•••
24 января 2025 г., 15:04
— Тебя так однажды изнасилуют.
Лампа на стоящем у окна столе внезапно включается, и я резко моргаю, следом щурюсь. Почти вусмерть пьяному мозгу кажется, что свет слишком яркий и сейчас сожжёт меня к чертям собачьим, как вампира. Поэтому отворачиваюсь, закрываю дверь и прислоняюсь к ней.
Соображаю бесконечно туго. Даже старый ноутбук Анны, который она ни в какую не хочет менять, работает быстрее, чем сейчас два моих отупевших полушария в голове. Звук приближающихся шагов слышу не сразу, а когда осознаю, что Анна ко мне подходит, она, оказывается, уже рядом. Её изящная ладошка тянется к переключателю, и через секунду — чудеса электричества, не иначе — в комнате появляется свет.
Анна встаёт аккурат напротив меня и скрещивает руки. Явно ждёт, пока посмотрю на неё. Спустя время, когда глаза привыкают к тому, что вокруг ярко, так и делаю, убирая за ухо упавшие на лоб чёрные пряди. Её взгляд суров и страшен, как обычно. Однако у меня, кажется, уже иммунитет — коленки даже не трясутся.
Ну, или я слишком пьяная, чтобы бояться. Или глупая. Одно из трёх. Ой. Двух.
Вообще, чудо, что Анна до сих пор не съехала от такой невыносимой соседки, как я. Наверняка сложно меня выдерживать — то с криками ночью вскакиваю после кошмаров, то в баре напьюсь, ищи меня потом, то на драку нарвусь в универе с какой-нибудь дурой, то наполовину из окна вывалюсь, то ещё что-нибудь. А я правда искренне жду, когда она не выдержит и свалит, потому что больше невозможно терпеть. Я же после смерти родителей три месяца назад совсем слетела с катушек.
С другой стороны, без неё я бы уже умерла. Сто процентов. Может, оно и к лучшему, но, судя по тому, что она постоянно вытаскивает меня из любой, даже самой глубокой задницы, её бы это не обрадовало. Так что да, спонсор моего до сих пор продолжающегося дыхания — светлейшая душа Анна Ллойд.
Единственный человек, которому есть дело до моей жизни. Даже мне уже наплевать.
— Лэйн, я всё понимаю. Правда, — негромко произносит Анна, когда я так ничего и не говорю, просто пялясь ей в глаза. — Тебе больно. За три месяца после такого потрясения не оправишься. Да даже через год не оправишься. Но, пожалуйста, умоляю тебя, береги себя хотя бы немного. Неужели не понимаешь, как я переживаю? Дмитрий уже весь мозг мне съел, чтоб я оставила тебя, пропащую, в покое, чтобы ты сама со своей жизнью разгребалась, а я не могу. Как я тебя брошу? Тебя так или убьют за углом, или изнасилуют. Я же себя никогда за это не прощу. На себя плевать — хотя бы обо мне подумай.
Она замолкает, обрывая поток слов, который наверняка уже давно копится. Тяжело вздыхает, отводит взгляд. Крепко сжимает пальцами локти, и в её глазах замечаю блеснувшие слёзы. Она нервно сглатывает и, покачивая головой, отступает на шаг.
Скидываю туфли и не даю ей отойти далеко. Притягиваю к себе и изо всех сил обнимаю. Наверняка с утра на меня свалится чувство вины, но пока ни о чём не думаю и просто сжимаю Анну руками, утыкаясь подбородком в острое плечо.
— Может, тебе и стоит послушать брата, — тихо говорю. Медленно моргаю, чувствуя, как наваливаются усталость и желание рухнуть да заснуть мёртвым сном. — Я тебе только проблемы доставляю. Но я благодарна, что ты до сих пор от меня не ушла.
— Балда ты, Лэйн, — сипло отзывается Анна, обнимая меня в ответ. — Куда я денусь от тебя?
— Не знаю. Родители же делись.
Она молчит, а я почти не жалею, что ляпнула это. Хотя завтра пожалею наверняка.
Днём — горе, ночью — кошмары о той аварии. Кровь, стекло, зверская боль по всему телу и пустые глаза отца с матерью. Не могу это пережить, не могу принять и шагать дальше. Не могу забыть. Поэтому каждый вечер одинаковый — либо ухожу в учебники так, что забываю о том, что вокруг творится, либо отправляюсь напиваться, если совсем невыносимо. Алкоголь и сумасшедшие басы выбивают из головы всю дурь и последние мозги.
Живу свою лучшую жизнь, да.
— Иди спать, — заговаривает вновь Анна. — Завтра опять с головной болью встанешь.
— Угу, — бессвязно мычу, засыпая уже стоя.
Совету — или приказу? — Анны всё же следую и заваливаюсь на кровать. О том, чтобы переодеться, даже не возникает мысли. У меня в целом никакой мысли не возникает: мгновенно, как тело касается постели, отрубаюсь.
