Венок

Александр Дегтярёв — единственный сын в семье потомственных военных, образцовый ученик, пионер, радость родителей и педагогов. Все знали, что он продолжит семейную традицию. В детские годы он, как и все мальчишки, дёргал девочек за косички, а потом носил тем же девочкам портфели до дома, и конечно же, защищал от хулиганов. Девочки были интересными и умными, Саше нравилось с ними разговаривать. Но когда он стал старше и друзья начали обсуждать, как выросла за лето грудь у Ленки из седьмого «Б» и какая вертихвостка Алёна из восьмого «А», он испытал растерянность. Это совсем не было ему интересно, хотя с Леной они всё лето собирались, чтобы поиграть в шахматы, а к Алёне он часто ходил в гости, чтобы поболтать с большим красивым говорящим попугаем, которого ей привёз отец. Словом, девочки, постарше и помладше, всегда были в его кругу общения, и он совершенно не понимал завистливых вздохов и скабрезных подколок друзей и одноклассников. Однажды летом, когда он гостил у бабушки на Дону и Женя Осинцева учила его плести венки, случилось что-то странное. — Ух-х, ну что за Геркулес… — мечтательно вздохнула девушка. Саша поднял взгляд от своего неказистого венка и увидел Дениса. Ему было уже восемнадцать, он учился в техникуме и очень любил машины. Вот и сегодня он снова возился с дедовой белой семёркой. Денис ловко выскочил из-под капота и вытер тряпкой руки, а потом взмокшие лицо и шею, однако вместе с этим только размазал по себе машинное масло. Женя захихикала, а юноша чертыхнулся и пошёл к уличному рукомойнику. Денис Вернадский был гребцом, он постоянно выступал со своей командой. Смуглый и мускулистый. Он плескался, и вода стекала вниз. Потная, перепачканная маслом майка намокла ещё сильнее и облегала сильный торс. В тот момент Саша почувствовал что-то, чего раньше с ним никогда не было. Его собственная футболка прилипла к спине, а лицо горело так, словно он стоял над костром. Перед сном в голове вертелись мысли о Денисе, а наутро он с ужасом и отвращением обнаружил на себе липкие трусы. С тех пор много чего было: кадетский корпус, армия, военная академия. Были и попытки завести отношения с девушками, чтобы как у всех, были и стыдливые сладкие связи с парнями. Александр никогда не искал их сам, удивительным образом они всегда находили его. А потом он решил, что с него хватит. Зона подходила ему прекрасно. В ней была своя романтика, и никого не интересовало, почему у человека нет жены или девушки, а редкие сплетники довольствовались заготовленными ответами. Дегтярёв умел расположить к себе, и обычно никто не хотел ему докучать. Конечно, он познакомился с таким большим количеством людей, что изредка ловил на себе особые взгляды, но игнорировать их было более чем достаточно. От Зоны он хотел не этого — он безуспешно пытался найти путь в Припять, но малая Родина встречи не ждала. Стоило ему разочароваться и вернуться на Большую землю, с ним случилась СБУ, потом «Фарватер», и вот он снова стоял среди выжженных аномальными осадками полей. И в этот раз всё сложилось совсем иначе. Бродяга написал ему про Дикий остров, а он с отрядом только-только сформировавшегося «Корпуса» заканчивал с делами всего в половине дня пути. Если это нельзя было назвать знаком Зоны, то что можно? Полковник не спрашивал, он поставил перед фактом: они пришли помочь. А работы было много: организовать жилую зону, настроить освещение и вентиляцию, подготовить аванпосты. Поначалу и корпусовцы, и бывшие монолитовцы косились друг на друга с подозрением, но, глядя на споро работающих бок о бок лидеров, они тоже смогли притереться. Бродяга не пил