До тридцати

All we do is drive All we do is think about the feelings that we hide All we do is sit in silence waiting for a sign Sick and full of pride All we do is drive

Halsey — Drive

Стеклянная дверь на входе отеля скрипела, как и раньше. Люди с чемоданами сидели в холле, сверху шумел старенький кондиционер. От него шла какая-то прелость. Дорога до работы отнимала в два раза больше времени, чем обычно: будильник звенел столь долго, что потом его трель оставалась в ушах на полдня. Юнги осмотрелся, пока шел до стойки ресепшен, попутно развязывал пояс пальто. За ней стоял Тэхён, сонный, но все такой же воодушевленный и полный сил, как будто не он передавал свое место после ночной смены. А Юнги знал, что тот как-то умудрялся совмещать работу с учёбой и попутно состоял в отношениях. И что всегда давило сильнее всего, так это размеренная жизнь людей вокруг. Даже если у Юнги всё сыпалось, сухая земля разверзалась зубьями только под ним. Все остальные ездили в отпуск, строили карьеру, ходили на свидания и, вообщем-то, не замечали никакой трагедии. Юнги бросил короткое «привет» и направился в подсобку, чтобы переодеться. В ней стоял маслянистый запах старой краски. Движения были механические, как будто конечности заводились ключом, что долго закручивали в спине. Казалось, что и суставы по утрам поскрипывали, точно старые шарниры. Еда в горло не лезла, но что с ней, что без неё мутило. Юнги продевал металлическую пуговицу в отверстие жилета и никак не мог ею попасть, потому что чем больше сосредотачивался, тем меньше слушались руки. Снял мешавший браслет, что скатывался по запястью и бесил. Не так и дорог был, видимо. Через пару минут вышел. А там, за стойкой, его ждал Тэхён. Они не всегда пересекались на работе, ведь их смены могли и не совпадать, да и почти всю неделю Юнги опаздывал так, что там было без шансов. Но сегодня вдруг встретились. И тот, судя по всему, был страшно недоволен, потому что сложил руки на груди и смотрел хмуро. И несмотря на то, что у Тэхёна черты лица были мягкими и миловидными, брови выделялись значительно и могли придать его выражению той жесткости, которая вызывала мурашки. — Юнги, нам надо поговорить, — облокотился на стойку. — Если ты про опоздания, то я знаю, — буркнул и встал рядом. Собирался работать так, как будто ничего не произошло, потому что обсуждать было нечего. Тэхёну всё равно уходить. Но взгляд, тяжелый и укоризненный, метил прямиком в шею, отчего Юнги хотелось зарыться в ворот рубашки. Он вздохнул и повернулся к нему: — Мне жаль, ясно? Не начинай. — Дело не только в этом… — А в чём же? Я много раз слышал, какой я непутёвый работник. Я знаю, ладно? Я работаю над этим. — Не вижу, что бы у тебя что-то получалось. — Значит, мне не дано! — повысил голос. — Уволят к чертям, ну и поделом. Срываться на ком-то, кроме себя, Юнги не собирался, но и терпеть не мог, когда лезли под руку. Он предчувствовал, что его увольнение — вопрос времени, потому что много раз ошибался и, как бы ни пытался, все равно наступал на те же грабли. Знал, что самое время от них избавиться, но вместо этого ходил вокруг да около, пока случайно не напорется по-новой. Порой сам уставал от своего поведения, поэтому и будильник заводил пораньше, и еду готовил с вечера, но по утру просто не вставал. Кости придавливали его лёгкое тело к матрасу, как кандалы. — Юнги, — ладонь коснулась его плеча. — Что-то случилось, да? Пришлось обернуться снова. Тэхён, который должен был злиться на него, отчего-то улыбался. Но улыбка была отнюдь не весёлой. Прикосновения совсем не то, что Юнги желал почувствовать сейчас: не нужны ему были все эти телячьи нежности. Только пощечина, крепкая и хлёсткая, отрезвила бы. И пахло от того приторнее обычного, как будто провёл неделю в объятиях альфы. Юнги дернул плечом и отошел на полшага — дал пространство встать рядом с собой. Всё напоминало о Чимине. Полушёпот над ухом, тяжесть рук на плечах, внимательный и чуть обеспокоенный взгляд, который забирался под