────────
Воскресать с утра приходится быстро. Закинуться таблеткой, умыться, привести себя если не в божеский, то хотя бы не в вырвиглазный вид — и всё примерно секунд за семь. Ожидающая в дверях Анна особенно подгоняет, снабжая информацией, которую я пропустила за сентябрь, пока клала на учёбу большой и толстый. Оказывается, у нас новый профессор. Заместил того старого маразматика, бывшего до него. Новость неплохая, но смешит то, что по нему уже сохнет вся женская половина университета. А Анна говорит, пожимая плечами: — Ну, мужчина как мужчина. Главное, преподаёт хорошо. В аудиторию мы залетаем за миг до звонка. Ну как «мы» — я плетусь за Анной, а она тащит меня за руку и мчится со скоростью взбешённой белки. Некоторые сокурсники бросают удивлённые взгляды, но я игнорирую и, как всегда, сажусь на первый ряд вместе с Анной. Из сумки неторопливо вытаскиваю необходимые принадлежности. Хотя не знаю, буду ли вообще что-то записывать. Всего через минуту неторопливым шагом заходит профессор. Направляясь к столу, здоровается и окидывает взглядом аудиторию. Остановившись рядом с рабочим местом, фиксирует внимание на мне. Не прекращает смотреть даже тогда, когда вытягивает из портфеля футляр, тетради, учебник и прочее. Уголки тонких губ слегка приподнимаются, когда я так и не отвожу от него взор, как это сто процентов делает каждая студентка. Длинные пальцы неспешно обхватывают тёмно-синий футляр, открывают, вынимают оттуда очки в тонкой оправе. Лишь тогда профессор наконец избавляет меня от своего пристального внимания. Он надевает очки и опускает голову, убирая футляр в сторону и закрывая портфель. Следом отворачивается к доске и начинает лекцию. В течение пары я, конечно, не написала в тетради ни слова. Последний год обучения, мне бы постараться, чтобы закончить круглой отличницей, которой я все эти годы и была, но уже настолько без разницы, что я готова пропустить и следующие месяцы учёбы. И пусть меня выкидывают. Для кого стараться-то? Кому мной гордиться? Я на криптографа пошла учиться, только чтобы отец порадовался. Теперь его нет — и на кой чёрт мне всё это? Опять же, если бы не Анна… Вздыхаю. Кидаю тетрадь с ручкой обратно в сумку, как только лекция заканчивается. Поднимаюсь со скамьи, спускаюсь со ступеньки, оборачиваюсь, ожидая Анну — она возится с собачкой на рюкзаке. Когда враг наконец побеждён, отворачиваюсь и успеваю сделать лишь шаг к выходу, как слышу: — Мисс Бишоп, останьтесь. Анна останавливается рядом, обеспокоенно смотрит на меня. Может, даже с опаской. Как уже упоминала ранее, после смерти родителей я слетела с катушек, причём конкретно. Так что за языком не слежу тоже и выдаю всё, что думаю. Иногда — часто — ядом плююсь. Хотя раньше была милой, хорошей девочкой, чуть ли не святой. Смотрю на Анну и коротко киваю, молча давая понять, что всё нормально и ей необязательно задерживаться. В ответ получаю ещё более нервный взгляд, но она всё же разворачивается и покидает аудиторию. Я же тем временем, убирая руки в карманы брюк, подхожу к столу. — Опустим знакомства, расшаркивания и формальности? — предлагаю, и интонация больше утвердительная, чем вопросительная. — Вам наверняка уже всё и все обо мне рассказали. Соболезнования не принимаю, лимит закончился ещё в больнице. Могу идти? Я даже со всеми родственниками связи порвала… Надоели. Правда, оказалась последней свиньёй, но не то чтобы меня это тогда волновало. Профессор, не сводя с меня взгляд, снова улыбается. Мягко, почти что с теплотой. Будто моё поведение совершенно его не трогает. — Значит, вы — та самая студентка, о которой ректор так лестно отзывался? Отличница, спортсменка, гордость университета. — Значит, вы — тот самый профессор, который во влажных фантазиях женской половины университета уже всех разложил на этом столе? Он усмехается. Ему, кажется, весело. Я-то думала, разозлится сейчас, напомнит, что я, вообще-то, с преподавателям разговариваю, что нахожусь в учебном заведении, скажет, что я должна следить за языком. А с его лица улыбка не сходит, и мои слова, если глаза меня не обманывают, в самом деле его веселят. Что за существо у нас появилось странное? — Если так, я рад, что не обладаю способностью читать чужие мысли, — неторопливо проговаривает профессор. — Да уж, вам бы вряд ли понравилось. — Несколько секунд смотрю на него молча. — Кстати, не обращайтесь ко мне по фамилии. Только по имени. Ненавижу свою фамилию. Она принадлежит родителям, которых я никогда больше не увижу. — Хорошо, Лэйн. — Мы закончили? Я пойду? У меня лекция сейчас начнётся. — Закончили. На пятках круто разворачиваюсь и широким шагом направляюсь к выходу. Лишь нажав на ручку и толкнув дверь, спохватываюсь: имени самого профессора я так и не узнала. Оборачиваюсь. — А… — Борис Романов. А говорит, что мысли читать не умеет. Не отвечаю и ухожу.────────
Щёлк. Щёлк. Щёлк. Монотонный щелчок автоматической ручки вводит в транс. Взгляд направлен вперёд, в сторону окна, хотя ничего за ним не вижу. Перед глазами всё расплывается — мыслями вообще нахожусь в другом месте, пока палец механически нажимает на кнопку. Щёлк. Щёлк. Уже даже не помню, зачем села за стол. Переписать конспект у Анны? Найти что-то в ноутбуке? Вроде бы и то и другое. Проверить расписание на завтра? Не помню. Обычно абсолютно пустая, сейчас голова занята только одним — долбаным профессором. Как будто до сих пор стою напротив и смотрю в глаза, а он улыбается на мою грубость, словно ему дела до неё нет. Словно он видит то, что скрыто за ней. То, что я убрала в сундук и закрыла на тяжёлый замок. Душу. Щёлк. Господи, какой же бред думаю. Ну правда. Мы едва познакомились. Пообщались толком минут пять от силы, потому что остальное время, пока была лекция, я молчала. И из чего делаю выводы? Из того, что он не поставил меня на место за пошлятину, которую ему выдала? Или из того, как пристально смотрел? Кажется, у меня просто давно парня не было нормального. Я же превратилась в асоциальное существо, которого воротит от слова «свидание». Тьфу ты. Лэйн, бога ради, возьми себя в руки. Ничего там Романов ни за какой грубостью не увидел. Он всего лишь спокойный и адекватный человек. Наверняка встречал студентов и похуже. Так что. Всё. Щёлк. Правда, перестать про него думать не получается. Попытка заставить мозг вспомнить, что я собиралась делать полчаса назад, проваливается с оглушительным треском. Сдаваться не хочу, но мысли о Романове сильнее, не могу их перебороть. Совсем себя не понимаю. Проклятье какое-то. Мы ведь действительно парой фраз перебросились всего лишь, а он застрял у меня в голове, как заноза. Это нормально или мне пора к врачу? Когда в спину внезапно прилетает удар, ахаю от неожиданности и роняю ручку. Та падает на стол и соскальзывает на пол, а я резко оборачиваюсь, направляя хмурый взгляд на Анну. В ответ получаю такой же, даже ещё более хмурый, и вижу, как она скрещивает руки, откидываясь спиной на подушку. Рядом со стулом лежит вторая — видимо, та, которую она в меня швырнула. — Какого чёрта? — У меня к тебе тот же вопрос, знаешь ли, — отвечает Анна. — Полчаса уже тебя зову, а ты молчишь, игнорируешь! Ручкой щёлкаешь, не двигаешься, пялишься куда-то. О чём таком задумалась, боюсь спросить? Глубоко вдыхаю, покачиваю головой, медленно выдыхаю. Наклоняюсь за ручкой, поднимаю её, кидаю на стол. Поворачиваюсь к открытым тетради и ноутбуку. Лист в клетку пуст, только дата на полях записана, а браузер даже не запущен. Ещё бы знать, что хотела найти. Вздыхаю опять. Чтоб тебе икалось всю ночь, Борис Романов. По крайней мере, теперь вижу, что действительно собиралась списать конспект Анны, — её тетрадь лежит рядом. Идеальный почерк создаёт впечатление, будто она курсы каллиграфии закончила. Десять разных. Мотаю головой. Явно мозг сегодня не планирует думать ни о чём умном. Захлопываю обе тетради и откидываюсь на спинку стула, больно врезаясь в деревяшку лопатками. — О профессоре, — наконец отвечаю. — О котором? Романове, что ли? — Какая ж ты догадливая. Не вижу, но почти уверена — Анна закатила глаза. Поворачиваюсь, вновь смотрю на неё, опуская руки на спинку стула и край стола. — Он меня выбесил. Её тонкие брови ползут вверх, рисуя на лице невозможную степень удивления. Она открывает рот, собираясь что-то сказать, но не произносит ни слова. Однако несколько секунд спустя всё же спрашивает: — Он… тебя что? — Выбесил. Я ему сказала, что в фантазиях женской половины универа он уже всех перетрахал, а ему хоть бы хны. — Ты ему что сказала?! — Не заводись. — Упёршись ладонями в колени, поднимаюсь. Не глядя, закрываю ноутбук. — Он всё равно не отреагировал. Анна набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы, наверное, зачитать лекцию, но следом шумно выдыхает и качает головой. Смотрит на меня вдруг не хмуро, а как-то… мягко, почти что ласково. Даже уголки губ приподнимает в слабой улыбке. Вопросительно выгибаю бровь. — Романов теперь мой любимый профессор. Он заставил тебя что-то чувствовать, — тихо говорит она. — До этого тебе было на всё и всех без разницы. По понятным причинам, конечно, но было больно видеть тебя… никакой. Всегда теряюсь, когда она так откровенничает. Я и сейчас не знаю, что сказать. Просто подхожу ближе, сажусь на край кровати и обнимаю согнутые колени Анны, опуская на них голову и глядя на неё. — Но это всё равно ненормально, что я видела его один раз, поговорила три секунды, а уже раздражаюсь и не могу выбросить его из головы. Ужасно бесит. — Ну, посмотрим, во что это выльется. Закатываю глаза. — Я не хочу, чтобы это во что-то выливалось. Анна лишь усмехается.────────
— Лэйн, останься. Останавливаюсь у стола Романова, пряча ладони в глубоких карманах широких брюк. Наблюдаю, как он стирает с доски все записи, молчу. Удивляюсь, не чувствуя желания язвить и плеваться ядом. Да и скучно уже, зная, что его это нисколько не трогает. За неделю и так и эдак испробовала его вывести из равновесия. До него будто даже не долетало. Он, как и в день знакомства, не отвечал и лишь мягко улыбался. Король невозмутимости. Когда аудитория пустеет, профессор заканчивает с доской и оборачивается. Мой взгляд невольно цепляется за очки. Вспоминаю, как некоторые девчонки обсуждали, что ему эти очки очень идут, мол, он так сексуально в них смотрится. Приглядываюсь сейчас поближе, получше — и не хочу соглашаться. Но соглашаюсь. Романов открывает портфель, достаёт оттуда папку, кладёт на стол. Приземляясь на стул, двигает её ко мне, переплетает пальцы и упирается в них подбородком. Поднимает взгляд, смотрит на меня снизу вверх. — Во второй половине декабря будет конференция, на которую меня пригласили. Тема — здесь, в папке. — Он указывает на неё глазами, затем возвращает внимание на меня. — Я думал, справлюсь самостоятельно, но мне нужна помощь. Времени не хватает, а кое-какие материалы мне собрать нужно. Молча поднимаю папку и открываю. Сначала хмурюсь, не понимая, почему название темы кажется знакомым. Мгновением спустя точно молния в голову бьёт, останавливая все процессы в организме на две секунды и запуская их обратно. Тяну носом воздух, неторопливо и бесшумно выдыхаю. Закрыть папку стараюсь спокойно, чтобы не захлопнуть и не кинуть на стол. Кладу её на деревянную поверхность и вновь убираю руки в карманы брюк. Сверлю коричневую обложку взглядом, размышляю над увиденным, над словами Романова. Сжимаю пальцы в кулаки, сминая ткань. Разжимаю. Не хочется даже спросить: «Почему я?» Звёзды так сошлись, вероятно. — Всё в порядке? — негромко интересуется профессор. Киваю, поднимаю на него взгляд. — Отец проводил исследования на ту же самую тему, — произношу, и горло перехватывает. Прокашливаюсь, прежде чем продолжить: — У нас дома должны были остаться материалы. Наверное, я согласилась уже в момент, когда он сказал, что ему нужна помощь. Тяжело признавать, но из-за человека, которого знаю всего неделю, моя жизнь и правда наполняется чем-то, кроме скорби, боли, безразличия и желания напиться до беспамятства. Только всё ещё не хочу, чтобы это куда-то выливалось. Мы всего лишь нашли общий язык. И то потому что Романов не реагирует на мои выпады. — Значит, ты согласна? Слегка поджимаю губы и киваю пару раз. Перекатываюсь с пяток на носочки и обратно. — Только сначала вам придётся помочь мне, — говорю спустя короткую паузу. — Материалы лежат в квартире, где мы жили. Я там была последний раз… давно. Когда из больницы отпустили. Я… — набираю в лёгкие воздуха побольше, — не могу там… одна… быть. Я позвала бы Анну, но она уехала к брату. Так что… — Не беспокойся, Лэйн, я помогу, — мягко прерывает Романов. Уголки его губ приподнимаются в слабой улыбке. — Давай обменяемся контактами. Напишешь, когда будешь готова туда съездить. — Я напишу сегодня, когда пары закончатся, — быстро отвечаю и забираю у него телефон, как только он достаёт его из кармана и протягивает мне. — Лучше сделать это сейчас, пока я не передумала. Набираю свой номер, жму на кнопку вызова. Слышу мелодию в кармане брюк. Сбрасываю вызов и отдаю смартфон профессору. — Хорошо, — отзывается он, забирая телефон и на доли секунды задевая пальцами кончики моих. Одёргиваю руку, в очередной раз сую ладони в карманы. Пару мгновений смотрю на Романова, не сдвигаясь с места, хотя сказать больше нечего. Ему, судя по всему, тоже. Искра, буря… Разворачиваюсь и широким шагом иду к двери. В коридоре истерично усмехаюсь — у меня в контактах номер Бориса Романова.────────