категорически, а потому путь к доступному и понятному сталкерскому досугу был для них закрыт. Но он любил смотреть на небо, особенно на восходы и закаты. Бесчисленное количество часов они провели так за разговорами или уютным молчанием. А однажды, прибираясь в одном из помещений на Диком острове, Дегтярёв нашёл хорошо сохранившуюся книгу и, обуянный ностальгическими чувствами, оставил её на вечер. Чтение поглотило его так сильно, что всё остальное перестало существовать, прямо как в детстве. Бродяга наблюдал за ним какое-то время, стоя в дверях, словно не зная, нужно ли его отвлекать, но потом всё же присел рядом на край ящика. — Что там? Дегтярёв, заметивший его присутствие только сейчас, озадаченно поморгал. — Стругацкие. Классика советской фантастики! «Понедельник начинается в субботу», «Пикник на обочине», «Трудно быть богом». Ты… Ты узнаёшь что-нибудь? Бродяга покачал головой, а Дегтярёва на миг охватило смущение, с которым он, впрочем, быстро совладал. — Завидую тебе, ты прочитаешь это в первый раз! — Ты можешь прочитать мне что-нибудь? — вдруг спросил Бродяга. Полковник так растерялся от этого вопроса, что даже не додумался спросить, почему тот не почитает себе сам. Он просто подогнул ноги, чтобы Бродяга мог сесть поудобнее, открыл книгу на первой странице, прокашлялся и неуверенно начал. — Я приближался к месту моего назначения… И это прижилось. Дегтярёв признавался себе, что это было странным времяпрепровождением, но оно ему нравилось. В один из таких вечеров, когда глаза его уже слипались, а в горле начинало свербеть, он отложил книгу и посмотрел на Бродягу. Тот сидел, прикрыв веки и свесив голову на грудь. — Спишь? — негромко поинтересовался полковник. — Не сплю. — А с моей стороны выглядит, как будто спишь, — беззлобно поддел он, не рассчитывая на ответ. — Я представляю, — сказал Бродяга и посмотрел ему в глаза. Только сейчас Дегтярёву подумалось о том, что он не встречал другого такого человека, который так настойчиво искал бы его взгляд. Обычно люди смотрели в переносицу или на ухо, взгляд в глаза всегда воспринимался как нечто некомфортное и даже угрожающее. Бродяга смотрел ему в глаза. И полковник не испытывал тревоги. Он неопределённо хмыкнул, отвечая этим не то самому себе, не то Бродяге. — Без… После Монолита остаётся пустота. Когда закрываю глаза, там — ничего. Долго я не понимал, что это за чувство. Постоянно чего-то не хватает, но непонятно чего. Чем дольше, тем сложнее с этим справляться. Многие братья начали пить алкоголь, другие убивали себя. Один сказал, что это чувство ослабело, когда он стал слушать музыку — его этому научил сталкер. Мне это не помогает. — Поэтому ты попросил читать тебе? — догадался полковник. — Мне нужно было найти что-то, что поможет. Тогда — особенно сильно. Мне было… тяжело, — говоря это, Бродяга отвёл взгляд. Сердце Дегтярёва непривычно ёкнуло. Бродяга ещё ни разу не делился тем, что происходило у него внутри. Он не знал, как правильно поступить, потому какое-то время неловко помялся, но всё-таки положил на обтянутое серой футболкой плечо ладонь и чуть сжал пальцы. И тут Бродяга снова сделал то, чего раньше никогда не делал — он вздрогнул. Дегтярёв мгновенно отпустил его, на всякий случай выставляя руки в примирительном жесте. — Понял, извини, больше так не делаю. Бродяга выглядел потерянным. — Нет… Всё… В порядке. Непривычно. — От прикосновения? Как ты умудрился избегать их всё это время? — с сомнением протянул Дегтярёв. — Ну допустим, в Зоне мало поводов ходить в футболке, ну а когда медик раны обрабатывает? — Ещё не было случая, когда я не мог справиться