Пепел, дым и воспоминания

Прошло чуть больше трёх недель с того момента, как Гермиона оказалась в Малфой-мэноре. Сначала всё казалось временным. Пара дней — не больше. Достаточно, чтобы отвести от себя подозрения, дать Малфою убедиться, что ситуация под контролем, а потом исчезнуть в один из будней, когда хозяин поместья будет в Министерстве или на бесконечных встречах. Не станет же он, в конце концов, тащить её обратно силой. Но уже через несколько дней тело начало подводить её куда сильнее, чем обстоятельства. Постоянная усталость, тянущаяся апатия, желание лежать, закрыв глаза, и не думать ни о чём. План побега не исчез — он просто утонул под этим вязким равнодушием. Несмотря на острое, почти болезненное желание вернуться в Министерство, к своему рабочему столу и кипам документов, мягкий плед, принесенный Малфоем из лондонской квартиры, каждый раз удерживал её в постели чуть дольше обычного. А потом она узнала. Малфой, не посоветовавшись с ней, написал Министру Магии от её имени — с просьбой об увольнении. Формально. Холодно. Почти безупречно. Правда, для завершения процедуры требовалось её личное присутствие и потому они «договорились» — именно так он это сформулировал — об отпуске до конца года. Тогда Грейнджер кричала. Ярко, резко без попыток быть рациональной. Потом несколько дней они не разговаривали вовсе. Малфой не извинялся. Она не подходила. И всё же, как бы ей не было противно это признавать, где-то глубоко внутри пришла благодарность. Непрошеная. Оттого ещё более неприятная. Усталость накатывала незаметно. Раньше она просыпалась с первыми лучами солнца, но теперь ей всё чаще хотелось просто лежать, уткнувшись лицом в подушку и не думать ни о чём. Даже мысли стали вязкими, как патока. Когда силы позволяли, она бродила по поместью, где всё было выверено до миллиметра: холодный камень, гулкая тишина, портреты, отводящие взгляд слишком поздно. Иногда сидела в саду, ухоженном эльфами до почти пугающего совершенства: ровные дорожки, влажная от утренней росы трава, неподвижные кусты, будто вырезанные из камня. И всё же в голове раз за разом всплывала лондонская квартира. Мало пространства, много воздуха. Там можно было дышать. Туда хотелось вернуться. Каждый раз, когда она пыталась заговорить об этом с Малфоем, разговор заканчивался одинаково — безрезультатно. Исходов было всего два. Либо она с громким хлопком двери покидала поле сражения, ощущая себя проигравшей. Либо… оказывалась на какой-нибудь поверхности — будь то холодная кухонная столешница или массивный стол в его кабинете — с раздвинутыми ногами, зажатая между мебелью и его телом и всё равно проигравшая. Но наутро всё возвращалось на круги своя: он делал вид, что ничего не было, а она снова чувствовала себя пленницей в этом проклятом доме. Их перепалки по пустякам становились всё чаще. Взгляды — короче, острее, будто каждый из них боялся задержаться на секунду дольше. Малфой всё чаще возвращался в мэнор, когда она уже спала, и уходил, когда она ещё не проснулась. С каждым днём Гермиона всё чаще ловила себя на неприятной мысли: здесь она — часть интерьера. Не бездушный шкаф и не диван, конечно, а нечто более подвижное. Мебель с возможностью перемещаться из одного конца пространства в другой. От этого легче не становилось. Гарри был завален работой в Министерстве. Идея, которую она предложила несколько месяцев назад, наконец дала плоды. Шпион, внедрённый в организацию, связанную с торговлей незаконными зельями и ингредиентами, сумел добыть информацию, позволившую прижать нескольких ключевых фигур. Единственное, на что надеялась Гермиона, — чтобы эти люди не привели авроров в Уилтшир. По крайней мере, не сейчас. Не тогда, когда она здесь. Вспоминая это дело, к которому она имела лишь косвенное отношение — скорее как источник идей и аналитических выкладок, которыми делилась с другом, — она понимала: тогда речи о Малфое и его тесном круге общения не шло. В старых документах мелькал только Нотт — и то без подтверждений, замешан ли он сейчас или нет. Но с их последнего разговора с Гарри прошло слишком много времени. А в мире, где прошлое имело обыкновение возвращаться, это значило только одно: слишком многое могло измениться. Она сидела на диване, почти не замечая слабости, к которой за эти недели успела привыкнуть. Книга, принесённая эльфом из библиотеки, лежала на коленях. В библиотеку она так и не зашла ни разу. Даже проходя мимо, ускоряла шаг, будто стены могли заговорить. Воспоминания здесь формировались слишком быстро. Прошлое не должно возвращаться. Не должно вмешиваться. Она повторяла это про себя с упрямством, граничащим с суеверием, каждый раз когда прошлое всё равно находило её. Характерный треск камина разрезал тишину. Малфой вернулся. Грейнджер поднялась почти машинально и так же быстро села обратно. После утренней ссоры она не хотела ни видеть его, ни слышать. И всё же… ждала. Это раздражало сильнее всего. Ночами он всегда возвращался к ней. Без слов. Его объятия были осторожными, почти хрупкими, будто любое неверное движение могло всё разрушить. Он прижимался так, словно боялся её разбудить. Или потерять. Иногда зарывался лицом в её волосы, дышал глубоко, неровно — как человек, который слишком долго держал себя в руках. Иногда сжимал крепче, чем следовало, будто к утру она могла исчезнуть. Ничего подобного он не позволял себе днём. При свете, в движении, в словах он всегда закрывался. Как книга, захлопывающаяся при первом взгляде. Она заметила его в отражении стекла — силуэт в дверном проёме, движение к шкафу. Звякнул хрусталь. Через несколько секунд он уже сидел в кресле напротив, слишком близко, чтобы это можно было считать случайным. — Почему не спишь? — спросил он, сделав глоток янтарной жидкости. Гермиона не ответила. Внутри что-то колко дернулось — дерзкое, знакомое. На секунду мелькнула мысль продолжить утренний разговор. Но усталость победила. Она слишком хорошо знала этот спор. И знала, чем он закончится. — Ты дуешься на меня? Вопрос прозвучал неожиданно. Она подняла брови, опустила книгу, всматриваясь в него — проверяя, не ослышалась ли. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом он поставил стакан на столик и встал. Гермиона инстинктивно отложила книгу в сторону. Он сел рядом и без предупреждения притянул её к себе, уткнувшись лицом в волосы. Вдохнул шумно, глубоко. Она замерла — всего на мгновение — прежде чем медленно положить руки ему на спину, позволяя себе прижаться. — Я устал, — сказал он тихо, почти в ухо. — Я так устал… В этих словах не было ни просьбы, ни жалобы. Никакой игры. Только голая, непривычная честность. Что-то, что он не показывал никому. Что-то, к чему она уже однажды прикасалась — несколько лет назад, в Выручай-комнате. Тот же голос. Та же интонация. — Что случилось? — спросила она мягко. Обида, жившая в ней с утра, рассыпалась без следа. Гермиона провела пальцами по его плечу, выше к затылку, осторожно надавливая, массируя. Малфой понял сразу. Сдвинул её к подлокотнику и улёгся, положив голову ей на колени. Она едва заметно усмехнулась не внешне. Про себя. — Грейнджер, если бы ты только знала как я заебался, — выдохнул он. — Эти грёбаные бумаги. Поставки. Идиоты-партнёры, которые не способны решить собственные мать их, проблемы. И Поттер… Как же меня заебал Поттер со своими проверками складов… Он говорил без остановки, будто ему впервые разрешили. Не заметил, как перешёл границу допустимого — как начал озвучивать то, о чём подруге главного аврора знать было не просто нежелательно, а опасно. Ведьма продолжала перебирать его волосы, наблюдая, как дрожат его ресницы, как под веками мечутся зрачки, как напряжение в теле сменяется усталостью. Как голос постепенно становится тише, мягче. В его словах было доверие. То самое, старое, почти забытое. И она не собиралась его предавать — ни тогда, ни сейчас. Её волновала лишь одна вещь: насколько легко он позволил себе быть таким с ней снова. Когда он наконец замолчал и посмотрел на неё снизу вверх, она осторожно спросила: — Ты упомянул одну вредную ведьму, — начала она медленно, намеренно растягивая слова, будто проверяя, осознаёт ли он, что именно сказал. — С которой, как я поняла, тебе приходится жить под одной крышей — она сделала паузу. — Не проще ли от неё избавиться? Она старалась выглядеть серьёзно, но улыбка всё же дрогнула в уголках губ. — Я пытался… — выдохнул он странно, глухо, переводя взгляд на шкаф, словно там было что-то, способное его спасти. — Но что-то пошло не так. — А если просто отпустить её? Он посмотрел на неё так, будто она предложила нечто заведомо абсурдное. Неприемлемое. Почти оскорбительное. Глаза сузились, но прежде чем он успел ответить, она опередила его: — Да не, бред какой-то. — Ага, — всё ещё недоверчиво отозвался он. Повисла тишина. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Малфой тяжело выдохнул и сел, отстраняясь. — А что, если я не хочу её отпускать? — спросил он внезапно, потянувшись к стакану. — Тогда, может стоит поговорить с ней? Хотя бы узнать, что она сама об этом думает. Она говорила спокойно, словно речь речь шла действительно о какой-то другой ведьме. Словно они сидели здесь просто как старые знакомые, обсуждающие абстрактную ситуацию. — А если она захочет уйти? — он повернулся к ней всем корпусом, внимательно, почти опасно всматриваясь. — Будет проще поговорить с ней, чем терзаться этими «если», — сказала она и, наклонившись ближе, понизила голос: — Но по секрету… не захочет. Она откинулась на спинку дивана. Он усмехнулся — коротко, без веселья. Больше никто не сказал ни слова. Через несколько минут Гермиона встала и, обогнув стол, направилась в свою комнату. На душе было странное, непривычное ощущение удовлетворения. А его слова — «я не хочу её отпускать» — крутились в голове, будто застряли на повторе. Спать не хотелось. Мысль сформировалась внезапно. Одеяло было отброшено почти грубо, тело приняло сидячее положение — и в этот момент дверь открылась. — Куда-то собралась? — в его голосе мелькнуло лёгкое удивление, когда он вошёл. — За тобой хотела сходить, — ответила она тише, чем ожидала от себя. Почти робко. — Я здесь. Ложись обратно. Он быстро сбросил одежду на стул и забрался к ней в кровать, притянув к себе. Его объятия обожгли где-то в районе солнечного сплетения. Ощущение было непривычным. Он прижимал её всё крепче, и в этом не чувствовалось желания обладать — скорее наоборот. Будто держал, чтобы не потерять. — Ты… боишься? Его дыхание на секунду остановилось. Потом — тот самый тяжёлый выдох. Тот же, что и в гостиной. — Ну почему ты такая любопытная? Он не злился. Но в этом вопросе звучало что-то новое. Почти незнакомое. Отчаяние? Она не была уверена. Возможно, она уже слышала этот тон раньше. В другой жизни. В Хогвартсе. Ведьма не стала настаивать. Вместо ответа она просто подвинулась ближе, уткнувшись лбом ему в грудь. Его сердце билось неровно — слишком быстро для человека, который пытался казаться спокойным. Её ладонь так и осталась лежать у него под рёбрами, чувствуя каждый вдох. Он больше ничего не сказал. Только его пальцы медленно сжались у неё на спине — крепко, до боли знакомо. Не как предупреждение. Как просьба. Тишина между ними больше не была напряжённой. Она стала плотной, тёплой, почти хрупкой. За окнами мэнора ветер тронул ветви старых деревьев, где-то в глубине дома скрипнула лестница — привычные звуки ночного особняка. Гермиона закрыла глаза первой. Он ещё какое-то время лежал неподвижно, будто прислушиваясь — к дому, к её дыханию, к чему-то внутри себя. А потом тоже позволил себе уснуть, не разжимая рук. Утром его уже не было. Сторона кровати, где он лежал, остыла. Простыня была аккуратно расправлена, словно его присутствие здесь можно было списать на сон. В комнате стояла привычная тишина, слишком большая для одного человека. И всё словно вернулось на круги своя. Ощущение, оставшееся после прошлой ночи, не отпускало её даже после завтрака. Гермиона пыталась занять себя хоть чем-нибудь. Сначала — уборкой, хотя в мэноре и без того всё сияло холодной, выверенной чистотой. Потом — книгами, но строчки расплывались, мысли ускользали, не доходя до смысла. Она вышла в сад, прошлась по дорожкам, где гравий хрустел под ногами слишком ровно, слишком одинаково. Но и там не стало легче. Настроение было не для тишины. И не для покоя. Что-то внутри не давало ей остановиться, хотя она не смогла бы сказать, что именно. Сама не осознавая этого, она дошла до двери и остановилась, удерживая руку в воздухе у холодной металлической ручки. Перед ней была закрытая дверь библиотеки. После короткой паузы и тяжёлого вздоха она повернула ручку и открыла её. Здесь всё было так же, как она и помнила. Тот же густой запах старой бумаги и полированного дерева. Шторы на высоких окнах были задернуты, но не до конца, и сквозь узкие просветы пробивался рассеянный серый свет пасмурного неба. Он ложился бледными полосами на безупречно чистый пол и тёмные стеллажи, уходящие вверх почти до потолка. Ни пылинки, ни случайного следа — казалось, здесь давно ничего не менялось. Книга на низком столике лежала всё там же, чуть наискосок, с заложенной страницей — именно так, как она когда-то её оставила. Будто время в этой комнате не шло. Будто оно просто терпеливо ждало её возвращения. — Флин, — негромко позвала она, проходя глубже в комнату. Эльф появился мгновенно, с привычным поклоном. — Да, мисс Грейнджер. — Я просила называть меня Гермиона, — с лёгкой полуулыбкой напомнила она, не глядя на него. Взгляд медленно скользил по стеллажам. — Принеси, пожалуйста, мой чёрный блокнот. Он в комнате, на столе. — Слушаюсь. Эльф исчез с тихим хлопком. Тишина снова сомкнулась вокруг неё. Она едва успела дойти до дивана, когда Флин вернулся. Тонкие руки протянули ей чёрный переплёт. Поклон и эльф снова растворился в воздухе, оставив её одну среди стеллажей и приглушенного света. Ведьма тихо выдохнула и опустилась на диван. Нужно было чем-то занять себя, и мысль вернуться к старой, отложенной проблеме вдруг показалась правильной. Почти необходимой. Она аккуратно перелистывала страницы. Бумага шуршала в тишине слишком отчётливо. Пока взгляд не зацепился за дату. И в голове вспыхнули воспоминания — ярко, резко, без предупреждения.

Зима 1998 года.

Гермиона не могла не замечать перемен в Малфое. На людях он по-прежнему носил маску надменного аристократа — холодный взгляд, презрительная усмешка, язвительные замечания, сыплющиеся легко и привычно. Но с ней… с ней он становился другим. Тише. Спокойнее. Почти… нежным. Он больше не задирал её, не отпускал ядовитых комментариев. Вместо этого — редкие шутки, от которых она невольно улыбалась, потому что в них больше не было злости, только лёгкое, почти дружеское подтрунивание. А его взгляд… Раньше серые глаза напоминали осколки льда, но теперь в них появилось тепло — осторожное, едва уловимое, от которого у неё каждый раз сжималось сердце. И это пугало её больше всего. Каждый раз когда он смотрел на неё так — без привычной насмешки, без защитной маски высокомерия, — внутри звучала тревожная мысль: «Когда же он ударит?» Потому что не могло же быть, чтобы Драко Малфой просто так… изменился. Должен быть подвох. Должна быть ловушка. А потом приходило чувство вины. Она не доверяла ему. И это грызло её изнутри, потому что как бы она ни искала, он не давал ни единого повода усомниться в его искренности. Гермиона тонула в этом водовороте противоречий и всё меньше понимала саму себя. Когда они оказывались в их «убежище» — в той самой комнате под куполом, где никто не мог их найти, — она забывала обо всём. О Роне. О прошлом. О том, что происходит в Хогвартсе и за его стенами. В такие моменты существовали только они: его ухмылка, его руки, его губы, шепчущие её фамилию так, как никто и никогда до него. Но стоило ей вернуться в свою спальню, как реальность обрушивалась с новой силой. «Ты любишь Рона», — упрямо повторяла она себе, сжимая кулаки. Вот только вспоминать Уизли в последнее время становилось всё труднее. Его образ в памяти тускнел, размывался, словно старая фотография, выцветшая от времени. И иногда… иногда она ловила себя на мысли, что жалеет. Жалеет, что они не расстались до начала учебного года. Потому что тогда возможно ей было бы проще. Проще принять новые чувства. Проще не винить себя за каждый взгляд, украдкой брошенный в сторону Малфоя. Проще не врать самой себе. Но она врала. Даже подругам. Она не могла рассказать ничего ни Джинни, которая при всей своей открытости, всё же была сестрой Рона и вряд ли спокойно отнеслась бы к такому, ни Полумне, которая, возможно, и поняла бы… но Гермиона боялась. Боялась их осуждения. Боялась увидеть разочарование в их глазах. Поэтому молчала. И продолжала разрываться между двумя мирами: одним — где она была Гермионой Грейнджер, лучшей подругой Гарри Поттера и девушкой Рона Уизли. И другим — где она была просто Грейнджер. Его Грейнджер. И трещина внутри неё с каждым днём становилась всё шире. Гостиная Гриффиндора тонула в предрождественской суете. Золотистые гирлянды мягко мерцали под потолком, отражаясь в отполированных до блеска щитах на стенах, а от небольшой ёлки в углу тянуло свежей хвоей. В воздухе витал запах горячего шоколада и корицы. Гермиона сидела у камина, подтянув ноги под себя, и делала вид, что полностью погружена в эссе по ЗОТИ. Перо скользило по пергаменту слишком аккуратно — она уже третий раз переписывала одно и то же предложение. Быстрые, уверенные шаги она узнала раньше, чем подняла голову. — Гермиона, ты едешь со мной в Нору на Рождество — Джинни плюхнулась рядом на диван, бесцеремонно вторгаясь в её личное пространство и мысли. В свете огня её рыжие волосы казались почти медными. Гермиона подняла глаза медленно, словно выныривая из-под воды. — Я как раз думала об этом… — Даже слышать не хочу, что ты останешься здесь и проведешь все каникулы, занимаясь учебой, — фыркнула Джинни, перекрестив руки на груди, — тем более там Рон. Неужели ты по нему не соскучилась? Перо в её пальцах дрогнуло. На пергаменте расползлась клякса. Гермиона аккуратно отложила лист в сторону, будто вопрос требовал такой же аккуратности. — Соскучилась конечно, — ответила она ровно. Слишком ровно. Джинни прищурилась. Она знала её слишком давно. — В жизни не поверю, что у тебя внезапно проблемы с учёбой, — тихо сказала она. — Что происходит? От камина вдруг стало нестерпимо жарко. Гермиона отвела взгляд к окну, за которым снежинки лениво кружились в темноте, словно весь мир жил в каком-то другом, более простом ритме. — Ничего не происходит, — она пожала плечами. — Просто устала. Хочу тишины. Это была правда. Но не вся. — Что-то ты определенно не договариваешь… — медленно произнесла рыжая ведьма. Джинни молчала несколько секунд, изучая её лицо, и Гермиона чувствовала, как под этим внимательным, почти взрослым взглядом предательски теплеют щёки. — Все я договариваю, — резко ответила Гермиона, вставая с дивана. — Ладно мне пора в библиотеку. Слишком быстро. Слишком резко. Даже для неё. Она начала собирать вещи, суетливо запихивая пергаменты в сумку. Несколько листов смялись, но она даже не попыталась их поправить. Ей нужно было уйти сейчас же, пока подруга не начала задавать еще больше вопросов. — Гермиона, подожди, я же не… — начала Джинни, но та уже направлялась к выходу. Дверь гостиной захлопнулась за её спиной. Холод коридора ударил в лицо, остужая кожу, но не мысли. Гермиона шла быстро, почти на автомате, сжимая ремень сумки так сильно, что пальцы начали неметь. «Мне уже девятнадцать лет, ну почему я не могу делать то, что я хочу, а не то, что все хотят?» — мысленно кричала она. Ее злость кипела внутри, как перегретый котел. — «Какая разница почему я не хочу ехать? Не хочу и все!» Она резко остановилась у окна, глядя, как снег покрывает школьные земли ровным белым покрывалом. Глубокий вдох. Выдох. Конечно, она понимала: расскажи она Джинни правду — о том, что сердце теперь сбивается с ритма не при виде рыжих кудрей, а при взгляде в серые глаза, которые стали смотреть на неё совсем иначе; о том, что в этих коридорах для неё давно уже звучит другой голос — холодный, тягучий, с ленивой насмешкой на краю фраз; голос, который стал появляться в её мыслях слишком часто, непозволительно часто — этого разговора просто не случилось бы. Но она не могла. Не имела права. Ни морального, ни человеческого. А значит, оставалось только одно — прятаться дальше. Придумывать новые отговорки. Улыбаться, когда внутри всё сжималось. Носить в груди этот тяжёлый, давящий ком лжи, который с каждым днём становился только больше. Ведьма вздохнула и поправила сумку на плече. «Соберись», — приказала она себе. — «Ты просто запуталась. Это пройдёт» Резкий поворот в полутемном коридоре и Грейнджер с размаху врезалась в чью-то твердую грудь. Она машинально пробормотала: — Прости… Даже не поднимая глаз. Где-то над её головой раздался знакомый, протяжный голос, в котором раздражение всегда граничило с холодным весельем: — Грейнджер, если это новый способ приветствия, то он всё ещё ужасен. Но ведьма не отреагировала. Слова скользнули мимо сознания, не зацепившись ни за одну мысль. Она их почти не услышала. Ей сейчас было нужно только одно — тишина. Внешняя. И если повезёт, хотя бы немного — внутри. Когда ведьма наконец добралась до восьмого этажа, ее шаги замедлились у знакомого поворота. Рука непроизвольно потянулась к потайному входу, но в последний момент она остановилась, замерла на месте. Глаза зажмурились, а зубы впились в нижнюю губу до боли. «Стоит ли сейчас туда идти? — мысленно терзала она себя. — Действительно ли я так сильно хочу его видеть?» Ноги сами собой сделали шаг вперед, но разум тут же одернул «Нет, сейчас не время». С коротким, почти злым движением она развернулась, будто отрывая себя от магнита, и зашагала прочь, почти срываясь на бег. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. Но с каждым шагом напряжение только нарастало — она ведь не убегала от него, она убегала от себя. От этих новых, пугающих чувств, которые разрывали ее изнутри. Как бы сильно она ни скучала по нему сейчас, пришло время разобраться в себе. Или хотя бы попытаться. На носу Рождество — и тащить этот хаос в новый год казалось почти символически неправильным. Гермиона всегда верила в порядок. В структуру. В ясность. Когда я вообще начала что-то испытывать к нему? Откуда это взялось? Вопросы, на которые у неё не было ни единого честного ответа. Может в тот момент, когда она впервые поймала на себе его взгляд — непривычно колючий и насмешливый, а задумчивый. Слишком долгий. Почти нежный. Или когда он молча протянул ей ту самую книгу, которую она искала неделю, даже не спросив, зачем она ей, и не отпустив ни одной язвительной реплики — что само по себе было почти тревожнее, чем насмешка. А может всё началось раньше. В этих коротких переглядываниях на уроках, когда мир вокруг на секунду будто глох и оставалось только ощущение чужого присутствия — слишком близкого, слишком ощутимого. Каждое такое воспоминание отзывалось теперь странным теплом где-то под рёбрами. Тёплым — и одновременно болезненным. Потому что вместе с этим теплом всегда приходило понимание: ситуация была неправильной. Нелепой. Опасной. И что хуже всего — желанной. Туалет на третьем этаже оказался пустым. Гермиона заперлась в дальней кабинке, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене. В тесноте, среди запаха мыла и сырой плитки, было легче дышать — как будто мир снаружи на время переставал существовать. Нужно было наконец честно разобраться в себе. Хотя бы для себя. С этим ей жить и вовсе не обязательно произносить что-то вслух. Вариантов было всего два. Вырвать эти чувства с корнем, пока не поздно. Запретить себе даже думать об этом. В конце концов, она прекрасно жила без него все предыдущие годы. Или… дать себе шанс. Всего один. И если не получится — ну и черт с ним. По крайней мере она попробует. Но что, если получится? Гулкий хлопок двери резко оборвал её мысли. Гермиона вздрогнула и замерла, услышав, как помещение наполняют звонкие голоса. — Ась, тебя прям совсем-совсем это не волнует? — голос Паркинсон звучал нарочито беззаботно. — Да, а чего волноваться-то? –ответил мелодичный голос Дафны, сопровождаемый легким смешком, от которого по спине Гермионы пробежали мурашки. — Поиграет да успокоится. — Мне кажется, он такими темпами может и заиграться. Гермиона почувствовала, как в горле застрял ком. Она прикусила губу, стараясь дышать тише. — Пэнси, она всего лишь грязнокровка, — прозвучало с ледяным презрением, — ну а каком будущем может идти речь? Слово ударило, но не так, как раньше. Не в сердце — по касательной. — Тебе, конечно, виднее… — протянула Паркинсон, но в её голосе мелькнуло сомнение. — Он до мозга костей аристократ из чистокровной семьи, — продолжала Дафна. — Он прекрасно понимает последствия. И к тому же наша помолвка — вопрос решённый. — Когда его отец был на свободе, — тихо вставила Пэнси. — А сейчас он в Азкабане. — Это ничего не меняет, — отрезала Гринграсс. — Договор, пусть и устный, но Драко не идиот. Он знает, что от него ждут. Мне бояться нечего. Он будет моим. А если даже не моим, то уж точно не её. Такую, как она, в нашем кругу никогда не примут. — Не забывай, она всё-таки героиня войны, — слабо возразила Пэнси, но Дафна лишь фыркнула. — Плевать на статус. Важна только кровь. А у неё какая? — пауза повисла в воздухе. — Вот именно. Пусть и дальше тусуется с осквернителями крови и такими же, как она. Их смех, звонкий и жестокий, отозвался в Гермионе острой болью. Она стояла неподвижно, пока звуки их шагов не затихли вдали, и только тогда позволила себе сглотнуть вязкую слюну и сделать глубокий, дрожащий вдох. Их слова не пронзили её, как ожидалось. Они просто разбились о броню, которую Грейнджер выковала за годы унижений. После всего что ей довелось пережить — после «грязнокровки», выцарапанного у неё на руке, после пыток в поместье Малфоев — эти жалкие словечки казались детским лепетом. Она машинально провела пальцами по внутренней стороне предплечья, где под рукавом прятался тонкий неровный шрам. Но вот что действительно задело — так это холодная правда, скрытая за их ядом. Ведьма прислонилась к прохладной кафельной стене, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Ей было плевать на их мнение. Или так ей отчаянно хотелось думать. Они были правы. В своей отвратительной, перекошенной логике — правы. Чего бы она ни добилась, сколько бы ни работала, сколько бы жизней ни спасла — для таких, как они, она навсегда останется «грязнокровкой». Ни звания, ни заслуги, ни дружба со слизеринцами не распахнут перед ней двери в их затхлый, прогнивший мир так называемой чистокровной аристократии. В памяти всплыли глаза Драко. Уже не ледяные, не отталкивающе-холодные, как раньше, а другие — тише, теплее, с настораживающей искрой чего-то нового, чему она до сих пор не могла дать названия. Может, он действительно изменился. Может, просто устал играть роль, которую на него надели с детства. Но какая разница? — Зачем ему это?.. — её шёпот ударился о кафель и вернулся к ней же, чужим, глухим эхом. Пальцы судорожно сжали край раковины. — Зачем подставлять себя ради меня? И… зачем это мне? В зеркале отражение исказилось в горькой усмешке. Он никогда не выберет ее. Не сможет. Эти слова жгли сильнее любого заклятия. Где-то глубоко внутри ещё теплилась глупая, упрямая надежда — но разум методично, почти жестоко её гасил. Эта система, выстроенная веками — браки, договоры, фамилии, кровь, — не просто давила. Она ломала. Перемалывала. Этот прогнивший, многовековой уклад, пропитанный ядом предрассудков. Он как древний дуб с переплетенными корнями. Попробуй вырвать один — потянешь за собой всё дерево, и оно рухнет не на систему. Оно рухнет на него. — Он сломается, если попытается ей противостоять… — прошептала Гермиона, наблюдая, как её дыхание затуманивает зеркало. А Драко… Он был плотью от плоти этого мира. Вырос среди позолоченных решёток и ядовитых наставлений. Дышал этим с молоком матери. Носил это в крови, как родовое проклятие. Да, он изменился. Да, в его глазах появилось что-то новое. Но… Как бы он ни старался, добровольно из этой системы он не уйдёт. Гермиона резко выпрямилась, её пальцы побелели от напряжения, так сильно она сжимала раковину. «Вот и всё. Решила?» — мысль ударила под рёбра, выбивая воздух. Слёзы покатились по щекам — злые, горячие, унизительные. Она плакала не из-за слов Гринграсс. И не из-за оскорблений. Она плакала от бессилия. От понимания, что даже если бы… даже если бы он смог… Она не имела права ставить его перед этим выбором. Не потому что знала ответ. А потому что привыкла думать за других. Привыкла нести этот крест — «умнейшей ведьмы своего поколения», которая всегда должна предвидеть последствия. Боль разливалась по телу, как яд, прожигающий вены. Хотелось закричать — сорваться, разбить что-нибудь, позволить себе быть слабой хоть раз. Но она лишь стиснула зубы так сильно, что свело челюсть. Грубые движения — вытереть слёзы, поправить волосы. В воздухе всё ещё висел сладковатый шлейф чужих духов — жасмин и что-то приторное. Теперь этот запах навсегда будет ассоциироваться у неё с этим моментом. Холодная вода обожгла лицо, смывая следы слёз, но не боль. Когда она вышла из туалета, внутри была странная, выжженная пустота. И осознание. Жёсткое, неоспоримое. Она не имеет права разрушать его мир — даже если он сам этого захочет. Не тогда, когда её собственный уже лежит в руинах. После ужина она обычно поднималась на восьмой этаж в их укромное убежище под куполом, где можно было провести хотя бы немного времени вместе. Раньше эти минуты тишины успокаивали ее, но сейчас все было иначе. Теперь она боялась этой тишины. Боялась, что он спросит о чем-то, на что у нее нет ответа. Боялась, что в тишине между ними снова вспыхнет то напряжение, которое она так отчаянно пыталась игнорировать. А тот поцелуй… Гермиона сжала кулаки, чувствуя, как к щекам приливает жар при одном воспоминании. Это был просто порыв. Переизбыток эмоций. Нервы, усталость, близость — что угодно, только не то, о чём она боялась даже подумать. И то объятие… Оно было теплым, крепким, но ведь это просто из-за праздничного настроения, верно? Так люди иногда делают. Без всякого скрытого смысла. Ни больше, ни меньше. Тогда почему сердце каждый раз болезненно сжималось, стоило памяти вернуть её в тот момент? Тоска снова окутала ее, тяжелая и липкая, как паутина. Ко всему этому добавились мысли о Роне и о том, что, по сути, она уже почти что… изменила ему. Или нет? «А поцелуй — это тоже измена? Или это можно не считать? Объятия… Объятия точно были без какого-то особого подтекста… Наверное». Слово «наверное» прозвучало внутри особенно жалко. Она так увлеклась своими мыслями, что даже не заметила, как ноги сами привели ее к знакомой лестнице. Только когда перед глазами возникли ступеньки, ведущие наверх, она резко остановилась, осознав, где оказалась. Ведьма резко мотнула головой, словно отгоняя навязчивые мысли, и развернулась, чтобы уйти, но вдруг вздрогнула, услышав голос. — Даже не зайдешь? Голос заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась. Он стоял у стены, небрежно прислонившись плечом к камню, руки глубоко в карманах брюк. Платиновые волосы чуть растрепались, будто он уже несколько раз провёл по ним рукой. Серые глаза смотрели на неё внимательно — слишком внимательно — и в их глубине скользнуло что-то, подозрительно похожее на разочарование. — Эм… — Гермиона замерла, лихорадочно перебирая варианты лжи. Он медленно оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней. — Зачем пришла? — Я… подумала что забыла учебник, — быстро сказала она, избегая его взгляда. — Но потом вспомнила, что дала его Джинни. — Вот как, — он хмыкнул, и насмешка в голосе прозвучала чуть громче обычного. — А я уж решил, что ты по мне соскучилась. — Малфой, мы виделись совсем недавно, — она закатила глаза, заставляя себя звучать ровно. Пальцы, однако, непроизвольно вцепились в край мантии. — Я ещё не успела. Он подошёл ближе. Слишком близко. И насмешка из его взгляда исчезла, оставив место чему-то куда более серьёзному. — Почему ты плакала сегодня? — тихо спросил он. Гермиона резко вскинула голову. — Откуда ты… — слова застряли в горле. Она тут же закрылась, как створки раковины. — Неважно. Мне пора. Она развернулась слишком резко и быстрым шагом пошла прочь, чувствуя, как его взгляд прожигает ей спину — тяжёлый, настойчивый, почти осязаемый. И самое страшное было в том, что остановить её он не попытался. Почему он всегда всё замечает? Ей хотелось бежать. Бежать без оглядки, пока не окажется так далеко, что ни он, ни его вопросы, ни это странное, тянущее чувство в груди не смогут её догнать. Но куда бежать от самой себя? Сердце бешено колотилось, отдаваясь гулом в ушах, когда Гермиона почти мчалась по коридорам Хогвартса. Каменные стены сливались в серое пятно, шаги гулко отражались от пола, а перед глазами всё ещё стояло его лицо — внимательное, напряжённое… и неподвижное. Он не пошёл за ней. Мысль ударила больнее, чем она ожидала. Часть её — трусливая, растерянная, отчаянно нуждающаяся хоть в чём-то определённом — ждала шагов за спиной. Ждала, что он окликнет. Схватит за руку. Заставит остановиться, посмотреть на него, сказать вслух то, что она так упорно хоронила внутри. Но он этого не сделал. И от этого становилось по-настоящему страшно. Значит, он всё понял. И позволил ей уйти. Или… не захотел останавливать? В груди разлилось тяжёлое, вязкое чувство — смесь обиды, облегчения и какой-то почти детской растерянности. Если бы он остановил её, у неё появился бы повод злиться. Отмахнуться. Спрятаться за раздражением. А теперь прятаться было не за что. Только за собственным выбором. Ей так отчаянно хотелось развернуться, вернуться к нему и… Что? Объяснить? Извиниться? Или просто встать рядом, чувствуя его присутствие — пусть даже в неловком, хрупком молчании? Но она больше не могла себе этого позволить. Решение было принято — жёсткое, взрослое, «правильное». Теперь оставалось лишь найти в себе достаточно силы, чтобы заглушить тот безумный голос в голове, который упрямо шептал, что она совершает самую большую ошибку в своей жизни. — Чёртовы слёзы… — прошептала она, яростно вытирая мокрые щёки рукавом. Солёный привкус на губах, предательская дрожь в пальцах — всё это казалось таким унизительным, таким несвоевременным. Она почти влетела в гостиную Гриффиндора, едва не сбив по пути пару первокурсников и только оказавшись внутри, среди шума, света и голосов, поняла: убежать от него было проще, чем от тишины, которая теперь поселилась внутри неё. Следующие дни превратились в настоящую пытку. Гермиона твёрдо решила избегать Драко до конца учебного года, но он, казалось, был повсюду. В библиотеке он занимал соседний стол, его платиновые волосы отсвечивали в свете свечей, когда он намеренно медленно перелистывал страницы. У Чёрного озера он прогуливался с Ноттом и Забини, и его голос доносился именно в те моменты, когда она проходила мимо с подругами. В коридорах он появлялся будто из ниоткуда, прислоняясь к стене и провожая её взглядом, не произнося ни слова. На совместных занятиях садился так близко, как только позволяли приличия — достаточно, чтобы она ощущала его присутствие, но недостаточно, чтобы это можно было назвать явным нарушением границ. «Это просто паранойя, Гермиона», — пыталась убедить себя ведьма, в сотый раз замечая его силуэт в дальнем конце коридора. — «Хогвартс не такой уж и большой, конечно вы будете иногда пересекаться». Но в этом-то и заключалась проблема. Хогвартс был огромен — здесь можно было неделями не видеть человека, если действительно хотелось избежать встреч. С Драко же всё происходило с точностью до наоборот. Казалось, он изучил её расписание лучше, чем она сама, и теперь оказывался именно там, где она меньше всего ожидала его увидеть. При этом он не пытался заговорить, не искал прикосновений — просто… присутствовал. Как тень. Как напоминание. Ей всё труднее становилось делать вид, что она его не замечает. Но самое тяжёлое было впереди. Предстояла рождественская вечеринка в Тайной комнате, а затем — каникулы, на которые ей придётся ехать в Нору. Одна мысль об этом вызывала тошнотворный ком в горле. Джинни словно назло, категорически отказывалась принимать её отказы. Она всё твердила, что каникулы скоро совсем исчезнут из их жизни. И каждый раз, когда Гермиона пыталась возразить, Джинни добавляла с многозначительной ухмылкой: — К тому же тебя там ждёт Рон. Разве ты не соскучилась? Эти слова резали, как нож. Ведьма стискивала зубы, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Да, