех поправлял волосы.       Не моргнув и глазом, аль-Хайтам быстро преодолел расстояние, отделявшее его от соседа по дому.       — Кавех.       — М-м-м?       Одной рукой аль-Хайтам скользнул к его пояснице и крепко притянул к себе. Другой — оголил шею и прижался губами к теплой коже. Той же рукой он медленно провел Кавеху вдоль позвоночника, ощущая подушечками пальцев мягкость его кожи и восхитительную дрожь, вызванную пробегающими по спине мурашками. Его удивленный вздох вызвал у Хайтама головокружительный прилив адреналина.       Кавех даже не обратил внимание на звук упавших рядом с ним наушников. Он задыхался в прерывистых вдохах и выдохах. Бешеный стук его же сердца оглушал его. Отзывчивое к прикосновениям тело выдавало его самые скоровенные желания: он хотел большего.       Спиной он чувствовал, как улыбается Хайтам, ощущал тяжесть его ладони на своем животе, знал, что тот смакует каждый вздох, вызванный его ласками. Кавех отвечал на нежность, плавясь в умелых руках и выгибаясь под их чуткостью.       Прикосновение туники, ниспадающей с плеч Кавеха, сменилось щекоткой платиновых волос, а затем — горячим дыханием на лопатках. Аль-Хайтам исследовал его спину касанием мягких губ. Он жадно вдыхал запах его духов, пробовал на вкус бархатистую мягкостью его кожи, на которой аромат раскрывался фруктово-розовыми нотками. Наслаждался дрожью, пробегавшей по его телу при каждом прикосновении, его несдержанными тяжелыми вздохами.       — Хайи… Погоди, мне нужно…       Аль-Хайтам прижался к его бедрам тазом, а затем поцеловал в шею. Ответом ему стал сдавленный стон.       — Тебе действительно нужно это именно сейчас?       Кавех выгнулся в спине, признавая поражение. Во вздохе его не было усталости, но жгучая истома, охватившая сердце. Аль-Хайтам нежно повернул лицо блондина к себе и неожиданно для себя утонул в огненном сиянии его глаз.       — Ты можешь абсолютно все, Кавех. Ты яркий, изобретательный, смелый. Первопроходец среди архитекторов. Ты не умеешь управлять своими финансами и своей жизнью, это правда, — Кавех бросил на него быстрый взгляд, — но ты страстный. Гораздо более пылкий, самоотверженный и увлеченный, чем кто-либо другой. Мне нравится любовь, которую ты привносишь в каждое свое творение.       Кавех выдохнул его имя и склонил голову на его плечо. Их тела прижались друг к другу, сливаясь в жаре прикосновений. Хайтам ласково скользнул кончиками пальцев вдоль линии его челюсти, с нежной робостью провел по его горлу и спустился к животу, чтобы крепче обнять.       — Еще, пожалуйста…       — Ты чуткий, щедрый и вдохновляющий, — продолжал он, шепча Кавеху на ухо. — Твое время — бесценный дар, который ты отдаешь без остатка, часто даже забывая о самом себе. Твои вкусы в декоре бесценны. Ты — солнце, которое освещает мой дом. Все прелести тишины меркнут в сравнении с твоей компанией.       Окрыленный самыми прекрасными словами, которые ему когда-либо говорили, Кавех запустил руку в волосы аль-Хайтама и повернулся к нему лицом, чтобы поцеловать. Руки мудреца крепче сжали его, тщательно исследуя изгибы его тела. Если бы он мог поклоняться Кавеху всю свою жизнь, он сделал бы это с тем же пылом и рвением, с каким отвечал на его поцелуи.       — Ты — самое прекрасное и драгоценное сокровище, которое существует в этом мире и никогда не будет принадлежать ему. Независимо от знаний и богатства, ты есть и будешь самым важным человеком в моей жизни.       На исходе терпения, задыхаясь от невысказанных слов, Кавех вновь утянул Хайтама в глубокий долгий поцелуй. Он надеялся, что обо всем, о чем не успел сказать, Хайтам знает и так: читает по тому, как сжимаются руки Кавеха на его затылке, по тому, как сильно и громко бьется в груди его сердце, как он давится воздухом и дрожит от его голоса, как мерцают его глаза.       Осознавал ли аль-Хайтам ценность своих слов? Вероятно. Возможно, у него был ужасный вкус в интерьере, но он взвешивал каждое свое слово с той же точностью, с какой проводил научные исследования. Так что да, он определенно осознавал.       С трудом, но Кавех отступил первым. Он потерялся в ярких, искрящих глазах Хайтама, смотревшего прямо на него. Секретарь Академии Сумеру ошибался: уж Кавех-то точно знал, что это его глаза были самым ценным сокровищем на этой планете, да и на любой другой.       Время между ними, казалось, застыло, пока Кавех вдруг не отвернулся, чтобы поспешно схватить что-то из кухонной утвари, что он тут же протянул Хайтаму:       — Поможешь мне нарезать овощи?       Взъерошенный, с пылающими щеками, он выглядел не очень убедительно. Однако аль-Хайтам со смехом согласился и позволил Кавеху делать все, что тому заблагорассудится.