без медика. — Потому что другим его помощь нужнее? — полковник скептически поднял бровь. — Да, — кивнул Бродяга, не уловив сарказма. — Тяжёлый случай… — вздохнул Дегтярёв, потирая лоб, а затем поднялся на ноги. — Ладно, вставай. Тот с готовностью подчинился. — Если вы все такие отмороженные, то я не удивляюсь, почему вам тяжело, — начал полковник менторским тоном. — Телесный контакт важен людям. Он важен и в команде — так устанавливаются эмоциональные связи. Спарринги, командное выполнение упражнений, да хоть армрестлинг — ты просто лучше чувствуешь напарника, когда мозг понимает, что он не просто бегающая броня с автоматом, а такой же человек — из плоти и крови, уязвимый, способный ошибиться. Понял? Бродяга кивнул. — И вот ещё что, это особый навык, он критически важен. Ты должен всегда про него помнить и своевременно применять. Приготовься, сейчас будем отрабатывать. — Полковник мог буквально пронаблюдать, как напружинивается сильное тело, чуть напряг губы, стараясь сдержать улыбку, и медленно развёл руки в стороны. — Объятья, Бродяга, просто объятия. Давай, боец, выполнять. В эту секунду тот выглядел настолько обескураженно, что у Дегтярёва невольно вырвался смешок. Он обнял замершего Бродягу и мягко похлопал по спине. — Всё нормально, расслабься. Никаких подвохов, никакой опасности. Просто что-то, чему ты заново научишь своих людей, и я гарантирую, что этой вашей пустоте придётся сильно потесниться. Прошло ещё какое-то время, прежде чем Бродяга пошевелился. Дегтярёв уже было подумал, что его шутка не задалась и пора заканчивать, когда чужие руки осторожно легли ему на спину и на своём плече он ощутил прерывистый выдох. Полковник не был самым тактильным человеком на свете, но даже его пробрала тоска, когда он представил, что за три года ни разу не почувствовал бы человеческого тепла. Он просто обнял Бродягу крепче, не найдя походящих слов. Дыхание согревало кожу, широкая спина вздымалась под руками. И хоть они не стояли вплотную, тепло чужого тела достигало его. Дегтярёв вдруг ощутил почти позабытый жар в лице, а фланель неприятно прилипла к лопаткам. Чуть резче, чем следовало, он отступил назад. — На первый раз неплохо, но приём сложный, его надо оттачивать. Машинально он хотел было похлопать Бродягу по плечу, но тот выглядел, казалось, ещё более ошеломлённым, чем пару минут назад. Полковник остановил себя и поднятую руку вместо этого поднёс ко рту, изображая зевок. — Ну, пора и честь знать. Засиделись мы сегодня, — почёркнуто беззаботно заключил он и поспешил в казармы. Этой ночью он не мог выкинуть из головы сильные руки, держащие его бережно, словно хрусталь, и короткие волосы, покалывающие щёку, и подрагивающее дыхание на коже. И чем сильнее боролся он с этими образами, тем ощутимее нарастал дискомфорт в штанах. Дегтярёв скривился от досады на себя: как подросток, честное слово! В памяти некстати всплыл Денис Вернадский. — Не спится, Дёготь? — В лицо ударил луч света, едва он оказался на улице. Медляк и Телеграф обходили периметр. Вероятно, это был единственный раз, когда полковник был не рад встретить своих людей. — Телеграф, дай сигарету? — Он твёрдо решил найти плюсы в сложившейся ситуации. — Ты ж бросил, — удивился тот, но протянул пачку. — Как бросил, так и поднял, — сварливо отозвался полковник и закурил. — Разве ты сегодня в карауле? — спросил он у Медляка после пары затяжек, когда в голове распогодилось. — Бизон спину надсадил, когда тягал железяки в подвале, — сонно отозвался техник. — Телеграф, почему не взял кого-то из бродягиных? Этот же с утра до вечера в проводах. — Слушай, Дёготь, ты