Our "never" night.

Мерлин устал. Так невероятно сильно устал. До скрежета зубов, до боли в скулах, до звездочек в глазах от большого количества потираний, до выпадающих ресниц. Очередной день, не предвещающий ничего, вроде бы, плохо. Самый обычный день, самое обычное утро, самое обычное ворчание Гаюса за дверью комнаты. Все абсолютно обычное. Все, кроме самого Мерлина. И нет, дело даже не в его магии или удивительной способности из просточка-слуги превращаться в великого философа. Ни одна из этих способностей, к слову, не могла никак исправить положение. Мерлина влюбился. Так безнадежно, так наивно, что раздражал сам себя. Лежа в кровати, он думал только о своих чувствах, том томлении, что преследует его вот уже больше года. И Мерлин надеялся разлюбить, более того, прикладывал все усилия, как магические, как, например, отвороты, так и совершенно обычные, как попытки вызвать ненависть к предмету обожаний. В итоге все это привело к еще большей любви, всепоглощающей, сжимающей сердце, заставляющей мечтать, метаться по кровати ночью в грязной, одинокой истоме, причиной которой была, увы, рука. И Мерлину не нравилась эта слабость. Не нравилось спустя столько лет, предательств и боли оставаться таким же эмпатичным. Но если зрить в корень проблемы, то все становится очевидно. Все ранее пережитое было лишь ради этой самой любви. Ради этих серо-голубых глаз, что, кажется, просто покрылись ледянной коркой, стараясь скрыть ту нежность, ту ласку и ту доброту, которые были только у их обладателя. Ради сильных рук, что иногда давали подзатыльник, но в часы беды и опасности спасали, сгребали в охапку и уносили куда подальше, лишь бы не потерять, казалось, такого бесполезного слугу. Ради пшеничных волос, пахнущих листами бумаги, лесом и травой. Эта впитавшая в себя весь солнечный свет макушка чаще покоилась именно на земле из-за частых походов. Ради тёплого, даже горячего в любое время года тела. Мерлин, к слову, заметил это почти сразу, когда, раздевая предмет своего обожания глубокой зимней ночью, мягко прошелся пальцами по рёбрам и груди. Маленькое прикосновение, как порхающая бабочка, вызвало нечто такое тёплое, что тут же разлилось по еще тогдашним скулам. А когда казалось, что дальше уже некуда, сверху слышался раздраженный цок. Прямо над ухом, слишком близко. Первое время Мерлин даже чаще тупил, чтобы слышать эти возмущения, потом низкий от нежелания будить еще кого-то в замке голос, переходящий в шипящий шепот. Он, словно шевелющий листья ветер, проникал под одежду, будто бы исследуя все худое тело, гладил его, лечил душу, заставлял растечься теплой лужицей и забиться пальцы в конвульсиях. А в основном Артур был обычным придурком, пустоголовым ослом, ушастой задницей, ослиной обыкновенной, идиотом. Да. И взгляд его такой же дебильный, настолько, что Мерлину часто было просто-напросто неудобно. Артур смотрел пристально, по-доброму, но острые ледяные ножи направлял метко в сердце, резал его, будто бы насмехаясь, показывая, какое он недоступное удовольствие, какая привилегия, и в такие дни Мерлину хотелось его задушить. Задушить так, чтобы глаза закатились, чтобы сильная грудь стала вздыматься сильнее и быстрее, чтобы обсохшие губы тут же задрожали, выпуская горячий пар. Тогда бы Мерлин не струсил. Он лизнул бы, проходясь одним лишь только кончиком языка, зализывая ранки и сухость, потом скользнул бы дальше, сплетаясь, купаясь в жаре, желании, которое так и не удастся удовлетворить, в нежности, хрупкости, которую так хотелось бы почувствовать хотя бы раз в жизни. Мерлин ощущал на себе тепло разведённого костра, твердость плеча, мягкость губ. Пока не открыл глаза. Он снова лежит у себя, совсем немного приболевший, но все еще обязанный работать. Иногда юноша задумывается о том, а дал бы ему Артур (на этом можно закончить вопрос) пару выходных, если бы узнал обо всем, что сделал для него маг? Хотя, исходя из логики, его бы просто выперли из Камелота, и это в лучшем случае, если у короля будет хорошее настроение. Мечты показать себя настоящим по-новой рушились, бились о камень закона и упрямства самого Артура. Нет, этот оселоподобный как минимум будет дуться, а это ни к чему. Мерлин откинулся на подушку, тихо покашливая. Он ощущал: еще пару дней и температура точно повысится до ненужного в его положении максимума. И как не вовремя на том конце их с Гаюсом каморки послышались знакомые наглые нотки громкого баса. - Где Мерлин? - Артур, явно непонимающий, куда пропал его слуга, не зашел полностью, оставаясь в дверном проёме. - Болеет сир, - констатировал старик, перекладывая баночки с разного цвета микстурами и жидкостями на столе. - Оу... в таком случае, передай, что, - голос короля стал