lust for life

Первое, что, конечно же, он видит, только раскрывая свои уставшие глаза — потолок. В своей жизни он повидал их несколько десятков и никогда не удивлялся перемене этого элемента. Этот элемент никогда не был чем-то постоянным, чем-то хорошо знакомым или по-родному теплым. Потолок в родном доме был идеальным: без соринки, без пылинки, без изъяна и вообще, он был натяжной. Довольно красивое дизайнерское решение, которое, действительно, было выбором нанятого дизайнера. Не то, что у отца, невероятно важного хирурга, была хоть секунда свободного времени заниматься бесполезными вещами вроде ремонта собственного дома. Дома, в котором он толком-то и не проводил время. По этой причине, вряд ли ему было даже интересно, как происходил весь процесс. Зачем волноваться о таких пустяках, когда можно просто пихнуть пачку денег определенным людям и дальше заниматься своими геройскими вещами. Так что, да, потолок, действительно, был замечательным. Как и весь интерьер родного дома. Глядеть в потолок было намного лучше, чем выходить из комнаты и плестись к обеденному столу в столовой, вид которой также был приятен. Но тольку не ему. Плевать в потолок было в десять крат комфортнее, чем слушать очередные достижения младшего брата, которого окидывают взглядами полными гордости и заваливают похвалами. Младший брат был, да и есть, взаправду, молодцом. Только как раз-таки это и было поводом лишний раз затронуть не амбициозную личность Джока. Кто, кроме потолка, воспринимал его амбиции Робин Гуда? Потолок, однако, был и проблемой, напоминая, о том, что вот это его уровень и никак выше потолка он не прыгнет. Да и не захотел бы в тот момент, если говорить откровенно. Проще описывая их отношения с потолком, то друг для друга они являлись ничем, но были вынуждены проводить бесчисленные часы вместе под гнетом разочарования со стороны всей семьи. Тем не менее, вскоре он понял, как соскучился по молчаливому потолку отчего дома. И догнал он эту мысль очень быстро, видя абсолютно безжизненный потолок тюремной камеры. Серый, неровный и каждую секунду напоминающий о всех провалах сразу. В какой-то мере взирать на такой потолок было логичнее, потому что это конкретно показало, к чему привело все его бесполезное существование. Стремясь стать криминальной легендой с добрыми намерениями, он получил то, что пожинал. Получил в подарок тот ужасный потолок, в который приходилось вглядываться от безысходности. В камере сидел он отнюдь не со святыми людьми, раз уж и он, и они оказались вместе в одно время в одном месте. Как выяснилось, один из сокамерников отбывал наказание за неумышленное убийство, а в этой тюрьме сажали всех как придется — место было крайне переполненное. Не сказать, что это особенно облегчило страдания собственно совершенной аферы. Несмотря на то, что он и так неразговорчивый, ему просто пришлось глядеть в потолок, чтобы лишний раз не давать поводов для конфликтов с такими людьми. Остальные в камере были такими же мошенниками. Хотя, ему хотелось думать, что он был чуточку лучше, что его оправдание чуточку больше, чем выгода, которую желали возыметь мужчины возраста его отца. Джоку казалось, что противный потолок охвачен мечтой отразить его лицо, однако, конечно, не мог этого сделать, ведь он был отвратно покрашен, весь в трещинах и в принципе кардинально отличался от того белого натяжного. Иногда ночью, когда исчерпывались идеи и способы извинений, которые он отчаянно писал в книженции для Джека, он смотрел в потолок и мечтал, что сделал все по-другому. Сценариев было много: Джок также грабил всех недостойных, кроме банка, и помог милому мальчику по имени Джек этими деньгами; Джок даже унизился перед отцом и наплел что-то про бизнес с другом, чтобы раздобыть деньги; да что Джок вообще не заходил в бар, не встречал Джека, не говорил с ним и не смотрел в его полные жизни глаза. Ночью было бесполезно пытаться что-то разглядеть, поэтому, выматывая себя, он, наконец, уходил в беспокойный, но сон. Ничего насчет сна с тех пор не поменялось. На короткий момент Джоку представилась возможность увидеть совершенно отличающийся потолок. Он неидеальный, такой же потрескавшийся в каких-то местах, вообще неровный, но он словно с ошеломительно успокаивающим подтоном. Да, скорее всего, так кажется из-за лампы. Да, это может быть все самовнушением. Миллион раз «да» на все предположения, но Джок почувствовал себя таким счастливым, каким, возможно, никогда не был. Этот потолок не задавал вопросов, не давал ответов, не отзеркаливал