мужик — во, — начал сталкер издалека. — Гвозди бы делать и всё такое. Ну ты тоже пойми нас правильно: идти ночью в караул с моно… — Он получил тычок от Медляка и спохватился: — с бывшими монолитовцами… — Не понимаю, — мрачно ответил Дегтярёв и крепко затянулся. — Они жуткие, — закончил мысль товарища Медляк. — Ночью так особенно. — И что с ними ночью? — Да чёрт их разберёт! Совсем в себе замыкаются, слова не вытащишь. И смотрят так… — Он беспомощно взглянул на Телеграфа. — Тоска съедает, — припечатал тот. — И жуть берёт. — Так что, это, мы понимаем, что вы с Бродягой прошли вместе многое, что друзья теперь. Мы с мужиками это уважаем, правда. Но можно ночью мы как-нибудь сами? Дегтярёв вздохнул, глядя на подчинённых, и выбросил окурок в темноту. — Сейчас оденусь и вернусь. А ты, Медляк, дуешь спать. Ты нам нужен завтра свежий и бодрый, чтобы ни себя, ни нас не поджарил. Проснулся он ближе к полудню. Бродяга вёл себя как обычно, да и с чего бы ему вести себя иначе, ведь это не он до рассвета мерил шагами территорию комплекса, болтал с Телеграфом и смолил одну за одной, чтобы не оставаться в своих мыслях. «Пора с этим заканчивать», — решил полковник. У «Корпуса» есть дела поважнее: впереди переход в Припять, где им предстоит ровно такая же возня по обустройству базы. Об этом нужно было поставить в известность Бродягу. За обедом, а лучше за ужином. Но, чем ближе подходило время, тем тяжелее становилось сказать это вслух, перед всеми, обозначая этим конечность решения. Не получалось это сделать и один на один. Обычно они работали вместе, но сегодня он держался своих. Работа как-то сама собой валилась из рук, когда Бродяга был рядом, а мысли сбивались с деловой колеи. Вечером он поймал себя на том, что идёт в ту самую комнату, где все эти дни читал — свет там был ярче всего. Он остановился, развернулся на каблуках и с мрачным видом пошагал в казармы, убеждая себя, что ничего хорошего эти ночные чтения не сделают. Отбой на базе был рано, непривычно рано для Дегтярёва, поэтому спальные места были уже заняты. Кроме места Бродяги. Полковник тряхнул головой, прогоняя назойливые мысли. Спал он сегодня мало, потому рассчитывал, что долго крутиться на кровати не придëтся. Лето, небольшая донская станица. Он снова гостил у бабушки. Вокруг сочные луга, дурманящие ароматом разнотравья. Он сидел на лавочке под соседкой яблоней, спасаясь от палящего солнца. Пальцы старательно вплетали стебли полевых цветов в венок. — Сашка! — позвал его кто-то. Он поднял взгляд и увидел белую семёрку. Лицо вспыхнуло. Он твёрдо пообещал себе, что сегодня наконец-то позовёт Дениса на рыбалку. Саша ждал, но из-за машины никто не выходил, тогда он собрал в кулак всю решимость и пошёл к ней сам. Огибая капот, он ожидал увидеть вихрастую чёрную макушку и загорелые широкие плечи. Дениса там не было. Вместо него на земле сидел Бродяга в броне с замкнутым циклом жизнеобеспечения, а перед ним лежала раскрытая книга. Тогда Саша понял, что нет вокруг соседских домов и белой семёрки тоже нет. Есть только пыльный бетонный пол, растянувшийся на километры во все стороны. Саша заглянул через забрало в серое исхудавшее лицо и содрогнулся. Не было на нём карих глаз, только слепые бельма, смотрящие в ничто. Скорбь и вселенская тоска, охватившие его, заставили Сашу в ужасе отшатнуться. И тогда налетел ветер, перелистывая страницы книги, каждая из которых была совершенно пуста. Книга громко захлопнулась, и Дегтярёва вытолкнуло из сна. Он потёр лицо, сгоняя остатки наваждения, посмотрел на часы. Едва перевалило за полночь, прошло всего три часа. В груди холодно