громче, словно бы стараясь докричаться, - доспехи и конюшни не ждут. Стоило двери закрыться, Мерлин, недавно напряженно слушающий и в глубине надеющийся, что Артур заглянет к нему хотя бы на секунду, просто чтобы проверить, безнадежно рухнул носом в подушку, разочарованно рыча. Конечно, этому даже не интересно как моральное, так и физическое состояние друга, а Мерлин уже стал сомневаться, что Артур умеет дружить. Но долг есть долг, работа есть работа, пустоголовый есть пустоголовый (чтоб его черты на том свете во все щели). Послав еще пару проклятий вслед уже испарившемуся королю, Мерлин с чистым сердцем и счастливой душой поплелся к покоям своей любви, ненависти, света очей и огня чресел. *** В них он, кстати, ввалился. И еще тяжелее, чем обычно. Бледный, уставший, шмыгающий носом юный маг мечтал только об этой большой, красивой постели, на которой каждую ночь спит его король. И нет, это не детские фантазии, а вполне реальное желание спать в комфорте. Завидев слугу, что споткнулся о свои же ноги в два раза больше обычного, Артур поднял одну бровь, откладывая книгу. Такое безразличие возмутило Мерлина. Он тут же поднялся с пола, явно назло своему господину, поправил одежду и пару раз чихнул. Артур тут же закатил глаза, и Мерлин, честное слово, захотел проверить теорию о том, что если дать подзатыльник, взгляд искривится навсегда. - Седлай лошадей. - Куда... - Недовольно простонал маг, уже не думая о последствиях. Да хоть казнят, лучше, на том свете отдохнет. - Я хочу гулять. Король, не желая слушать отказов, махнул рукой на своего непутёвого слугу и удалился. *** Гулять пришлось, но немного не так, как Мерлин ожидал. Сначала Артур, такой весь из себя злой и недовольный, вёл свою лошадь быстро, будто бы испытывая на прочность юношу, который, не слушая всех этих бабских причитаний по поводу растрат Гвейна в таверне, закрывал глаза, но тут же просыпался, стоило понять, что он медленно слезает со своего верного скакуна. Этот самый скакун, к слову, даже не сопротивлялся, и, привыкший к заботе Мерлина, теперь сам шёл, стараясь уменьшить тряску для своего наездника, пускай и отставая. Все это время Мерлин в свою очередь старался осознать собственную ценность. Интересно, Артур издевается, шутит или действительно ничего его не замечает? Но такого не может быть, ведь этот мужчина был вообще одним из самых эмпатичных людей в окружении мага. Гвейн интересует его больше? Нет, ну это вообще прям глупая глупость, обрамленная дурацкой дуростью. Обида и ревность медленно, но верно расплывались в болящем от безнадежной любви сердце, заставляя ненавидеть чуть ли не весь мир, и в первую очередь себя. За все. За то, что влюбился, за то, что вёлся на слова о дружбе, за то, что сейчас, стоя на поляне, заглядывался на сильные плечи, на которые бы с радостью лёг и уснул вечным сном. Внезапно Артур остановился. Палящее летнее солнце медленно близилось к горизонту, пока не позволяя небу темнеть, но забирая зной и мучавшую весь Камелот жару, оставляя тёплый ветерок. Уже скоро закат... Значит, они ехали долго. Мерлин слез с лошади, а потом непонимающе взглянул на короля. - Артур? Тот обернулся. Такой красивый, утонченный, мешающий в себе аристократичную тонкость и грубую острость, он выглядел как греческий бог. Артур словно бы смешался с этим маленьким, зелёным островком среди глубокой чащи леса, стал чем-то таким обычным и вместе с тем абсолютно необходимым и уместным. - Чего стоишь? Разбирай вещи. Нет, он неисправим. Так подумал Мерлин, но совсем скоро был готов пойти и повеситься прямо на ближайшей ветке. Артур, будто бы наплевав на собственные слова, сгрузил самые тяжелые вещи с несчастных лошадей и стал готовить место. Теперь Мерлин точно не понимает, что происходит, смотря на то, как сильные пальцы умело справляются с расставлением пары подушек и, о божечки, еды. В какой-то момент маг вообще почувствовал себя девушкой на свидании, нагнулся, чтобы помочь, но ему не дали, опередив любые действия. - Ты какой-то медленный сегодня, Мерлин, - буднично произнёс Артур, а потом присел. На покрывале стояли тарелки. На них немного неряшливо, неэстетично, небрежно, но так очаровательно и мило были разбросаны фрукты и сыр, словно бы подделка маленького ребенка для любимой мамы. Мерлин усмехнулся, стараясь усесться на своих пятках где-то на уголке покрывала, боясь, что мог все это неправильно истолковать. Сердце заходилось от одного лишь понимая, что Артур мог... Нет, не мог. Мерлин не хотел по новой разочаровываться, поэтому быстро подавил улыбку, встал, направляясь к лошадям. - Оставь их, они же напоены, - стояло Мерлину повернуться, Артур кинул ему виноградинку, которую парень успешно поймал. Открыв ладони, маг подумал, что