лицо, мысленно не приводил ко всем моментам жизненных провалов. Потолка в спальне Джека хотелось дотронуться рукой, прощупать кончиками пальцев и запечатлеть это в памяти на долгие времена. В него не хотелось вглядываться дольше пары секунд, потому что хотелось рассматривать Джека. Джек куда интереснее любого элемента, держащего конструкцию под названием «дом» в полном порядке. Джек — завидный пейзаж, разглядывать который было привилегией. Джек, такой молодой, но уже не с энергией, а с пониманием бытия в глазах, не утратил своего очарования. От мальчика, которого он встретил 5 лет назад не осталось ничего, но как будто бы осталось все. Джек не был «потрошителем», каким его назвали, — это была игра. Джеку не нравилось все, что жизнь вынуждала его совершать. Ничто из этого не являлось личностью Джека. А вот мечты того мальчика, тот взгляд, да даже та прическа — да. Джок в изумлении смотрел на него и озадачивался тем, какой же путь тому пришлось пройти до такой версии себя. Удивлялся и влюблялся во все версии, во все возможности спасения Джека и во все перспективы чего-то совместного. Но Джок знал, что рано или поздно все хорошее заканчивается, поэтому, вопреки всему, не удивился, когда снова повстречал больничный потолок. Так уж сложилось, что с ним знаком он был с детства: отец и его карьера этому поспособствовали. Однако в таких обстоятельствах потолок приобрел новый вид — гнетущий и жалобный. Абсолютно не тот вид потолка, которому порадовался бы человек, кем бы он ни был. Джок знал, что бабушка Джека ни капельки не заслуживала оказаться в комнате с таким потолком, давящим и на нее. Он оставался с ней и хотел хоть раз за свою не такую длинную жизнь быть чем-то полезным. Особенно ей — той, что, к сожалению или к счастью, стала роднее и ближе собственной матери, отца или брата, что ни разу за все года не соизволили связаться с ним хоть как-то. Бабушка Джека — прекрасная женщина, пережившая ужасное горе в виде потери сына и невестки, тяжелых лет воспитания их ребенка в неблагополучной ситуации. И все равно, она вырастила Джека в отличного паренька, который заботится о всем, что движется. Эта милая бабуля сохраняет в себе стержень воина и Джок никогда не хочет видеть, как он разрушается. Как разрушается посторонний человек, который впервые коснулся его с любовью и принятием. Она, взрослая и опытная, просто не могла не прочитать в глазах Джока отчаяние и нужду в любви. Впервые Джок проклинал потолок и отворачивался от него набок на диване, предпочитая лицезреть пол. Пол был неким якорем и общением держать все на месте, на уровне. Пол, в отличие, от потолка не давил, а наоборот, казался просторным и дышащим. Потолок же  был ужасающим напоминанием того, что Джок мог не справиться, мог не успеть помочь, мог быть некомпетентным или неспособным. В такие моменты он прокручивал в голове лишь одну мысль: «Где же Джек?». Где был Джек все его бессонные ночи возле койки бабушки? Где был Джек после того, как буквально выгнал его из дома с приятным потолком, обозвав их зарождающиеся отношения пустым местом? Где был Джек, когда беззвучные слезы текли по его лицу? — Джок, — слышится расслабленный тон голоса и адресат чувствует горячее дыхание где-то возле шеи. Дело в том, что Джек, как выяснилось, всегда был здесь. Всегда был там, где Джок хотел его увидеть, но не всегда имел смелость сказать это. Столько всего произошло после эпизода с больницей. И, к превеликому несчастью, это был не единственный эпизод с больницей в их истории. Примирение, кольцо для босса, день рождения Джека, открытие их центра, Той Тинг в больнице, игра босса… Если бы Джок когда-нибудь услышал от кого-то, что все это, действительно, произойдет, что во все это превратится его жизнь, то, возможно, он бы поверил. Но определенно не поверил бы в часть, что все это сформировало огромную любовь, в которой он сейчас живет. Не поверил бы, что он лежит на двуспальном матрасе, который они с Джеком давненько прикупили в их спальню. Не поверил бы, что может называть дом с приятным потолком своим, а в комнате Джека и то прописаться. Но ему приходится, потому что пальцы Джека, подбирающиеся к его лицу — реальные и никак не выдуманные. Джек теребит его за щеку, словно он какой-то озорной ребенок, похожий на тех, что бегают в их центре с утра до второй половины дня. После этого, видимо, Джек решает, что довольно ребячеств и прижимается носом к его шее, аккуратно потираясь им сверху вниз. Под одеялом он переплетает их ноги, таким образом пододвигаясь совсем