тянуло смутной тревогой. Полковник сел и осмотрелся. Место Бродяги всё ещё пустовало. Сигареты Телеграфа так и лежали в кармане штанов. Дегтярёв шёл на улицу, но совершенно не был удивлён, когда обнаружил себя в «читальне» и там же — Бродягу. Тот сидел, как и обычно, склонив голову и закрыв глаза, а рядом с ним лежал раскрытый томик Стругацких. — Что такого происходит с бывшими монолитовцами ночью? Бродяга никогда не задавал лишних вопросов. С присущей ему невозмутимостью он посмотрел на Дегтярёва и ответил: — Ночью становится меньше окружающего шума, цветов и света — всего того, что даёт свободная жизнь. Тогда пустота нарастает. И иногда братьям кажется, что рассвет больше не придёт. Поэтому они стараются ложиться спать до темноты. — Почему ты тогда не спишь? — Я учусь противостоять. Дегтярёв подошёл ближе и заглянул в книгу. Буквально пара страниц от того места, где он вчера остановился. — У тебя сложности с чтением? — уточнил он недоверчиво, потому что много раз при нём Бродяга использовал ПДА. — Не с чтением. С воспроизведением. Дегтярёв поднял брови. — Пытаюсь увидеть, как тебя сейчас. — Воображение! — осенило его. — У вас ослабло воображение — вот откуда ваша пустота. То есть у тебя лучше получается воображать, когда ты слушаешь? — Мне не нужно прерываться, да. — Значит, будем читать. Он отложил книгу и посмотрел на Бродягу. — Ну как? Сегодняшний сеанс воображения прошёл успешно? Тот кивнул. Дегтярёв бросил взгляд на часы и вздохнул. — Хорошо, потому что утром нам обоим придётся что-то вообразить, чтобы не свалиться где-нибудь в кусты с недосыпа. Он встал, Бродяга следом. Что-то пошло не так, когда перед ним раскрылись руки в приглашающем жесте. Сон сняло как рукой. «Нет, нет, плохая идея, нет!» — суматошно крутилось в голове. Но он шагнул навстречу. Как и вчера, его обняли бережно, почти трепетно. И это сбивало с толку. Так его ещё никто не обнимал. Дегтярёв позволил себе прикрыть глаза, плотнее прильнуть щекой к виску. Ещё полшага вперёд, чтобы быть ближе, коснуться животом и бёдрами. Его поглотил этот момент. Так он сам не обнимал давно. Поддаваясь порыву, кончиками пальцев чуть погладил спину. Бродяга вздрогнул, но теперь Дегтярёв не отступился. Это были просто мурашки, сейчас он словно мог чувствовать их на чужом теле. Или только догадываться, вслушиваясь в учащённое дыхание. Его футболку несмело прихватили, и он просто кивнул. Тогда Бродяга обнял его так крепко, что на миг у полковника спëрло дыхание. Он крякнул от неожиданности и снова осторожно погладил по напряжённой до дрожи спине. Ему казалось, что сердце Бродяги билось так сильно, что каждый новый удар отдавался у него в рёбрах. Хотя, возможно, то было его собственное. На следующий день Дегтярёв понял, что окончательно перестал что-либо понимать. Воспоминания о ночи тягостно и сладко тянули в груди. Он не узнавал себя. Разве не он почти восемь лет назад отказался от идеи быть с кем-то? Это не было сложным решением, тогда он просто устал. Его отношения с женщинами показали лишь то, что у него нет к ним влечения, а опыт с мужчинами, хоть будоражил тело и душу, не заканчивался ничем хорошим. Он любил свою страну, любил свою работу и не хотел бросать всё ради призрачной веры в свободную жизнь где-то там. Но осуждать и отговаривать тех, кто хотел, он не мог. Просто без него. Жить без этого всего оказалось несложно. А может, только казалось несложным, потому что он забыл. Вот тогда он понял, что и сам-то не сильно отличался от бывших монолитовцев. Дегтярёв упрямо курил и работал, работал и курил, сопровождаемый недоумёнными взглядами своих бойцов, но пьянящее чувство расцветало каждый раз заново, стоило ему увидеть Бродягу. Тот же, как обычно, был сосредоточен на деле и отрешён от мира. Это досаждало, но усмиряло. Даже за обедом он вёл себя так обыденно, что Дегтярёв усомнился, не было ли всё просто сном. И тогда в носу услужливо разлился запах. Запах, который запечатлелся в мозгу, когда носом он коснулся шеи Бродяги. Он служил подтверждением, насколько реальным было всё то, что происходило с ними. Под большим пальцем оставалось всё меньше непрочитанных страниц. Этот факт вызывал у Дегтярёва подспудную тоску. Перелистывая их или делая глоток воды, он неизменно смотрел на Бродягу. Тот сидел на прежнем месте, на деревянной паллете, вполоборота к нему. Полковник отложил книгу и потянулся к ёжику светлых волос. — Не открывай, — предупредил он тихо, дотрагиваясь до них пальцами. Бродяга не спрашивал, просто повиновался. Дегтярёв придвинулся ближе, поглаживая голову, едва касаясь её. На припылëнной коже проступили мурашки. И, когда рука спустилась к затылку и шее, можно было заметить, как поднимаются почти бесцветные волосы на предплечьях. — Повернись спиной. Ладони чертили прямые линии, пальцы рисовали замысловатые узоры, они давили или едва касались короткими ногтями — Дегтярёв делал это медленно, прислушиваясь к изменениям в дыхании и ловя мимолётные движения мышц. Время потеряло значение, это всё напоминало транс. И, когда полковник отдалился, в его руку впились цепкие пальцы. Он не удивился и не попытался освободиться. Вместо этого он просто обошёл Бродягу вокруг и сел напротив. Веки того подрагивали, на суровом, обычно неэмоциональном лице розовел румянец, ноздри трепетно раздувались, а на висках блестел пот. Дегтярёв и сам чувствовал жар несмотря на гуляющий всюду сквозняк. Прижимая руку к плечу Бродяги, он повëл ею ниже, тот поддался с настороженностью и отпустил его только тогда, когда обе руки полковника легли ему на ключицы. Касаясь одними пальцами, Дегтярёв огладил его плечи и спустился вниз до самых кистей, сжал запястья, погружаясь в чёткий частый пульс, а потом — обратно, к тяжело вздымающейся груди. Вниз, вдоль боков, и вверх — по прессу. Грудь была тёплой, под тканью проступали очертания заострившихся сосков, и сердце билось под самыми пальцами. Тускло сверкала гильза винтовки. Выше, к шее и подбородку, он обнял ладонями лицо — горячее. Бродяга гулко сглотнул, цепенея. Большие пальцы поднялись по линии скул, очертили уши, розовые и подсвеченные лампой позади. Остальные — обхватывали затылок, держали надёжно, но аккуратно. Дегтярёв приблизился, приник лбом к влажному лбу. Про то, что снилось полковнику в эту ночь, он не рассказал бы и под дулом автомата. А утром за завтраком он поймал на себе взгляд Бродяги и широко улыбнулся ему, чувствуя жар в лице. День пролетел быстро, и было понятно, что основные работы подходили к концу. Дикий остров мог держать оборону, а жилой отсек был безопасен и функционален. Дегтярёв перелистнул последнюю страницу с тоской и предвкушением. Бродяга молча ждал. — Открой глаза, — попросил полковник, садясь напротив, и взял его за руки. Бродяга посмотрел на него пару мгновений выжидающие, а потом с едва различимым на его лице удивлением опустил взгляд ниже. Полковник держал его ладони над своим сердцем. Несложно было догадаться, Дегтярëв без труда бы поверил, что этот оглушительный грохот слышал сегодня в Убежище каждый. Майка предательски липла к спине. Он прикрыл глаза, позволяя всему своему вниманию собраться под кончиками чужих пальцев, неумело поглаживающих и будто бы ищущих, где удары сердца будут чувствоваться лучше всего. Движения Бродяги повторяли его собственные с прошлого дня. Шершавые ладони спустились к его запястьям. Было приятно для разнообразия ощутить, как мурашки шевелят волосы не только от дурного предчувствия. А руки уже поднялись обратно к груди, спустились по бокам и спине, перешли к животу, а потом и к шее. Это было первым местом, где Бродяга отклонился от намеченной дороги. Большие пальцы легли в ямочки перед крупными шейными мышцами, туда, где бьются сонные артерии. Короткий удар ножом — и больше нет человека. Полковник проглотил сухой ком, вставший в горле. В любой другой ситуации он был бы в опасности, но сейчас он заставил инстинкты замолчать. А руки на лице заставили о них и вовсе забыть. Пальцы, перебирающие волосы. Ладони, оглаживающие щёки. Дыхание, опаляющее губы. Лоб, касающийся лба. Дегтярёв потянулся, провёл руками вдоль спины Бродяги, задирая футболку почти случайно. Он мог ощутить неровности шрамов, бугорки позвонков, упругость мышц. И дрожь, пробирающую могучее тело. Он обнял, привлекая к себе с настойчивостью, пока не почувствовал тепло совсем близко. Кивнул ободряюще. И в тот момент, когда Бродяге пришлось опуститься на его бёдра, он коснулся губами его переносицы. Бродяга замер и, кажется, даже перестал дышать. А губы Дегтярёва спустились к подбородку. Тело в руках напряглось взведённой пружиной. И тогда он прильнул к губам. Эта секунда замерла в пространстве, как замирает воздух перед рязрядкой аномалии. После могло произойти что угодно, но сейчас на сетчатке выжигался взгляд карих глаз полный смятения. Дегтярёв вновь опустил веки, отдаваясь на волю Зоны. Если электра испепелит его, то только потому что он сам подошёл слишком близко. Но вспышки не случилось. На сомкнутый губах остался невидимый след короткого поцелуя. Дегтярёв прижался щекой к щеке Бродяги. — Зачем? — прошелестел тот едва слышно. — Пусть твоя пустота подавится этим, — шепнул полковник в горячее алое ухо. Он даже не замечал, как тяжело его ногам. Весь его мир был растворён в запахе и тепле. — Ты уходишь? — Так нужно. Я тоже дал обещание своим людям. Пальцы ожесточённо стиснули майку. — Останься. — Я вернусь. И ты придёшь в гости. Ещё много-много раз. А это я не заберу, оно останется с тобой. — Я… — Ты справляешься. Ты ведëшь своих. Ты сможешь им помочь. Бродяга отстранился, но только для того, чтобы коснуться его переносицы, подбородка и, наконец… Дегтярёв нежно прихватил его нижнюю губу и всем своим существом впитал вырвавшийся вздох и прокатившуюся дрожь. Густая тёмная волна затопила сознание. Растворяясь в ней, он хотел сжимать в руках, и беспорядочно гладить, и жадно целовать оказавшиеся такими мягкими губы, он хотел ощутить, забрать, поглотить, никогда не отпускать... Он выдохнул эту волну и сожалением оторвался от Бродяги. Его провожал такой манящий затуманенный взор. Ни один из них не был к этому готов. Ему доверились, он не мог навредить. Он провёл языком по губе, ловя ускользающее ощущение. Донские васильки и летнее небо сияли в светлых карих глазах самоцветами. А дикие маки оттеняли и рдеющее лицо, прилипая лепестками к потной коже, и губы, приоткрытые в протяжном стоне. Впервые Дегтярёв не хотел просыпаться, до последнего хватаясь за ускользающие видения. Прощаясь утром с «Корпусом», Бродяга крепко обнял полковника, вызвав удивлённые взгляды с обеих сторон. Дегтярёв отметил это с усмешкой, но совершенно забыл обо всём, услышав у самого уха: «Я буду ждать». Покидая Дикий остров, полковник совершенно искренне готов был идти в Малую Зону, нарвать маков с сонного поля и сделать из них самый красивый венок.