обещай мне завтра.

Выныривая из потока сбивчивых бесформенных видений, которые даже не назвать снами, Виктор пришел в сознание, если считать за таковое ставшую ощутимой тошноту, вызванную головокружением от возвращения в реальность вместе со смешением резких запахов дезинфекции и приторно-сладкого кислорода, поступающего в легкие через назальный катетер. Его тело будто бы и вовсе ему не принадлежало – оно словно было налито свинцом, придавлено громадной плитой, раздробившей его кости и прищемивший до немоты все нервные переплетения. Он не стал пытаться раскрыть глаз, опасаясь, что головная боль станет еще невыносимее, тем более ему казалось, что его веки кто-то обработал цианакрилатом — настолько тяжело было даже пытаться их разомкнуть. Блуждая по множеству разнообразных ощущений, распознавание которых отдавалось новой волной бессилия, грозящего увлечь за собой обратно в сон, Виктор услышал глухой, но резкий разговор, доносящийся из коридора — кто-то настойчиво требовал, чтобы его немедленно впустили в палату. Он сразу узнал этот голос. Затем он разобрал, как приоткрылась дверь, как ее попридержали, чтобы она не хлопнула — временно проясненное сознание неестественно чутко улавливало каждое колебание воздуха. После нескольких осторожных глухих шагов рядом с его кроватью скрипнул аккуратно придвинутый стул. Пауза. Тишина. Монотонное гудение аппарата жизнеобеспечения. Протяжный выдох. Джейс. Виктор знал, что тот пристально осматривает его, изучает. Он чувствовал на себе его взгляд, вероятно, жалостливый и беспомощный. Виктор испытал мимолетное, но глубокое, жгучее отвращение: отвращение к Джейсу, который в неизвестно который час примчался к нему и теперь сидит здесь, делая вид, будто он для него важен, будто ему есть до него дело; отвращение к себе и к своему жалкому положению, в котором он, точно парализованный, внезапно оказался обнаженным перед лицом многочисленной публики в роли подопытного в эксперименте сумасшедшего, мнившего себя гением, без возможности хоть каким-либо признаком показать, что он против происходящего. А ведь теперь только так на него смотреть и будут: «всегда был калекой, а сейчас еще и при смерти» непременно станут говорить за спиной. И некому будет его защитить. Мысли носились круто раскрученным веретеном, одна за другой, путались и метались, не поддаваясь даже поверхностному анализу — видимо, вся энергия, что покинула его тело, сосредоточилась внутри черепной коробки. А Джейс все сидел рядом, не шевелясь и почти не дыша, будто любое неловкое движение могло нанести непоправимый вред. Виктору хотелось прогнать его прочь, чтобы он с видом провинившегося ребенка убрался отсюда и впредь не попадался ему на глаза; сказать такие слова, после которых бы тот пожалел, что вообще связался с ним и потратил на него столько сил и времени. Чтобы убедился, что выходцы из нижнего города на самом деле такие, как о них говорят. Но все же Виктор понимал — с сожалением и искренней признательностью, двойственность которых рождала в нем раскаяние, — что Джейс был единственным, кто всегда оказывался рядом, когда он, сам не признаваясь себе, особенно в этом нуждался. Не оставлял его, даже когда он злился, а после надолго уходил в себя, игнорируя все вокруг. Джейс был несправедливо с ним добр, и понимание этого давило непомерной тяжестью, в конечном счете обращая всю его изувеченную враждебность во всеобъемлющую, всепоглощающую благодарственную нежность, словно даже в подобной мелочи Талис творил магию, что была доступна лишь ему одному. Все, что Виктор смог сделать, это аккуратно отвернуть от него голову, чтобы тот не видел непроизвольных эмоций на его лице, придающих ему неестественно измученный вид. – Виктор? — вопросительно произнес Джейс, решив, что тот пришел в себя, однако Виктору не хотелось говорить с ним, только не сейчас. Его сознание становилось все мутнее, мир вокруг постепенно сужался в одну точку, уступая заполняющей пространство пустоте, такой густой и приятной, несущей в себе облегчение, что невозможно было ей сопротивляться. – Прости меня, Вик… Он уже не мог разобрать, сказал ли Джейс это на самом деле или это было лишь игрой его нездорового, отчаявшегося воображения, что казалось более правдоподобным в сложившейся ситуации, однако извинения здесь были абсолютно неуместны. Определенно не перед ним. Как же все это было неправильно.  «Прости меня, Джейс» — последнее, что подумал Виктор, прежде чем снова погрузиться в сон. Однажды невысказанное навсегда остается где-то в глубине самым важным и искренним. И кажется, что для таких слов еще обязательно найдется подходящий, особенный случай. Но Виктор уже давно оставил веру в удачу. С ранних лет он понимал, что жизнь отвела ему не много. И он покорно принял свою судьбу. Он не мог знать, проснется ли вновь, но еще никогда так сильно этого не желал, ведь теперь он обрел то, что ему по-настоящему было страшно потерять.