впритык и, задумавшись о чем-то на момент, возобновляет активность — в этот раз начиная медленно осыпать свою цель в виде излюбленной шеи Джока легкими, вероятно, ничего не обязывающими или обещающими, поцелуями. — Джек, — он подает голос, довольно мыча перед этим, чем смешит своего жениха. Ах, да. Жениха. Джок ощущает то самое кольцо, что связывает его и Джека некими узами, что прочнее любых брошенных на ветер обещаний. Безумно думать о том, что мужчина, покрывающий его шею следами любви, каждый день любящий его всего и отдающийся ему без остатка — его жених. Эта мысль кружит голову, особенно после резкого перехода от размышлений про неодушевленные потолки к его замечательному партнеру, лежащему с ним в их общей постели. Именно по этой причине Джок дотрагивается до мужчины, чтобы тот оторвался от своего увлекательного занятия и мигом впивается в него поцелуем с неожиданно взявшимся жаром мучительной сладости и упорством доказать свою сердечную позицию с утра пораньше. Конечно, вскоре, эта попытка утихомиривается и его движения становятся спокойнее, биение сердца также успокаивается, в отличие от силы его любви и стремлением ей поделиться. Поцелуй, переросший в ленивый, вынуждает Джека частично уложиться сверху на человека, только что устроившего ему адреналиновую взбучку. Джок думает, что это поистине славно — ощущать вес притягательного Джека на себе, ощущать его свисающую челку, которая немного закрывает обзор в разы, когда глаза почему-то открываются для наблюдения желанной физиономии вплотную. Славным утро можно назвать, если Джек целует его и обдает своим несвежим дыханием, облапывает все его лицо, дергая за щеки и заставляя губы собираться бантиком, и сжимает его в объятиях, окутывая теплом как в эмоциональном, так и в физическом плане. Такое происходит практически всегда, так что Джок даже и не вздумал бы жаловаться на что-то. Естественно, подолгу кататься в объятиях не всегда удается, ведь, как бы смешно ему самому это не казалось, после всего произошедшего они теперь по-настоящему занятые люди. Открытие центра — это лишь пол беды, как говорится. Лицензирование и юридическая поддержка, ремонт и оснащение, техническое обеспечение, организация, учебные материалы и ресурсы, учет, комфорт и безопасность, развитие персонала, обратная связь и контроль качества, реклама и продвижение… И многие другие пункты выполнялись на протяжении долгого времени, прежде чем они привели образовательный центр в то, что было у них в планах. Однако и Рим не был построен за один день. Джок верит, что все усилия ни в коем случае не были напрасны. Мечта Джека создать такое место вдохновила и Джока, вселила надежду и в него. Также вселила в него любопытство и восхищение. Не то, чтобы Джок особо общался с детьми, но видеть, с какой легкостью и восхитительной улыбкой Джек это делает было чем-то вроде запредельной фантазии. Видеть любимого человека настолько счастливым было тем, что, наверное, выбило бы из колеи Джока, если бы он не начал потихоньку привыкать к очаровательности, принадлежащей Джеку. Он также любил детей, хоть и боялся их. Боялся сделать что-то не так, боялся обидеть, отбить желание к чему-то. Боялся оставить без внимания, боялся сделать то, что делали с ним всю жизнь — осуждали. Точно так же не один день ушел на то, чтобы понять корни этих страхов и начать работать с ними.  Это утро, действительно, славное, но он почему-то продолжает выпадать из реальности, погружаясь в размышления. На него это похоже, хоть окружающие и не сказали бы. Несмотря на это, рука Джека, ползущая по его собственному телу, возвращает его обратно с такой силой, словно он резко вынырнул из воды. Это не стремительное движение, но она достигла уровня пупка под тканью пижамной майки и решила устаканиться в этой зоне, поглаживая не сильно, совершенно не надавливая, — скользя, будто это какой-то лист или кисточка, обернутые вокруг его талии. Такое, подумаешь, привычное положение вызывало вполне однозначные чувства волнения в ни свет ни заря расчувствовавшимся Джоке. Скорее всего, Джек заметил перемену в лице и настроении жениха, так как в следующую секунду он, недавно оторвавшийся от чужих, подуставших от продолжительности истязания, губ, снова склонился, прижавшись лбом ко лбу Джока. — Просто твой вид, — не позаботившись о том, чтобы шептаться, Джек обычно произносит половину фразы. Ненадолго замолкнув, он, видимо, решает паузой расставить точки на «и» в понимании, о каком виде идет речь. Спустя два глубоких вдоха, он решает продолжить: — делает со мной такие вещи, — заканчивает он, вызывая внутренний смешок Джока. Лежать и выглядеть привлекательно для Джека это, вероятно, самая приятная простая вещь, которую Джок совершал в своей жизни, если он, взаправду, с ней справляется. Однако, пораскинув, что Джеку нет смысла придуриваться о таком, он лишь впечатывается в его губы обратно, резко приподнимаясь, тем самым имея преимущество над чуть удивленным Джеком, и быстро меняет позиции, теперь оказываясь сидящим сверху на мужчине своей мечты. Это несколько смешно, как некоторые вещи просто не меняются. Например, их дурацкая игра по захвату власти, которая, на самом деле, всего-навсего дает им обоим прощупать настроение момента и двигаться в правильном для пресловутого «настоящего» направлении. Впрочем, они оба довольно крепкие и любят некоторый элемент борьбы, устраивая из по-человечески одетого в простыню матраса непонятно что. Джек, привыкнув к новой пространственной ориентации, моментально стягивает с Джока майку, оставляя его сидеть на нем сверху в одних домашних шортах, а его ладонь тут же ударяется о талию истатуированного тела и смачно сжимает кожу до покраснения, в то время как последний терпеливо ожидает, когда Джек вдоволь насладится и успокоит свой пунктик о великолепии физической формы Джока. Теперь, когда Джок оказался полуобнаженным первее, уже обе ладони Джека тянутся, чтобы в который раз в своей нынче счастливой жизни очертить руками это горячее тело, что вытесняет все, кроме страсти, из палитры разнообразных эмоций и чувств. Ладони стремятся за широкую спину, устраиваясь на лопатках и блаженно продавливая их, заставляя обладателя чуть согнуться, все еще смирно сидя на бедрах Джека. Но Джок был бы не Джоком, если бы ему хватало терпения безучастно сидеть и принимать будоражащие ласки, так что, опираясь на плечи лежащего, ему не составляет особого труда склониться к губам, что ежедневно произносят тысячи разных слов. Слов, в том числе обращенных к нему. Слов, которыми Джек может заставить его считать себя самым удачливым человеком на всем белом свете. Слов, которыми Джек может поддержать его, вырывая из плена множества неуверенностей, касающихся всех сфер жизни. Существует большое количество вещей, которыми бы ему, возможно, стоило заняться прямо сейчас. Например, разобраться с документацией, ждущей его по приходу в офис. У него теперь есть даже офис, не без помощи близких друзей, с которыми они выбрались из той долговой ямы. Например, начать составлять меню к семейному ужину в предстоящий Новый год. Их с Джеком и его бабушкой пригласили родители Джока отпраздновать торжество вместе, в том самом доме с красивым натяжным потолком, стильным интерьером и шикарным обеденным столом, за которым он не сидел, казалось бы, уже тысячу лет, в столовой, обустройство которой выполнялось тем же неизвестным Джоку, но крайне искусным, дизайнером. Несмотря на то, что обиды не забылись, а страхи продолжают выплывать наружу, он посчитал это хорошим шансом проложить путь к восстановлению его семейных уз, параллельно знакомя родных по крови с семьей, которую он имел радость найти и выбрать. Недавно у Джока состоялся достаточно волнующий разговор с собственной матерью, когда он ни с того ни с сего выпалил, что они с Джеком помолвлены. Что-то внутри подтолкнуло его признаться в этом, словно это какой-то грех, который ему предстоит отмывать. Однако это совсем не так: в любой вселенной он повторил бы все то же самое и прошел бы через эти испытания снова, зная, что пришлось бы быть бесконечно одиноким, каким он был на протяжении всей этой истории. Если любой такой сценарий приведет его к тому, что он будет держать Джека в своих руках в их общем месте обитания, как делает это сейчас, то это того стоит. Мама, с которой у Джока еще более неоднозначные отношения, чем те, что связывали его с отцом, в тот момент замолчала на пару мгновений и, честно говоря, Джок был готов столкнуться с осуждением, даже был готов снова оборвать отношения с родней, если бы это потребовалось. К чему он не был готов, так это к тому, что услышит дрожащий голос матери, искренне поздравляющей его и просящей прощения за все, что она упустила: за все разы, когда ее не было рядом, чтобы поддержать и успокоить его или, чтобы порадоваться его успехам. Джок и сам остолбенел из-за таких откровений от человека, который никогда не решался вмешиваться в словесные нападки на Джока со стороны его отца. Сказать, что слышать извинения стало облегчением — ничего не сказать. В какой-то мере это означало долгожданное принятие и признание его существования, которого ему так не хватало в отчем доме. Однако гораздо приятнее было услышать, действительно, искренние поздравления с помолвкой. И правда, есть столько вещей, которые нужно сделать, столько мыслей, проносящихся в голове, но Джок решает остановить этот марафон, по крайней мере на эту секунду, когда Джек смотрит на него горящим взглядом. Тем самым полным жизни взглядом, что зацепил что-то в его душе несколько лет назад. Джок не может выдержать такого искушения, поэтому, только что измываясь над ртом своего жениха самым безобразным образом, он, наконец, отрывается, но лишь для того, чтобы стянуть одежду и с него, предоставляя роскошь наслаждаться скольжением кожи о кожу. Примостившись обратно к губам Джека, что он просто не может остановиться сминать, как и не может остановиться проталкивать свой язык все глубже в его рту, он обхватывает его голову по обеим сторонам, двигая ее в ритм своих извиваний. В следующий раз, когда он отстраняется из-за нехватки воздуха и ощущения удушья от продолжительности и интенсивности своего поцелуя, они оба дышат тяжело и Джок закрывает глаза, чтобы перевести дыхание, но ощущает пристальный взгляд лежащего Джека на себе. Снова распахнув глаза, он встречается с таким желанием и обожанием, исходящим от мужчины, который глядел на него словно на музейное изваяние, что на секунду даже опешил, не найдя достойного ответа, будь он словесным или языком тела. — Как ты хочешь? — без всякого стыда спрашивает Джек, убирая, все это время покоящуюся на талии Джока, руку только для того, чтобы ласково огладить его щеку, ведь они оба лучше, чем знают, к чему все идет. — А чего хочешь ты? — задает встречный вопрос Джок, немного веселясь над их содержательным диалогом. — Любить тебя, — моментально отвечает Джек, вероятно, уже некоторое время раздумывая над этим. Он снова перемещает свою большую ладонь, на этот раз остановившись на груди Джока, лаская каждую букву татуировки, означающей верность. — Тогда вперед, — обольстительно улыбаясь, поддразнивает Джок, в следующее мгновение оказавшись затянутым в более яростный поцелуй, морально дрожа от вожделения. И снова он в стартовой точке: лежит, отчетливо ощущая, как Джек вдавливается в него всем своим телом, пока не приподнимается, чтобы спуститься чуть ниже и впервые за утро приступить к издевкам над чем-то, кроме его опухших губ. Джек буквально припадает к его груди, полностью проигнорировав покрасневшую шею и острые ключицы, и утыкаясь, начинает лизать по кругу давно затвердевший темный сосок, выбивая придушенный стон Джока, а после проделывает с другим то же самое. Когда Джок привыкает к такой медленной и не совсем аккуратной, разводящей беспорядок на его груди, ласке, расслабляясь и обвивая руками спину Джека, тот резко оттягивает одну чувствительную бусину зубами, а вторую — соединенными большим и указательным пальцами, довольствуясь теперь уже болезненным звуком, который Джок от неожиданности не смог подавить. Удовлетворенный Джек спускается еще ниже губами, успевая проложить дорожку мокрых поцелуев по рельефному прессу, прямиком к домашним шортам, заставляя Джока расцепить замок из рук за спиной жениха, чтобы в следующую секунду переместить их на его затылок, пропуская пальцы через волосы. Джек по-излюбленному играется, поддевая зубами пояс, практически не скрывающих выступ, шорт, четко показывая намерение как можно скорее заставить Джока вздрагивать из-за физического ощущения воздуха всем своим телом. Зубами ему, конечно, не удается это сделать, поэтому, встав на колени по обе стороны мясистых бедер и приподнявшись, он помогает себе руками, предвкушающе стягивая домашнюю одежду с Джока, после кладя их недалеко от матраса. Наконец, сделав то, о чем он мечтал с самой первой секунды их невинного поцелуя, неудивительно переросшего в нечто большее, — раздел Джока полностью — он задерживает свой восхищенный взгляд на его обнаженном теле дольше обычного, прежде чем вернуться к не менее интересному занятию. Однако, только обхватив горячую и напряженную плоть своей большой ладонью, он слышит возражение сверху: — Свои тоже снимай, — словно отдает приказ, Джок приподнимается на локтях и смотрит выжидающе. — Как дерзко, — усмехается Джек, однако с легкостью повинуется, снимая последний предмет одежды и с себя. Его жениху не нужно просить его оголиться дважды. — Мне нравится, — одновременно с вышедшим из его уст одобрением, он надавливает на кончик члена Джока. Джок, в свою очередь, давно дыша глубоко и тяжело, решает перевести взор на потолок, чтобы ненадолго сбежать от дикого напряжения, какое Джек, словно массирующий его твердый член, двигая ловкими пальцами сверху вниз в медленном темпе, у него вызывает при лишь мимолетном взгляде на эту до невозможности сексуальную картину. В голове мысль о том, что Джек явно знает, как позаботиться о нем, выходит на таблоид красными буквами, когда он ощущает горячее дыхание вблизи своей плоти, а в следующий момент мягкий язык Джека рьяно очерчивает его головку, не забывая звучно пососать ее, после приступая к таким выкрутасам, будто хочет взаправду высосать душу из Джока, лежащего с открытым ртом, не издающего и писка, и боящегося сместить взгляд с потолка туда, откуда доносится хлюпанье. Джек упоенно сосет, не отвлекаясь на то, как его самого это сильно заводит, подстегивая и остро скручивая узел возбуждения, расцветающий где-то внизу, и подключает движения головой, пока его пальцы, скорее всего, болезненным образом впиваются в упругие ягодицы Джока, но он не может ничего с собой поделать. Джок, осознавая, что таким упорством Джек явно вымотает его и этот поворот событий не позволит воплотить весь желаемый процесс в реальность, все же опускает голову и встречается с раскрасневшимся лицом возлюбленного, чей рот насаживается все быстрее, а его выдохи становятся все сбивчивее. Кувыркаться в объятиях Джека безумно горячо, да так, что зачастую абсолютно не хватает воздуха и времени очухаться. Джек выглядит, ощущается под кончиками пальцев, слышится и на вкус как влажная мечта во плоти и всякий раз его касания заставляют грезить о большем, бредить о всем и сразу. Будь это Джок, грубо и грязно вбивающий в матрас Джека, молящийся о еще одном хриплом стоне с его стороны, прежде чем испытать экстаз и повалиться рядом, пока неразрывно следит за перекатами мышц бывшего таэквондиста. Будь это Джек, требующий объезживать его и скакать сверху на нем, держась за его плечи и неистово пожирая друг друга, до дрожи и усталости в ногах, после чего как ни в чем не бывало переворачивая Джока и складывая его чуть ли не пополам. Будь это рот или руки, будь это любое положение или поза, Джок не может вспомнить ни одного раза, когда не достигал умопомрачительного, просто головокружительного оргазма. Джоку кажется, что нет таких слов, которыми он бы мог описать тягу к этому человеку, желание этого человека везде: в своей жизни, в своем сердце и голове, в себе. Особенно теперь, когда они разобрались во всей путанице и четко осознали, кем друг другу являются. После этого откровения похоть и жажду было не остановить. — Подожди, — с большой неохотой, но Джок все же решает остановиться, прежде чем все закончится так же быстро, как и началось. — Джек, — Джок сжимает в кулаке копну волос на затылке возлюбленного и тянет вверх, вынуждая того отстраниться и поднять голову, параллельно поднимая глаза на уровень, который обеспечивает прямой зрительный контакт. Его глаза красные и слезящиеся, со лба скатываются капельки пота, а губы и вовсе неприлично блестят от размазанных слюней. — Я уже скоро, — поясняет Джок, будто бы его жених не распознает все его реакции тела, вплоть до сжатия бедер вокруг его головы. — Отлично, — лишь тихо отвечает Джек из-за усталости в челюсти, но, не скрывая намерений довести до конца начатое дело, возвращается обратно, словно даже недовольный, что его отвлекают. Джоку не остается ничего, кроме как поддаваться неге и принимать томление, больше похожее на пытку, когда он почувствовал, куда забрел язык Джека. Он ясно ощущает ласкание языком между ягодицами, на этот раз низко и беспомощно простонав, и пытается отодвинуться, но кулак Джека заключил его плоть в ловушку, не переставая двигаться так, что отпрянуть некуда. Джек вылизывает его, не теряя рвения и все еще не переставая стремительно надрачивать, от чего уже Джок  не может перестать коротко постанывать, сдерживая себя всеми силами. Он разрывается между тем, чтобы запечатлеть в памяти вид Джека между его ног и тем, чтобы зажмурить глаза и отчаянно шептать его имя. Джек, понимая, что осталось буквально пару мгновений до того, как его возлюбленный, наконец, испытает наслаждение лишь от его рук и рта, ускоряется, насколько ему позволяет собственное тело и жалеет, что не сможет увидеть лицо Джока в этот момент, так как погружен глубоковато в его задницу. Может быть, в таком случае, это не то, о чем все-таки стоит жалеть. Джок, раскрыв рот, без звука содрогается и весь сжимается, в том числе снова стесняя голову Джека своими накаченными бедрами. Он оказался на грани оргазма слишком резко, даже не успев вдоволь насладиться неожиданным порывом жениха. И все же теплая жидкость быстро скапливается в кулаке Джека, вытекая оттуда, где длинные пальцы чуть оттопырены. Джок закрывает глаза, пытаясь переварить, что только что произошло, когда понимает, что Джек, наконец, отстраняется от его нижней части, усаживаясь ближе к его торсу, но все еще удерживает кулак на месте. Джок находит в себе силы и разглядывает его волосы, что в совершенном беспорядке, его мокрый подбородок и ужасно красное лицо. Любовь переполняет его сердце при виде этого прекрасного человека. Самого доброго, самого щедрого, бескорыстного, любящего и искреннего человека, которого он когда-либо встречал в своей дурацкой жизни. Джек ничего не говорит, вероятно, тоже пытаясь прийти в себя от долгого использования всего, чего можно. Джок садится и накрывает его кулак своей ладонью, намекая, чтобы тот разжал его. — Джек, — Джок судорожно выдыхает его имя — оно словно тает на языке, и сам факт, что он способен произнести его, кажется истинным благословением. Джек. В его черепной коробке не существует ничего, кроме Джека и всепоглощающей любви к нему, моментами умиротворяющей и показывающей, что Джоку больше нечего бояться. Что буря прошла, в конце концов, не разнеся их по сторонам баррикады, а долгожданное солнце все же вышло, испепелив невзгоды и оставляя их руины где-то на заброшенном складе. Теперь есть только они, сплетающие две жизни воедино и по кирпичику выстраивающие свое благополучие, будто настоящая семья. Понимание этого стало бальзамом на душу. Моментами, однако, у Джока щемит сердце от немного отличающейся природы своих чувств: от того, как животно он одержим своим возлюбленным, который показал ему, что значит «любить» и «быть любимым».  По своей натуре, являясь довольно игривым, часто флиртующим и льстящим человеком, Джок никогда не воспринимал никого из потенциальных любовников серьезно, не испытывая сильной потребности в отношениях или интимности, а вся кокетливость в большинстве случаев подразумевалась как не более, чем необходимость и шаг к достижению или обретению чего-либо. Также, наворотив делов, о которых он нещадно жалеет, и являясь бывшим заключенным, он отчетливо осознает, что находится в неприглядном положении и партия из него, честно говоря, никудышная, да и такая игра не стоит свеч.  Тем не менее, Джок все же встретил безумца, откровенно любящего его и не стыдящегося показывать это всеми возможными способами, смело держа его покрытую татуировками руку в своей на публике и за закрытыми дверьми в окутанной лунным светом комнате, будто так и должно быть, словно это не что-то необычное или неловкое. Он повстречал чокнутого, что, ни секунды не размышляя, перед лицом смерти выбрал вместо последнего слова пылко целовать его, устраивая целое эротическое шоу бывшему начальнику и кучке богачей за экранами. Казалось бы, такой воспитанный человек как Джек не стал бы смущать или обременять знакомых вокруг своей любовью и ее выражениями, но это лишь на первый взгляд, так как этот импульсивный мужчина чхать хотел на окружение, явно демонстрируя привязанность и тягу даже в кругу их шайки-банды, когда, ластясь, сам краснеет, но при этом невозмутимо уводит Джока в более приватную обстановку.  В интимном плане Джок, тем более, вывозил чистым энтузиазмом и исследовательским духом. Никогда в своей жизни он не был возбужденным практически нон-стоп, после того как дорвался до запретного плода, а, с радостью готовый развлекаться при первой удобной возможности, Джек совершенно не помогал ситуации, ведь он и сам пребывал в похожем состоянии. Таким образом любая подколка Джока, исходящая из его обычного темперамента, перерастала в соблазнительный разговор, где каждая последующая фраза была как ход в игре на раздевание, а сверкающие взгляды только подогревали желание, чтобы одежда исчезала с их тел, как по волшебству. Может быть, это было и есть глупо с их стороны, но после воссоединения любовная мука достигла апогея, неустанно выливаясь в бессонные ночи экспериментов с телами друг друга. Просто дико смотреть на мужчину своей мечты, тщательно сравнивающего цены на бытовую химию в супермаркете, в то время как в памяти ещё свежо то, в каких местах побывали части его тела, и с каким усилием он доказывал свою принадлежность. Просто дико заводит.  — Иди сюда, — Джок осторожно чмокает истерзанные и раздутые губы своего жениха и в знакомой манере прижимается своим лбом к его, надеясь, что этот жест хорошо выражает благоговение и трепет, ощущаемые им при каждом касании к его теплой коже. Он утопает в любви, когда Джек ослабляет хватку, и он надеется, что Джек это видит. Он, собирая свою собственную сперму и размазывая ее по члену Джека, чувствует, как сердце переполняется нежностью и надеется, что Джек тоже это чувствует. Незамедлительно начиная движения, он надеется, что Джек знает это, когда взволнованно вздыхает.  Джок присасывается к шее взбудораженного мужчины, не приберегая пламенной силы, с которой набросился на него, и в каких-то местах, яростно всасывая смуглую кожу, действительно, дарит влажные отметины, заставляющие и так подрумяненную шею нарочито покрываться пятнами, что сразу приобретают вишневый оттенок. Параллельно он надрачивает ему грубо и даже болезненно, будто бы нахально издеваясь над плотью, безнадежно стремящейся к облегчению, и вынуждая Джека танцевать на грани болевого порога. Абсолютно так, как Джек отчаянно обожает: так, как ему требуется, чтобы дойти до края. Джека будоражит как ничто другое, когда Джок измывается над его бренным телом разными способами — взвинчивает ощущение того, что он безмолвная и податливая игрушка в руках своего любимого обладателя.  Несмотря на откровенный дискомфорт при размыкании челюсти, который с большой вероятностью станет причиной воздержания от длинных бесед или трапез твердой пищей сегодня, Джек, тихо хныкнув, привлекает внимание пожирающего его шею Джока и тянется за поцелуем. Прикосновение губ кажется необходимым для существования: оно словно яркие искры в темноте, словно лестница в пропасти, ведущая обратно в мир наслаждений. Джок, конечно, ему не может отказать, но и сам представляя неудобства жениха, через пару мгновений переключается на его ухо, губами прокладывая безобразный путь от острой челюсти до мочки, которую прикусывает и оттягивает, как только захочется. Получая в ответ на неумолимый ритм ласки снизу и терзание его слухового органа сверху сбивчивые вздохи и нарастающие, но все еще хриплые и тихие, стоны, Джок облизывает его ухо полностью, не забывая завернуть в ушную раковину, после чего надавливает на завиток, выбивая из Джека натуральное оханье и попытку отстраниться из-за щекотливости.  — Джек, — наблюдение за Джеком, двигающим бедрами в отчаянной погоне за освобождением, вновь поднимает волну жара, что обволакивает приятным теплом где-то внизу живота, несмотря на только минувшую разрядку, и стремлением скорее помочь, попутно давая понять всеми возможными методами, как человек в его руках драгоценен. — Ты должен понимать, — Джок шепчет в его влажное от собственной слюны ухо, пока свой такой же мокрый и липкий кулак, весь перепачканный в смазке и сперме, планомерно двигается. Свободной рукой он обхватывает Джека поперек туловища, вжимаясь своей грудью так близко, что можно подумать они разделяют сердцебиение на двоих. — Как сильно я тебя люблю, — как только слова обрабатываются в мозге Джека и приобретают понятный смысл, с его рта срывается всхлип, словно ему настолько хорошо, что становится плохо. — Тоже люблю, — различает Джок между тяжелым дыханием и невнятным бормотанием Джека, что, наконец, подбирается к достижению того, чего так страстно желал. Внезапно, но вовсе не неожиданно чужие пальцы на ляжке Джока больно сжимаются, с и так хлюпающего кулака начинает вытекать еще больше теплой спермы, а Джек, низко промычав, застывает на месте как столб, лишь впиваясь конечностями в мясистые части жениха. Джок мягко проводит по его спине вдоль позвоночника одной ладонью, а внизу разжимая кулак, также аккуратно поглаживает чувствительную плоть, вопреки тому, что касание может выйти навязчивым и скользким. — Ложись, — спокойно говорит Джок после того, как где-то рядом с матрасом подобрал пару трусов, владельца которых он не успевает идентифицировать, и наспех вытирает, хоть и не весь, но большую долю разведенного на их телах беспорядка. И вместе они, нагие, бухаются обратно, прижимаясь друг к другу потной кожей и прикрываясь одеялом, а под ним уютно сплетают ноги. Джек укладывает свою голову на плечо возлюбленного, блаженно прикрывая глаза всего на пару мгновений, ведь он знает, что его взгляд непременно потянется обратно в сторону Джока и его улыбающихся глаз. В свою очередь Джок лениво перебирает его волосы, лишь ненадолго устремляя взор в потолок, ведь разве не будет он дураком, не наблюдая за любимым пейзажем, лежащим и дышащем прямо на его теле?