кожу, точно нагретая солнцем смола, и жёг. Юнги возвращался к работе, как мог: включил погасший экран компьютера и перебирал пальцами по клавишам торопливо, совсем не задумываясь о том, что именно делал. Руки лучше него самого помнили, что нажимать. Однако Тэхён всё ещё стоял над душой. — Всё в порядке. — Я же вижу, что нет. Яркие картинки не получалось затереть в памяти до дыр, чтобы они не приходили вместе с мурашками, словно кто-то фантомно дотрагивался и не торопился покидать головы. Юнги раскрутил крышку бутылки и сделал несколько глотков. Вода хоть в кои-то веки должна была не проявлять старую фотоплёнку, а смывать с мутных картинок краски. — Плохой день. Не с той ноги встал, может? Завтра попробую с другой. — Ну вот ты опять огрызаешься. — Прости, — потёр лоб запястьем и заправил непослушные волосы пальцами. — Я просто устал. — Почему не возьмешь отгул? Сам понимаешь, что пока начальник в отпуске тебя ловить некому, но когда он вернётся… Ты и так у него на мушке. — Я только вернулся с больничного. Я не могу пропускать работу неделями из-за усталости или даже плохого самочувствия. — Это не так работает, Юнги. Сегодня ты устал, завтра ты устал, а послезавтра ты остаешься без работы. Если не менять ничего, то проблема сама не исчезнет. — Ага. И без Тэхёна ясно было, что Юнги топтался на одном месте. Много лет декорации оставались прежними: стены квартиры, работа, бар. Конструкция хрупкая, как косая башня дженги, и пусть с каждым разом в ней виднелось всё больше просветов и она походила на решето, незаметно покачивалась, все кругом её обходили с опаской, Юнги сидел рядом, задерживал дыхание и долго не притрагивался к ней, потому что знал, что его ход последний. Выдохнуть получалось тогда, когда они встречались с Чимином. Но даже в этим мгновения казалось, что в груди поселилось инородное существо, не то черт, не то дементор, и оно хватало когтями сердце, раздражаясь от его неровного стука. Вот и ныло. — А в бар ты сегодня не идёшь с Чимином? Пошла третья неделя. Юнги и не заметил, потому что дни между собой склеивались в тягучую плотную массу. Он помнил, как среди недели к нему приехал Чимин, невзирая на обиду и ссору, помнил, как провёл с ним несколько дней в постели, и помнил, как тот уходил. Потом всё размывалось. Вроде бы он брал ещё неделю отгула, потом просыпал пару раз работу… Встречу в баре они перенесли на неделю, потому что Юнги наврал ему что-то про аврал из-за уезда начальника. А теперь удивлялся, что была пятница. О ней думать не хотел: морально не готов был. — Не знаю, — пальцы замерли на клавиатуре. — Что между вами произошло? — все слова Юнги он пропускал мимо ушей. — Ты думаешь, я не вижу, как ты замыкаешься каждый раз, когда его имя всплывает? Оно, произнесённое вслух, срабатывало, как заклинание. Имя Чимина относилось к разряду тех, что оглушали. Одно слово — и мысли растворялись, как монстры под кроватью с рассветом, и звучало только оно, громко и тревожно, словно скрип дрожавшего смычка в полной тишине. Юнги не знал, как описать случившееся, чтобы не вывалить душу, как помойное ведро из окна. — Повздорили. Хотя… всё было сложно и без этого. — «Всё сложно» — это не ответ, — Тэхён вдохнул. Он перестал смотреть на Юнги, изучал взглядом колонны холла и гостей, но не потому, что не находил места, а как будто потому, что не желал тяготить вниманием. — Ты можешь сколько угодно прятаться на работе, дома… но это не поможет. Ты не можешь вечно убегать от проблемы. — Я не знаю, что мне делать, — признал. Когда он шёл на работу, и не думал, что будет копаться в себе. К таким раскопкам не подпускали бы даже опытных археологов. — Ничего не получается. — Тогда начни с малого, — вновь дотронулся плеча Юнги. — Поговори с Чимином. По-настоящему. В баре, на кухне, где угодно, просто с глазу на глаз. А если не готов, то возьми хотя бы этот чёртов отгул снова и разберись с собой. Сходи ко врачу, в конце концов, а то выглядишь плохо. — Я подумаю. — Если что, у тебя есть мой номер.

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

Деревянные двери бара открывались после шести. На входе стоял хмурый охранник, с которым Юнги перекидывался взглядами при встрече: до того давно сюда ходил. В полумраке, как тусклые лампы, светились верхушки голов тех, кто сидел за столиками. Шум отвлекал. Когда Юнги обходил их на пути к барной стойке, никак не мог сосредоточиться на себе, потому что отрывки чужих разговоров встревали в сбивчивые мысли. Узкие ряды его тормозили, как и официанты с подносами, которые носили высокие пивные стаканы и коктейли. Жидкость в них порой опасно приближалась к краям, пока плескалась от тряски. Но Юнги изгибался, чтобы не задеть ни их, ни торчавшие в стороны локти и вещи, висевшие на стульях. Он торопился, потому что и так опаздывал. Терять ему было нечего, поэтому он ушел с работы пораньше, но добирался до бара вечность: от остановки плутал по дороге, сунув руки в карманы, минут двадцать. Цветные огоньки стекла рябили глаза. Юнги видел их сотни раз, однако сегодня впервые рассмотрел в деталях. На полках стояла коллекция алкогольных напитков, не вин, как ему раньше казалось. Все из разных стран, судя по нечитаемым надписям на латинице. Барная стойка наполовину пустовала, так как большинство посетителей собиралось к полуночи, когда начинались все выступления музыкантов. По ее блестящей поверхности проходилась сухая тряпка. Бармен со сосредоточенным видом натирал её. Юнги и его лицо припоминал, тот время от времени выходил на смены в пятницу. Мужчина лет сорока с широкими ноздрями и щетиной на губах. Они с Чимином встречали его вместе изредка. Высокие стулья Юнги не любил. От них всегда устала спина, но на пару часов общения с Чимином выдержки хватало. Юнги ни о чем другом думать не мог, кроме него и его профиля. На глянцевой барной карте оставались разводы и засохшие капли. Юнги без интереса развернул её, хотя брал из раза в раз одно и то же. От волнения его слегка подташнивало, поэтому не хотелось заказывать и то, что он заказывал обычно. — Вам что-нибудь подсказать? — Коктейль какой-нибудь, не сильно сладкий. — Сухой мартини? — Давайте его. Когда бармен отошёл в другой конец стойки, туда, где стояли бутылки, Юнги остался с собой один на один. Если прежде он злился, что шум отвлекал от размышлений, то теперь растирал виски от наплыва переживаний. Прокручивал в голове слова Тэхёна о том, что давно пора было что-то в жизни менять. Желал этого всем сердцем и им же противился. Не представлял, как в одиночку мог запустить обветшалый и неподвижный механизм. Едва вспоминал последнюю встречу с Чимином, его рёбра словно закручивались заточенными концами внутрь. Прихлопнуть бы себе по губам, сдавить их пальцами, вкрутить и вырвать с концами, чтобы никогда не слетало с них то, что ранило людей вокруг. Сколько раз Юнги задевал себя, Чимина? И продолжал ведь. Ненавидел себя за то, что говорил совершенно не то, что тяготило. Слова опережали сердечную боль и всаживали в червоточину чего покрупнее, чтобы наверняка. Он прожил много лет в страхе, что однажды, неизбежно и закономерно, Чимин найдёт любимого человека и всё кончится. Их недодружба разойдётся по трухлявым швам, и все старые, застиранные тряпки останутся в руках Юнги. А Чимин уйдет, и нежный шлейф его феромонов ещё долго будет качать рваные края того, что осталось. Однако, всякий раз, когда Чимин подбирался к его тайне слишком близко, Юнги огораживался. При этом подпитывал встречами надежду на то, что они будут вместе, что в один день утром не хлопнут двери и в постели задержится тепло. Но Чимин уходил. Вновь и вновь. А если и нет, то Юнги выпроваживал. — Ваш мартини. Бармен поставил перед ним бокал на тонкой ножке. В прозрачной жидкости плавала серая оливка. Юнги поморщился от того, каким горьким показался ему хвойных запах этого коктейля. Его и так потряхивало от волнения, в пустом животе скреблось что-то, как будто он поел на завтрак не яичницу, а горсть камней, так ещё и после выпивки с утра мутило сильнее. Особенно после того раза, когда он на нервах перебрал и поругался с Чимином. Возможно, стоило остановиться на классике или вовсе ничего не пить, но по-другому тревога не унималась. Он взял бокал и отпил немного. Джин и всё, что туда намешали, встало посередь горла. — Не ваш вариант оказался? Могу предложить что-нибудь другое. — Нет, не надо, — прижал запястье к губам и выдохнул тяжелый запах крепкого алкоголя. — Чимина не видели, случайно? — Кого? — Парня такого, лет двадцати пяти на вид. Челка у него пышная. Мы с ним часто заглядываем сюда. — Сегодня точно нет. — Ладно, — отодвинул мартини, — Давайте другое. — Что именно вам хочется? — Да, похуй. Несите, что есть. Пальцы отпечатывались на поверхности стойки так же заметно, как на зеркале. Юнги долго постукивал ими. Он ни от кого не скрывал, что нервничал. Целый день обдумывал слова, которые скажет Чимину. Все они звучали искусственно, вычурно и пафосно. Бессмысленные «ты мне нужен», «мне не всё равно, и никогда не было» и прочие глупости, что приходили на ум, заставляли поежиться от жгучего стыда. Нелепость воображаемой сцены коробила: пьяный Юнги, который недавно сам послал друга на свидание с другим парнем, плакался ему же о горькой судьбе. И не только в стыде было дело. Ничто из этого не выражало того путанного, горестного чувства, которое овладевало им неделями и которое сплеталось с тревогой и изнеможением. Его парализовало в то мгновение, когда он услышал о коллеге Чимина, и нутро возопило, вцепилось в рёбра, как в прутья клетки, и всё, что вырвалось изо рта тогда, это никчемное «иди, конечно». Кубики льда перекатывались в стакане. Юнги изредка прикладывался к нему губами, но не пил. Держал у рта и смотрел по сторонам в ожидании. Чимин мог промелькнуть за любым из столов, а на одной из множества вешалок, наверняка, уже виднелась его куртка. Зал полнился людьми, а барная стойка всё пустовала. Особенно стул рядом с ним. Не в духе Чимина было опаздывать. Экран телефона пестрил уведомлениями, но ни одного от контакта с красной звездочкой. «Балбес» молчал. Полчаса Юнги не писал ему первым. Надеялся, что придумает проницательную речь за это время. Она волшебным образом решила бы все проблемы и закрыла ту пробоину, которая возникла на кухне. Вдруг Чимин сходил на свидание и ему не понравилось? Может, Сонхва оказался болтливым и настырным придурком. Тогда у Юнги оставался ещё один, самый-самый последний шанс. Но время шло, и ожидание тревожило.

Юнги

Ты на месте?

Перечитал, будто в паре символов мог ошибиться раз десять. Потом пролистал чат вверх. С прошлой их переписки прошло около недели. Там Юнги оправдывался, почему не поднялся с кровати в пятницу, разве что писал о, якобы, бесконечной работе. После отправки сообщения вспомнил отчего-то, каким ощущался взгляд Чимина в то утро, когда тот спросил про свидание. Юнги не видел глаз, потому и не мог описать взгляд, но его до сих пор не отпускал тот сумбурный разговор. Что хотел от него Чимин? Юнги никогда не умел читать его до конца.

Балбес

Боже, прости

Совсем вылетело из головы

Я в ресторане. Закончу и приеду

По правде говоря, прежде Чимин всегда его ждал. Время — субстанция быстро текучая, умозрительная и негибкая: оно двигалось неравномерно и словно изменялось в угоду наблюдателя. Юнги торопился, но опаздывал, потому что минуты летели стремительно, однако стоило ему остановиться и начать их отсчитывать — они замирали вместе с ним. И сейчас следующая минута никак не наступала. Телефон горел в руках, подушечки пальцев жгло раскалившейся внутри батарей. Было так странно. Ни холодно, ни жарко. Кожу покалывало от затылка до плеч, словно с потолка на неё капал конденсат. Юнги поднял голову — там горели две декоративные лампы, старые, в крапинках пыли на боках. Одна мигала блёкло, вторая светила вполсилы. Обе начали рябить глаза. Бар перестал быть их общей традицией в тот день, когда они впервые повздорили. После превратился в рутину: выпить таблетки, помыть полы, поехать туда. Здесь не наливали тех же вкусных напитков, на пробу которых уходил вечер, музыканты, как на подбор, выступали бесталантные, поэтому звучание их инструментов не пробирало и даже не пускало Чимина в пляс. Звон посуды, голоса, музыка — всё сливалось. Он знал, что Чимин сейчас не один. Знал, что тот парень, о котором тот раньше говорил так небрежно, будто бы вскользь, сидел там, напротив него, в ресторане. Они проболтали весь вечер и забылись. Юнги совсем не злился. У него больше не трещала голова. Многополосная трасса, извечно забитая сотней машин, пустела, и вместе с этим пропадал гул, скрип шин и металлический стук кузовов. Юнги стало спокойно.

Юнги

Не стоит

Я всё равно бы опоздал Хорошего вечера

Коктейли стояли почти нетронутые. Бармен подходил и снова спрашивал, понравились ли они, но Юнги, наверное, был не в настроении пить, вот и всё. Алкоголь имел тот запах, который жёг ноздри, едва он подносил напиток ко рту. А слизистые и без того сухие были. Глаза так и вообще закрывались со скрипом. Юнги встал, не глядя за барную стойку, вытащил из кошелька две купюры покрупнее и подложил под ножку бокала. Хлопком дверь утащила с собой весь шум. Холод улицы покусывал горячее лицо. Юнги сунул руки в карманы пальто и пошёл к остановке.

･✻･ﾟ･✻･ﾟ･✻･

Растянутая футболка пахла как целая чайная лавка. Сладким жасмином, цитрусами, сушеными фруктами и даже мёдом. Невзирая на то что её цвет посерел от множества стирок и местами, на животе и у горловины, проглядывали въевшиеся пятна, хранилась она аккуратно. Чимин сложил её на верхнюю полку и ждал, когда достанет вновь. Не потому, что эта футболка на нём удачно сидела или идеально подходила к любимым брюкам, а потому что принадлежала Юнги. Одежда, которую носил течный омега, имела ту яркость феромонов, какой разве что обладала свежая метка или новорожденные дети, пока у них не появлялся свой особенный запах. Поэтому домашняя футболка, заношенная, наспех брошенная Юнги в ящик шкафа, стала чудесной находкой, когда Чимин проснулся в его комнате. С него самого ещё не ушёл этот запах, а свитер, в котором он приехал, валялся неприглядной кучей у кровати и, кажется, пропитался потом в первый же день. Они не виделись месяц, может, больше. Причин было много, и все глупые. Не находилось повода занести футболку, ведь разговор на кухне осел в душе, точно размоченные чайные листья, и пропал задор, с которым Чимин втихую пробирался в квартиру Юнги. Его там словно больше не ждали, как прежде. Дубликат ключей бренчал в кармане. Ветер причесывал кривые ветки деревьев под грохот неба. Джинсы потемнели от дождя, ботинки намокали мгновенно. Всё изменилось, потому что Юнги, который изредка мелькал в соцсетях, почти неделю молчал: ни зелёного огонька в профиле, ни молчаливых лайков — ничего. Чимин смирился с тем, что ему не отвечали на сообщения, ведь в последний год тому это было свойственно. Однако затишье становилось мертвенней. Мокрый пакет хрустел в руках, пока Чимин прижимал его к груди и бежал от машины к подъезду. Вода, что лилась с козырька, собиралась на неровном асфальте и отражала размытые окна многоэтажки. Холодно не было, но ветер порой пробивался сквозь тонкую куртку и крепко хватал за плечи и спину. Под ногами блестела плитка от того, какая большая лужа на неё натекла. Чимин стоял перед дверью с номером «тридцать» и мялся. Стучал редко: только тогда, когда будто спрашивал разрешение войти. — Юнги, ты дома? Прислонился к двери и прислушался. Ни шагов, ни шорохов. Обычно в это время Юнги бывал дома, но, возможно, спал и из-за дождя не слышал. На связке ключей болтался потёртый брелок. Его ещё в университетские годы выиграл Юнги, когда с пятой попытки лопнул дротиком шарик, и отдал Чимину со словами «вылитый ты». С тех пор пластикового мышонка потрепало: на правом ухе виднелся скол, хвост и мордочка потемнели, и он везде исцарапался. Да и сейчас бился о дверь, пока тот прокручивал ключ в замке. В прихожей Чимин скинул куртку на банкетку и огляделся. Свет не горел. Открытые комнаты пустовали, и вдалеке по их стенам расходились резные тени от деревьев и облаков. После улицы казалось, что лёгкие свободно не раздувались, так как вдохи обрывались на середине. В квартире стоял плотный и спёртый воздух. Чимин снял мокрые ботинки, чтобы не разносить грязь по полу, и прошёл вперёд. Тусклая лампа в коридоре не помогла. Больше света до него доходило из комнат: светло-серые пласты лежали наискось и время от времени мерцали от молний. Часы перебивал стук дождя. Будь Юнги дома, Чимин даже счёл бы это по-своему уютной погодой. У комода, что стоял напротив входной двери, он уже по привычке вынул ключи из кармана и потянулся к корзинке, чтобы скинуть их туда, но рядом с ней заметил стопку бумаг. Зачастую там лежали документы, паспорт, который Юнги выкладывал, дабы не забыть с утра. Только сегодня их было больше обычного: три папки, страховая карта, какие-то листы. Чимин не позволял себе залезать в вещи Юнги дальше, чем ему позволяли, потому что доверие ставил выше любопытства. Только в этот раз ситуация была иная: молчание зловеще затягивалось. Сообщения Юнги не читал, трубку не брал, сколько бы Чимин ему ни звонил. Он замер, вглядываясь в размытые слова. Сверху выглядывал знакомый логотип. Такой имела популярная в Сеуле клиника. Вдруг бумаги, которых прежде здесь не было, что-то объясняли? Чимин зачем-то осмотрелся по сторонам и торопливо поднял жёлтую папку, будто в любое мгновение за спиной мог появиться Юнги. Затем вытащил всё, что в ней было. Чимин разложил бумаги веером, одну за другой — всё больничные выписки. Темнота въедалась в сетчатку так, что мутнело в глазах. Взгляд бегло проходился по строкам. Невролог, психиатр, какие-то анализы. И остановился. Сердце глухо ударило в груди, словно острая кость спустилась к нему, царапая горло. Поднятый лист затрясся в руке. Биохимическое исследование крови. Заключение: результат соответствует раннему сроку беременности.