его глаза слишком очевидно заискрились. Он прекрасно знал такие жесты Артура, более того, это стало их традицией, негласным предложением присоединиться, но было одно большое "но". Такое они проворачивали во время походов в окружении рыцарей. И пусть они близкие друзья, Артур же баран. Мерлин пару раз катнул фиолетовую бусинку, взглянул исподлобья на своего господина. Вроде взрослый мужчина, а сам дрожит, желая одного: лишь бы не шутка, лишь бы не шутка. На это Артур недовольно закатил глаза и махнул рукой, приглашая. Внутри все загорелось. Лежаший на простыне Артур, в своей белой лёгкой рубахе, приглашающий к себе. Предел мечтаний или только начало? Мерлин не знал. Он только послушно присел рядом, опираясь на локоть. Тонкие пальцы неловко играли у себя на коленке, а Мерлин смотрел пристально, изучая каждую эмоцию. - Да что с тобой? - Со мной? Ничего, сир, просто вы так никогда не делали. Мерлин хитро улыбнулся, сверкая глазками на Артура сверху вниз. Последний в свою очередь засмотрелся на то, как пухлые губы медленно расплываются в сладкой, пьянящей улыбке, как капельки моря в глазах напротив искрятся и бушуют в смятении. Артур видел все. Абсолютно. Краснеющие щеки, иногда надутые от злости щеки, недовольные взгляды, каждую росинку радости и разочарования. - Я просто предложил тебе поесть, Мерлин. Ты сидишь в этом своём чулане и чахнешь. Понятно, почему такой хиленький. Артур пожал плечами, про себя улыбаясь. Долгий, изучающий взгляд не остался незамеченным. Чужие щеки вспыхнули, загораясь так что, наверное, в Камелоте видно. Хитрые глазки тут же утратили всю болезненность, стали игривыми и смущенными, такими, какими их приятно видеть. - Я болен. - Бездельник ты, Мерлин. Мерлин рассмеялся, опуская голову, прикрываясь копной чёрных волос, а король подумал лишь о том, что этому чуду к лицу васильки. Тем временем сам маг метался. Конечно, внутри, но так бурно. Он хотел, так отчаянно хотел, чтобы все это было правдой, просто потому что знал, что так оно и есть. Артур никогда не заботился слишком сильно, но всегда был рядом, Артур никогда не был так близко, Артур никогда не показывал себя полностью, а сейчас Мерлин тупо задыхался, но хотел еще и еще. Он тянулся и знал, что его примут. Откуда? Не понятно. Но именно сейчас возникло стойкое ощущение своей необходимости, своей важности, такой большой, что стало стыдно за подобные мысли. Они смотрели и смотрели, улыбаясь, разглядывая лица, все прекрасно понимая. Они мужчины, взрослые мужчины, они не глупые, а ещё они повязаны, и Мерлин точно знал, что самой судьбой. Кто бы мог подумать, что это надо воспринимать буквально. Мерлин понимал, что смотреть недостаточно. Нужно трогать, целовать, обнимать, делать счастливым, быть искренним. Ему просто нужен был Артур. С каких пор они научились читать мысли не ясно, но король улыбнулся смущенно и нежно, а потом отвёл взгляд на небо, а-ля, как красиво, вот чему радуюсь. И Мерлину было красиво. Было, потому что узкие губы приподнялись, скулы смягчились, а нос, артуровский, любимый, немного округлился, выдавая все счастье. Глаза Артура белестели. Впрочем, как и сердце мага, который в ушах слышал и своё, и чужое сердцебиение, такое нужное, такое одинаковое у обоих, но в то же время абсолютно разное. Два разных мира, они, возможно, не были готовы принять друга друга, но друг без друга не могли. Солнце окрасило небо в красно-фиолетовый, будто бы стирая грань между "можно" и "хочу", делая чувства острее. Теперь они ощущались где-то внизу живота, такие волнующие не только душу. - Артур... - Голос охрип и стал тише в десятки раз, словно бы его обладатель боялся нарушить интимность в наступающей темноте. - М? - Он обернулся, облизывая губу. Так много хотелось сказать. Во-первых, простое "спасибо", потому что, кажется, Мерлин уже не болеет, во-вторых признаться во всей этой любви, которую просто необходимо разделить. Но они не могли. Даже если так сильно хотели, желали всем сердцем. Была Гвиневра. Были обязанности. И было абсолютное отсутствие совести у обоих, ибо в самом низу ноги сплелись, словно лоза, губы приоткрылись в очевидных мечтах, а глаза стали такими же тёмными, как сама ночь. Возможно, их ночь еще наступит. А пока они могут только любоваться друг другом, заботиться так, чтобы никто не заметил, обижаться, чтобы слышать немое извинение, мечтать и понимать, что оба никогда не смогут быть полноценно счастливы. Лежать здесь, в вечном закате и никогда ночи, переплетаясь лишь где-то незначительно, мечтая и шепча всякую чушь, и понимать, что есть только одно по-настоящему важное: их душих уже сплетены и этот тугой, опасный, но причиняющий мазохистское удовольствие узел никогда не будет развязан.