Всё тело парализует уже в прихожей, стоит только включить свет. Каждая деталь, каждый предмет, каждый чёртов угол — сплошные воспоминания. Большинство из них — такие счастливые, и они давят, давят, давят, терзают сердце, рвут душу. Сводят с ума осознанием, что ничего из этого больше никогда не будет. Никогда. Мама не обнимет, не напомнит, что пора спать, не скажет, что мне нужно отдохнуть, потому что я снова закопалась в учебники. Папа не пошутит утром, что я выгляжу как взъерошенный воробей с мешками под глазами, в которые можно поместить армию. Ни один из них не поругает, что я снова вернулась домой поздно, не спросит, когда я уже наконец приведу Анну в гости. Зачем я пришла? Зачем согласилась помочь и вспомнила про эти проклятые материалы? Дура. Знала же, что накроет. Поэтому ведь съехала в общагу. Просто больше не могла здесь дышать. Меня уничтожала каждая секунда нахождения в этой квартире. Я только и кричала, что надо было мне умереть там же, в столкнувшейся с фурой машине, рядом с родителями. — Лэйн? Какая же я дура. Идиотка. Господи… А ещё решила, такая смелая, что справлюсь. Конечно. Уговаривала себя, пока переодевалась, что уже три месяца прошло, я смогу, я сильная. Мама говорила, что я умница и всё в состоянии преодолеть. Не в состоянии. Три месяца — это ерунда. А я не умница. Я слабая, и мне больно. Чертовски больно. Ты ошиблась, мам. Я ничего не могу преодолеть. — Не могу, — хрипя, повторяю мысль вслух. Хватаюсь за стену, опускаю голову. — Не могу. Дёргаюсь, когда чувствую руку на плече. Резко поднимаю голову, сталкиваясь взглядами с Романовым. Мурашки бегут вдоль позвоночника от его серьёзного, собранного вида. Пальцы крепко сжимают моё плечо, и невольно цепляюсь за это прикосновение, будто остаюсь на ногах только благодаря ему. Его рука скользит ниже, задевает локоть, приближается к запястью, спускается к ладони, обхватывает её. Ни на миг Романов не прекращает смотреть мне в глаза. Заставляет убрать руку со стены, сжимает и её, говоря: — Вдохни. Когда не отвечаю, повторяет: — Вдохни. Ты перестала дышать. Ты так задохнёшься. Вдохни, Лэйн. Осторожно. Так и делаю. Не сводя с него взгляд, медленно вдыхаю, выдыхаю. Постепенно. Судорожно стискиваю его руки в ответ. Спустя время дыхание восстанавливается, и становится немного легче. — Куда нам идти? — вновь нарушает тишину его голос. — Конец коридора, — отвечаю всё ещё хрипло. — Там папин кабинет. Романов неспешно шагает назад, не отпуская моих ладоней. Иду за ним, стараясь не оглядываться по сторонам. Хотя и так бы не смогла — он взглядом словно приковал, прицепил меня к себе, чтобы я не видела и не чувствовала никого и ничего, кроме него. Когда доходим до нужной двери, Романов кивает на неё вопросительно. В ответ только моргаю, и он, отпустив одну мою ладонь, нажимает на ручку, толкает дверь и заходит в кабинет, продолжая тянуть меня за собой. Останавливаемся почти посередине. — Дышишь? Нужно несколько мгновений, чтобы прислушаться к себе. — Да. Наверное. — Хорошо. Шумно выдыхаю, как только он отпускает мои руки. Смотрю на него, едва ли соображая, что вообще сейчас случилось. Как он это сделал? Когда я была здесь последний раз, со мной приехала Анна. Меня так сильно свернуло в дугу, что она ничего не сумела сделать и просто вывела из квартиры. Вещи мои ей пришлось собирать самой, потому что я лишней секунды не могла тут провести. А у него получилось. Я в квартире и пережила едва начавшийся приступ. Пережила. Правда пережила. Несмотря на то что до сих пор колошматит, я здесь — и дышу. Наконец отворачиваюсь и переключаюсь на дело. Небольшими шагами приближаюсь к столу, обхожу его. Присаживаюсь на корточки, дёргаю за ручку нижнего ящика — закрыт, как всегда. Ключ нахожу на обычном месте — под шкатулкой, где раньше лежали папины любимые часы. Ящик с трудом, но поддаётся. Взору предстаёт куча бумаг, среди которых спустя несколько минут и ворчаний откапываю нужную папку. Поднимаюсь слишком резко — перед глазами чёрные точки пляшут. Пару мгновений стою с закрытыми глазами, прихожу в себя. Потом поднимаю веки, убираю волосы за уши, открываю папку, чтобы убедиться, что нашла действительно то, что надо. Вскидываю голову, когда слышу приближающиеся шаги, и встречаю внимательный взгляд профессора. — Нашла? — Угу. — Увесистая папка. — Ага. Уеб… Кхм. Стукнуть ею можно сильно кого-нибудь. Он усмехается, но не комментирует. Тянет ладонь в сторону папки, молча спрашивая разрешения, и я двигаю её к нему. Наблюдаю, как бледные аристократичные пальцы перебирают бумаги. Эти пальцы на клавишах должны играть, а не мелом по доске строчить. Так… Понимаю, конечно, что отвлечься куда-то надо, но не сюда же. Ей-богу, Лэйн… — Материала-то тут много, да, — хмуро тяну, приглядываясь к папке внимательнее, — но как будто здесь не всё. А, точно. Папа вроде говорил, что часть потерялась. Не помню почему. Так что в любом случае придётся ещё собирать. В университетской библиотеке, наверное. Там всегда куча всего есть. — Уверен, ты сможешь найти необходимое, — закрывая папку, говорит Романов. — Анна сказала, библиотекарь тебя любит. — А вы, значит, мной у неё интересовались? Он слегка улыбается. — Конечно. — Затем поднимает папку, прижимает к себе и протягивает мне ладонь. — Пойдём? Или ты сама? Хочется храбриться и сказать, что могу сама. Только в дрожь бросает, даже когда просто кидаю взгляд в сторону двери и представляю, что снова иду по коридору. Так что качаю головой и хватаю профессора за руку. Он сжимает мою ладонь и ведёт меня к выходу.────────
Следующие недели проводим вместе слишком много времени. Неприлично много. Сначала это было связано с подготовкой к конференции, а потом разговоры незаметно стали затрагивать какие-то отвлечённые темы. Оказалось, у нас схожи вкусы и мнения во многих вопросах и темах. Мы любим одинаковую музыку, смотрим одинаковые фильмы, читаем одинаковые книги, любим одинаковую еду. Смешно, но факт неопровержимый — даже аллергия на грибы есть у обоих. Так что после обсуждения конференции не могу сразу уйти домой — обязательно задерживаюсь, потому что какая-нибудь ещё тема для разговора найдётся. Остановиться не получается, в итоге ухожу только поздно вечером. И то не одна — из раза в раз он вызывается проводить: не может отпустить меня одну идти по темноте. Разговоры продолжаются и по пути. В один из таких вечеров он из профессора превращается в Бориса. Только наедине, конечно. Когда он впервые предложил перейти на «ты» и просто звать его по имени, я ещё долго потом лежала в комнате на кровати, пялясь в потолок, и перекатывала в голове эти пять букв — Б-о-р-и-с. Для всех — профессор Романов, а для меня — Борис. С тех пор проходит ещё пара недель, наступает декабрь. Анна в одно утро говорит: «До Нового года месяц, а ты уже светишься, как гирлянда». Сказать мне нечего, поэтому всё, что она получает в ответ, — улыбку, которую я не в состоянии контролировать. Да, снова улыбаюсь тоже из-за него. Ужас. Сегодня вновь торчу в библиотеке. Она удивительно пуста. То есть абсолютно пуста. Даже библиотекарь куда-то исчез, после того как отдал мне книгу, которой я съела ему мозг и которую он наконец-то нашёл где-то в университетских закромах. Так что теперь сижу в самом дальнем углу, где меня практически не видно, спиной к залу — уже привычка. Несколько раз читаю одну и ту же строчку, но никак не могу вникнуть в смысл. Слишком заумно написано. Надо показать Борису. Он точно разберётся. Он в такой разной дичи разбирается, что эта книжка для него наверняка будет раз плюнуть. — Она нашлась наконец-то? — внезапно раздаётся над ухом, и я дёргаюсь. Слышу тихий бархатистый смех, а следом по обе стороны от моих рук на стол ложатся ладони Бориса. Выпрямлюсь — обязательно ткнусь головой в его плечо. Повернусь — нос окажется в опасной близости от его лица. Интересно, он специально такую ловушку устроил?.. С подозрением щурюсь и всё-таки поворачиваюсь. Он делает то же самое, и теперь наши лица даже ближе, чем я думала. Однако смотрит он, как всегда, невозмутимо, словно ничего необычного не происходит. Конечно. Совсем ничего. В библиотеке университета. Насколько провокационно мы сейчас смотримся? Впрочем, Бориса это не волнует, судя по всему. Всё равно же нет никого, правда? — Нашлась, — коротко отвечаю, не отводя взгляд от его глаз. Нет уж, профессор, ты меня не смутишь. Ни за что. Он улыбается, тоже не прекращая смотреть на меня и ни на миллиметр не отстраняясь. Уже кажется, что между нами воздух трещит. Закончится скоро к чёртовой матери. Не представляю, сколько проходит времени, когда Борис всё же выпрямляется и отодвигается. Дышать сразу становится полегче, и я вновь могу адекватно мыслить. Наверное. Я всё же не глупая и понимаю, какие чувства он во мне вызывает. Просто не хочу признавать. В самом деле, не могла же я влюбиться в профессора? А главное, он и сам не держит дистанцию. Наоборот, с каждым разом, каждой встречей становится ближе и ближе. Скоро уже совсем припрёт к стене, и я вряд ли найду силы сопротивляться. Ещё через неделю игра «Притворись, что не влюблена в собственного препода» продолжается. Правда, играть в неё становится всё сложнее. Особенно когда сидишь у него дома и наблюдаешь, как этот человек, внезапно превратившийся в плюшевого мишку, с чем-то возится на кухне. Не получается оторвать взгляд от того, как он слегка хмурится, потом чему-то улыбается, что-то переставляет, нож или вилку между пальцев ловко прокручивает. Даже если закрываю глаза, чтобы не таращиться, всё равно потом не выдерживаю и открываю. Господи, как я вообще до этого докатилась? Ну, уехала бы ещё пару часов назад, если бы погода не испортилась. За окном ливень, гроза, гром и молнии. А здесь — Борис, который наотрез отказался отпускать меня куда-то в такой кошмар. Клянусь, я старалась сопротивляться, потому что боялась, что натворю каких-нибудь глупостей, но его невозможно переубедить, когда он что-то решил. А теперь ему надо меня накормить. Замечательно. Мне же и так проблем мало. Я даже уже не могу думать. Только смотреть. Другой вопрос — почему он-то не отходит? Зачем рядом постоянно? То, что между нами творится — а между нами явно что-то творится, — точно неправильно. У преподавателя и студентки вряд ли должны быть такие близкие отношения. А ему как-то, э-э, всё равно? Ладно, думать всё-таки получается. Опять о Борисе, правда, но не суть. После ужина, сидя рядом с Борисом на диване и глядя на него, вдруг понимаю — мне страшно. Я хочу его оттолкнуть и отрицаю любые чувства не только потому, что их вроде как не должно быть, а потому, что боюсь. Боюсь… потерять. Боюсь, что и его не станет, что я снова останусь в скорби, боли и перманентном желании умереть. Смерть родителей тоже ничего не предвещало. Мы просто ехали домой. Смеялись с анекдота, обсуждали планы на осень, обсуждали мой последний учебный год. Папа пообещал взять меня к себе работать после выпускного, мама сказала, что это хорошая идея, а потом — свет фар, крики и удар, удар, удар. Разбитые стёкла, кровь и мёртвая тишина. — Лэйн? — вмешивается в воспоминания обеспокоенный голос Бориса. Оказывается, он уже сидит ближе. — Что случилось? Почему ты плачешь? Не успеваю проконтролировать мозг и язык, и вырываются три слова: — Пожалуйста, не умирай. Он хмурится, затем садится уже совсем вплотную, тянет меня к себе и обнимает. Не могу сопротивляться и прижимаюсь к нему, жмурясь. Как он так умудрился, а? Забраться под кожу, в голову, сердце, душу. Настолько глубоко, что мысль о том, что он исчезнет, сводит с ума. Я совершенно точно не хотела привязываться к кому-то ещё, но Борис сломал все планы. — Я очень постараюсь никуда от тебя не деться, — тихо говорит он, гладя меня по волосам. Ничего не могу ответить. Просто реву. Впервые за эти месяцы — от души и навзрыд.────────
