evil wolf moon

мы сиротки из

Мёртвых топей

тоже люди

из крови и плоти

но ни маг,

ни король, паладин, или гном

не одарят нас добрым словцом

Идеально круглая, как монетка в галеон, голубая луна растрескалась прожилками, похожими на те, что в на радужной оболочке, вокруг зрачка. В платиновом небесном глазу мелькнуло сожаление, боль и, кажется, отразился злобный блеск косы старушки-Смерти. Мантия невидимка не спасла их от костлявой – она поцеловала каждого, и кривозубая детская усмешка переросла в оскал на лицах всех мародеров – у кого-то фигурально, у кого-то буквально Римус, имевший его при себе всегда и совсем не для метафор, только облизал мокрым языком искажённый превращением острый от клыков рот. Было холодно, ветер выл между деревьев, в долине, гнул к земле подсыхающий вереск. Было страшно, голодно, и живот лип к позвоночнику гадким, провисшим полотном. Под полной луной, больше чем всегда, было тоскливо и одиноко. Стая, вышедшая на охоту, гнала к воде серебристую от света олениху, напуганную до смерти, совсем так же, как и один из волков. По правде говоря, он никогда не был среди них своим. По правде говоря, он бы скорее выпрыгнул из Хогвартс-экспресса на полном ходу, чем снова согласился шпионить за оборотнями. По правде говоря, он малодушно задумывался о том, чтобы попросить Дамблдора перестать наконец высылать ему каждый месяц волчье зелье и один раз прислать яда. Он больше не мог. Он обязан был продолжать. Орден, оглушительно трещавший по швам и война однажды обязательно добьют его, так что, может, матушка даже сможет похоронить его, как предполагается героям и мученикам, а не достойным позора самоубийцам. Припав на передние лапы во время бега в попытке убивать чуть меньше сил на простое движение, сделав его менее человеческим, Римус заозирался, прижимая к голове тут и там разорванные уши и с трудом не падая от бессилия. Так много волков, так чудовищно мало своих. В невысоких зарослях поблизости мелькнула чёрная, косматая макушка, длинные, острые кончики ушей полоснули по замершему глупому сердцу. Бродяга Галлюцинация настолько старая, что даже родная. Другая стая, другой скулёж – не чёрная, пузырями кипящая тоска, просто игры, усталость от долгого бега – можно даже не смотреть в нарочито грустные влажные глаза, только снисходительно фыркать, мол, распустился за месяц, да и куда ему тягаться с настоящим волком, мелкому щенку. Всё закончилось, как только они миновали заросли. Это не он, просто ещё один из оборотней, совсем не похожий, горящий безумным и безликим огнём во взгляде, исполосованный когтями вдоль почти отвисшей пасти. Сейчас он в который раз горько жалел о том, что сохраняет разум, когда обращается, мучительно, по чёрному завидуя пустым, отупевшим глазам вокруг, животному вою и облитым кровью клыкам. И даже так, подумал Римус, даже так они видят меня насквозь. Один неверный шаг, и они разорвут меня на куски. Совсем скоро, настолько, что он почти чувствовал, как под завёрнутыми дугой когтями расходится кожа. На нём достаточно шрамов, чтобы по ним распороть его на части, как по швам. Совсем скоро война закончится, и ему либо придётся убить вожака, либо бежать и прятаться, поджав хвост, потому что преданный Тёмному Лорду Фенрир не промахнется во второй раз. Тот, конечно, помнил его, помнил и смотрел с торжеством. Ты приполз ко мне, в конце концов, конечно, потому что ты никому такой не нужен кроме нас. Может, он и прав. Но ровно настолько, чтобы в слабой памяти мимо его уха опасно просвистела ваза и злой – о боже, какой же злой – взгляд, расшитый фамильным Блэковским серебром оставил в нём парочку пулевых, когда Бродяга только узнал, куда он, чёрт тебя раздери, собрался. Ох, знал бы он. *** Сивый полз в своё логово, пережимая рану на боку, раскрывшуюся ещё сильнее после трансгрессии и жмурился от накатившей, как омут, со всех сторон гулкой и железистой тьмы. Запах крови должен был смениться чистым воздухом, когда он покинул поле проигранного боя, но почему-то всё ещё стоял в носу и в горле. Всё, чего ему хотелось – собрать остатки своей стаи и валить к чертям собачьим туда, где никому не будет дела до кучки потасканных жизнью волков. Ах, ну и выдрать горло одной паршивой овце, для начала. Когда он включил свет в прихожей, кровью окрасился не только нюх, но и зрение. Тела, наполовину человеческие, наполовину звериные, развороченные будто голыми руками замерли навсегда. Замерли, глядя остекленевшими глазами прямо на вожака. Ужас почти заставил его умереть на месте, толкнув на пальцы с новой силой рубиновый острый поток. Воландеморд застлал свой громкий путь в преисподнюю горой трупов, но это явно сделал не он. *** Римус смотрел на белый, поплывший по краям серп-полумесяц, занесённый над его головой знакомой старушкой в чёрном. Пожалуйста, пусть он и правда будет следующим. Почти неслышный шелест поседевших от инея трав пел панихиду по его раздавленной грузом горя, похороненной в логове оборотней душе. С пальцев капало чёрным, обесцвеченным лунным светом потоком. Все его друзья мертвы, пожалуйста, пусть он будет следующим. Из травы неподалёку заблестел голубой свет знакомого заклинания и Римус не поверил своим глазам. Бродяга? Патронус Сириуса, хромой и со смятым клочком бумаги в зубах упал к его ногам в примятую траву. Письмо обожгло кончики пальцев кривыми, истеричными буквами, лишь отдалённо напоминавшими каллиграфический почерк Блэка. "Я не виноват. Предатель Хвост." Римус сжал до хруста в запястье несчастный пергамент и тот взлетел в воздух с привычным "лакарнум инфламарэ" расплавляя чернила коротким злым пламенем, осыпаясь пеплом, смешавшимся с кровью на его руках. Ладно, Сириус, чёрт меня раздери, я в этом разберусь.