На парах ещё удавалось отвлекаться от прекрасного вида Бориса, не залипать слишком и вслушиваться в тему. Однако сейчас, сидя на конференции и глядя на него, не могу думать ни о чём больше. Разве законно быть таким красивым? Законно говорить так завораживающе? Законно вообще, что он существует? Он словно спустился с небес, как долбаный ангел-хранитель, и вытащил меня из мрака. Заставил отойти от края могилы, в которой я была одной ногой. Не знаю, зависимость ли это, но вряд ли теперь смогу находиться вдали от него хотя бы день. В какой-то момент я вручила ему сердце, душу, каждую свою клетку — полностью и без остатка. Никому другому всё это и не могло принадлежать. Может, я сумасшедшая, а может, просто влюблённая дура. Но факт остаётся фактом — не могу без него больше дышать. Не могу. И осознаю это почему-то именно сейчас, пока он объясняет заинтересованной аудитории тему исследования. Только получалось бы контролировать взгляд… Сомневаюсь, что со стороны выгляжу как обыкновенная студентка, помогающая профессору. Скорее как девушка, которая сдохнет, если выпустит его из виду хоть на миг. Слушая чей-то вопрос, Борис поправляет очки, и меня совсем ведёт. Да, мне явно пора лечиться. Раньше я реагировала на девчонок, которые томно вздыхали, стоило только ему надеть очки, скептично вздёрнутой бровью. И что теперь? Я в их числе. Это же просто противозаконно — он и так красив до безобразия, ещё и очки привлекательности добавляют. Хотя самое сексуальное в нём, конечно, мозги. И голос. Речь. Помимо того что на вид залипаю, ещё и стараюсь слушать то, что говорит. И как он выражается, объясняет — отдельный вид искусства. Ладно, ясно, меня уже не спасти. Вернувшись к нашему столу, Борис сбрасывает с себя серьёзность и привычно улыбается. Он открывает портфель, засовывая обратно все бумаги, и я откидываюсь на спинку, вытягиваю ноги, наблюдая за ним. — Ты такой умный дядька… — Молю, не надо таким голосом, — смеётся Борис и садится рядом. — А что? — пожимаю плечами я. — Можно убрать всех спикеров и только тебя оставить. Никто так не умеет рассказывать. Все какие-то скучные. Улыбка на его губах становится шире, и он, ничего не ответив, отворачивается. Однако лицо его делается довольным до жути.────────
Под Рождество в университете решили устроить что-то вроде бала. Я не хотела идти, но Анна уговорила, при этом использовала беспроигрышный приём — Бориса. В общем, каких-то других аргументов, зачем мне торчать там, уже можно было не находить. Хотя я всё равно ушла. Закутавшись в пальто, поднялась на крышу. Раньше часто сбегала сюда от всех проблем с учёбой и не только. Времени проходит немного, прежде чем слышу шаги позади. Слабо улыбаюсь, без труда угадывая, кому они принадлежат. Потом над ухом раздаётся низкий голос: — Так и знал, что сбежишь. Оборачиваюсь, и глазам предстаёт красивая картина: улыбающийся Борис и медленно падающий снег. Светлые пряди свисают на лоб, а взгляд неотрывно следит за мной, фиксируя каждое движение. Слегка наклоняю голову набок. — Не люблю все эти мероприятия. Некомфортно. — Если некомфортно, зачем пришла? — Потому что ты пришёл. Борис едва размыкает губы, чтобы сказать что-то, но тут же передумывает. Выпрямляется, мягко усмехается. Взгляд его становится таким… пронзительным, что ли. Мурашки бегут из-за того, как внимательно и изучающе он смотрит. Однако стойко это выдерживаю. Не отворачиваюсь. — Приятно, но больше не иди на такие жертвы, ладно? — негромко произносит Борис. — Некомфортно на таких мероприятиях — можно куда-нибудь сходить вместо этого. Не успеваю ответить, как он вдруг протягивает ладонь тыльной стороной вниз. — Раз уж ты всё равно здесь, станцуешь со мной? — На крыше, в холод и без музыки? — Да. Ладно, не то чтобы у меня может возникнуть желание сопротивляться. Опускаю ладонь на его, и он тут же сжимает мои пальцы. Тянет меня на себя, обвивает свободной рукой талию, а моя ложится на его плечо. Стоим так близко, что приходится приподнять голову, чтобы удобнее было смотреть ему в глаза. Впрочем, долго всё равно не выдерживаю. Как только начинается танец, опускаю голову и кладу её на плечо Бориса. Не могу сохранять спокойствие, когда он так на меня смотрит. Закрываю глаза, просто следую за ним, пока он ведёт и слегка сжимает мою ладонь, — шаг, шаг, шаг, медленный поворот. Чувствую, как он касается щекой моих волос. Сначала и правда не понимала, каким образом можно станцевать без музыки, а теперь думаю — так даже лучше. Только тишина и мы, остальное попросту кажется лишним. Хочется, чтобы момент длился вечно, тем более в руках Бориса настолько тепло и уютно, что выбираться нет желания. И возникает ещё одно ощущение, которого боязно касаться, — я как будто дома. С Борисом — как будто дома. Открываю глаза, вздыхаю. Я и правда влюбилась в профессора — ещё на конференции стало это понятно, но сейчас убеждаюсь окончательно. Так не должно быть, и мне стоит сделать что-нибудь, но не могу. Пыталась ведь. Убеждала себя, что не хочу, чтобы наши взаимодействия во что-то вылились, что не чувствую ничего к нему. Да во всём убеждала. И что в итоге? На шаг не в состоянии от него отойти. — Всё в порядке? — внезапно спрашивает Борис, и его горячее дыхание задевает ухо. — Ты напряглась. Ещё раз вздыхаю, на этот раз шумно, устало. Поднимаю голову, немного отстраняюсь, вновь смотрю ему в глаза. Внимательно, со всей серьёзностью. Замираю, когда он замедляет шаг и останавливает танец, не выпуская при этом меня из рук, а чуть крепче сжимая талию и ладонь. — Нет, не в порядке, — слишком смело для себя отвечаю. — Я ничего не могу сделать со своими чувствами, так что, если ты сейчас же не отойдёшь, я тебя поцелую. Я правда так и сделаю. Мне захотелось этого тут же, стоило только на него снова посмотреть. Поэтому и решила предупредить. Вдруг не взаимно? Вдруг не хочет того же? Лучше узнаю об этом сейчас и не буду мучиться, чем… Однако додумать не успеваю. Борис не только не отдаляется, а сам же, сильнее сжав меня в объятиях и наклонившись, касается моих губ своими. Осторожничать даже не думает — целует так, словно ни о чём другом и думать не мог всё это время. Отвечаю с тем же пылом, приподнимаясь на носочках. Обнимаю за шею и едва дышу из-за того, насколько крепко его руки обвивают талию. Но мне совершенно, абсолютно неважно — я готова хоть задохнуться прямо здесь и сейчас, лишь бы только не отпускал. Наплевать, правильно это или неправильно. Я люблю, люблю взаимно — остальное не имеет значения.────────
Лишь через месяц получается осознать, что мы вместе. Просто в один момент, сидя на лекции Бориса, смотрю на него и понимаю: он — мой. Мой. Вот этот незаконно красивый мужчина, которому до неприличия идут очки. И который сейчас смотрит на меня так, будто никого в аудитории больше нет. Тут же отвожу взгляд, не в состоянии скрыть улыбку, и надеюсь, что нашу игру в гляделки никто не заметил. Ну, кроме Анны. Она сидит справа и усмехается, покачивая головой, но молчит. Только по ладони меня похлопывает. После пары медлю специально и жду, когда аудитория опустеет. Следом неторопливо приближаюсь к Борису, стоящему у своего стола ко мне спиной, и обнимаю его. Прижимаюсь грудью, сцепляю руки на его животе. Улыбаюсь, чувствуя, как он замедляется и замирает, потом опускает свои ладони на мои. — Ужас, Лэйн, а если зайдёт кто-то? — низким голосом спрашивает Борис, слегка повернув голову. Ничего не отвечаю, лишь оставляю поцелуй на его плече. Стою так несколько секунд, и он не шевелится тоже. Стараюсь с головы до пят пропитаться этим ощущением — покоем и тем, что мне до безобразия хорошо и тепло. Даю себе ещё пару минут, после размыкаю объятия. Подхожу сбоку, поднимаюсь на носочки, целую Бориса в щёку. — Теперь могу идти, — говорю и улыбаюсь. — И всё? — с ответной улыбкой спрашивает он, медленно снимая очки и убирая их в футляр. — Сюда же может зайти кто угодно, — повторяю его слова и делаю шаг назад. — Тем более скоро пара начнётся. Мгновением спустя мне уже всё равно на следующую лекцию — Борис сокращает расстояние до минимума и целует меня. Если поначалу ещё пытаюсь сохранить здравый рассудок, то бросаю эту затею сразу, как только оказываюсь прижатой к столу, а пальцы Бориса стискивают бедро. Ладно, что ж, с мозгом можно попрощаться. Он больше не работает.────────
Анна недавно сказала, что она рада видеть мою улыбку. А я и не могу уже по-другому. Несколько недель назад не представляла, как вставать с постели, не понимала, зачем это делать, потому что моё существование стало серым и пустым, когда родители погибли, а потом появился Борис и вдохнул в меня жизнь. Теперь мне хочется дышать, любить, быть. Всё свободное время мы стараемся проводить вместе, в основном в его квартире, в которой я уже поселилась практически. Теперь я тоже здесь, сижу за столом на кухне, наблюдаю, как Борис колдует над каким-то блюдом — сказал, что это старый рецепт его деда и я ум отъем. А мне просто нравится смотреть, как он готовит. Особенно сейчас — когда обнажён по пояс. Отвлекаюсь от мыслей, стоит только Борису накрыть сковороду крышкой и сесть напротив меня. Сложив руки на столе, он смотрит сверху вниз — я на деревянной поверхности лежу, прижавшись щекой к ладони. Он улыбается, наклонив голову набок. — О чём думаешь? — спрашивает, проведя по моей щеке фалангами, убрав за ухо волосы. Оставляет ладонь у моего лица, ласково проходясь большим пальцем по линии челюсти. Сначала ничего не отвечаю, а затем слова срываются с губ прежде, чем успеваю их обдумать: — Я люблю тебя. Борис замирает. Его лицо и взгляд становятся серьёзными. Он даже хмурится слегка и несколько секунд сидит так, ни на миг не прекращая смотреть на меня, заставляя нервничать. Становится уже совсем тревожно. Кажется, что Борис так ничего не скажет и не сделает. Однако, стоит этой мысли проскользнуть, он тянет меня на себя, заставляя отлипнуть от стола, приподнимается, наклоняется и целует. Спустя время медленно отстранившись, прижимается своим лбом к моему и говорит: — Я тоже люблю тебя. Сердце замирает, следом — скачет, как сумасшедшее. Улыбаюсь вновь. Ну всё, можно умирать счастливой.────────
Март в этом году какой-то противный. Сплошные дожди, грязь и холод. Даже сейчас, отодвигая шторку в сторону, вижу бьющие в окно капли. Пасмурную погоду я люблю, но не каждый же день, в самом деле? Вздыхаю. — Может, не поедешь никуда? — раздаётся за спиной голос Бориса, вырывая из размышлений, а следом его руки обвивают талию. Не выбираясь из объятий, медленно разворачиваюсь к нему и встречаю обеспокоенный взгляд. Кладу ладони на его грудь. — Или давай я поеду с тобой. — Нет, — говорю твёрдо, качая головой. Хотя на самом деле хочется ответить согласием и покивать. — С отцовскими родственниками я разберусь сама. Не надо тебе при этом присутствовать. Он хмурится. — У меня плохое предчувствие. Натягиваю улыбку, не зная, кого пытаюсь обмануть — себя или Бориса. — Всё будет хорошо. К ночи, конечно, уже нет ничего хорошего и не предвидится. Проблема решена, но нервы на пределе, я взвинчена и взбешена так, что удивляюсь, как не воткнула тёте вилку в глаз. Видит бог, я искренне хотела и сдержалась с огромным трудом. Пусть она радуется и благодарит небеса, что осталась жива и цела, старая сука. Стараюсь дышать ровно и глубоко, чтобы успокоиться, ибо вести машину в таком состоянии — дело опасное. Жутко тянет выжать газ на максимум, но вряд ли это кончится чем-то хорошим, учитывая, что дождь так и льёт. Меня точно занесёт где-нибудь, поэтому даже сейчас стараюсь вести аккуратно. До Бориса мне всё же желательно добраться в целости. Полчаса назад я ему как раз написала, что выехала домой. Домой. На светофоре останавливаюсь, шумно вздыхаю. С силой тру лицо ладонями. Возвращаю руки на руль, стараюсь сильно не сжимать. Благодаря короткой передышке слегка успокаиваюсь, по крайней мере соображаю уже получше. Успеваю отправить Борису ещё одно сообщение: «Скоро буду». Как только загорается зелёный — трогаюсь с места. Минутой спустя оживают все мои ночные кошмары. Сбоку ослепляет свет фар, а следом — мощный удар, потеря управления, шок, новый удар, звон разбитого стекла, боль. Темнота.────────
Открывать глаза — мучение. Тяжёлые веки не хотят подниматься. Однако спустя несколько пропитанных страданиями минут всё же удаётся прийти в сознание. Кажется. В голове — тотальная пустота. Не могу даже представить, где нахожусь и почему так ноет тело. Мозг не желает включаться и анализировать окружающее. Понимаю только, что вокруг всё слишком светлое, а запах совсем не как дома. Вертеть головой не получается — больно. Поднять руки нет сил. Какая-то западня. Вдруг раздаётся звук открывшейся двери, и смотрю туда, где она находится. Слегка хмурюсь, видя, что порог переступает незнакомый мужчина в белом халате, держа в руках планшетник. Белый халат. Я в больнице? Что я здесь забыла? Следом за ним заходит… Анна. Она что-то говорит врачу, но тут же замолкает, как только замечает мой взгляд. Её глаза становятся огромными, и она оказывается рядом в мгновение ока, едва ли не рыдая. Кончик носа краснеет, что происходит всегда, перед тем как ей заплакать, но она держится и просто берёт меня за руку. — Какая же ты гадина, — сдавленным шёпотом говорит Анна. — Напугала меня. Чем ты думала вообще? — Не наседайте, мисс Ллойд, — вмешивается врач, останавливаясь у изножья кровати. — Что я здесь делаю? — хрипло спрашиваю. — Ты в аварию попала, — объясняет Анна, крепче сжимая мою ладонь, и садится на край кровати. — Фуру занесло на мокрой дороге. Водитель не справился с управлением, столкнулся с тобой. Самому досталось. Тебя знатно потрепало. По всему телу травмы. Нога сломана, головой приложилась. Она вздыхает. — Ладно я испугалась. Борис чуть с ума не сошёл. Я его еле уговорила съездить к себе, отдохнуть. Напишу ему сейчас, что ты очнулась. Недоумённо хмурюсь. Смотрю на врача, затем — снова на Анну. Прикусываю губу на секунду, почти сразу отпускаю, прежде чем спросить: — Какой Борис? Имя даже не кажется знакомым. Никогда в жизни не была знакома ни с какими Борисами, так что вдвойне не понимаю, почему неизвестный и незнакомый мужчина сходил с ума, пока я торчала в больнице. А Анна ещё и смотрит так, будто я должна понимать, о чём вообще речь. — В смысле… какой?.. — заикнувшись, спрашивает она. — Ты же… Ты не помнишь? Выглядя испуганной, Анна резко поворачивается к врачу, о чьём существовании я уже забыла. А тот внимательно наблюдает за мной, потом спрашивает: — Что вы помните последним? Задумываюсь. Молчу несколько минут. — Я сдала на права, — наконец отвечаю. — Мы с родителями хотели отметить. Говорили по телефону. Дальше не помню. В палате виснет тишина. Хватка Анны на моей руке становится ещё крепче. Она возвращает взгляд на меня и медленно качает головой, словно даже не контролирует свои действия. После останавливается, тяжело вздыхает и в конце концов произносит: — Лэйн… это было год назад. Ты сдала на права… год назад. Округляю глаза, глядя на Анну ошарашенно. Горло перехватывает, и я не могу выдавить из себя ни слова. Впрочем, и не успела бы — вновь наступившую паузу нарушает звонок телефона. Анна вытаскивает его из кармана джинсов, смотрит на экран. Закрывает глаза на секунду, тихо бормочет: — Это Борис, — и поднимается, слегка пожав мою ладонь, направившись к двери и на ходу приняв звонок. Остаюсь с врачом один на один, но почти его не слышу, оглушённая фактом, что из памяти стёрся год жизни. Целый. Год.────────
Скоро ли восстановится память и восстановится ли вообще, не может сказать даже врач. Из больницы я выписываюсь, не помня по-прежнему ничего, имея только ту информацию, которую дала Анна. Когда она рассказала, что родители погибли, я прорыдала три дня, почти не успокаиваясь. Спустя время, как только я стала способна воспринимать что-то ещё, она открыла новую деталь моей жизни, ставшую для прошлой меня бесконечно важной, — Борис Романов. К сожалению, в памяти ничего не всколыхнулось даже тогда. Поэтому теперь сидеть с ним лицом к лицу — мучительно. Глядеть на человека, который, со слов Анны, тебя любит, и не узнавать его оказывается тяжелее, чем я думала. Он так смотрит… Хочется обнять его, утешить и пообещать, что я обязательно всё вспомню. Но я не могу. Не знаю, вспомню ли. Для встречи мы выбрали нейтральную территорию — кафе недалеко от общежития. Моя чашка кофе наполовину пуста, а он к своей вовсе не притронулся. Мне уже почти хочется уйти. Без труда можно заметить, что Борис старается скрыть эмоции, но я же вижу. Ему наверняка сейчас тяжелее, чем мне. — Не уходи, — говорит вдруг он. Удивлённо приподнимаю брови, и Борис улыбается — впервые за час. — Ты смотришь на дверь, и у тебя на лице всё написано. — Прости. — Не надо. Ты что? Я понимаю. Наверное, на твоём месте я бы тоже хотел сбежать. Я для тебя сейчас незнакомец. Никто. — Анна сказала… — хмурюсь, задумываясь, стоит ли повторять её слова, ведь формулировка по-прежнему кажется странной, — ты воскресил меня. Это почти прямая цитата. Борис усмехается. Отворачивается к окну, смотрит туда пару мгновений, возвращает взгляд на меня. — Я старался, — негромко отзывается. — Когда мы познакомились, ты выглядела так, будто хотела шагнуть из окна. Не знаю, что тогда мной двигало, но я решил, что ни за что не позволю этому случиться. — Анна говорит, это любовь с первого взгляда. — Никогда в неё не верил. Но после встречи с тобой — поверил. Не зная, что сказать ещё, допиваю остывший кофе. Откидываюсь на спинку стула, снова смотрю на Бориса. На его губах остаётся слабая улыбка, но по глазам видно — ему по-прежнему тяжело. — Ничего не помнишь, а за меня всё равно переживаешь, — мягко проговаривает Борис. Он подаётся вперёд, складывает руки на столе и слегка наклоняется. — Главное, что ты жива. С остальным мы справимся. — Я боюсь, что так ничего и не вспомню, — тихо признаюсь. — Не бойся. Я буду рядом. Когда-нибудь ты вспомнишь. А если нет — мы сделаем новые воспоминания, ещё лучше предыдущих. Если ты не против, конечно. Молчу пару секунд, но уже сразу понимаю — отказать не смогу. Если минутами ранее хотелось сбежать, то сейчас вряд ли сумею сдвинуться с места. — Не против. Борис улыбается чуть шире. — Тогда как насчёт того, чтобы начать со знакомства? — Он протягивает ладонь тыльной стороной вниз. — Борис Романов. Теперь преподаю у тебя в университете. Не могу сдержать ответной улыбки, опускаю свои пальцы на его, слегка сжимаю. — Лэйн Бишоп. Приятно познакомиться. Здорово видеть новое молодое лицо среди наших стариков. Борис смеётся, и этот звук топит лёд, тонким слоем покрывший сердце. — Значит, ты — та самая студентка, о которой ректор так лестно отзывался? Отличница, спортсменка, гордость университета. С важным видом киваю, и на душе становится тепло-тепло. Как будто из-за чёрных туч наконец вышло солнце. Кажется, наша история будет интересной.
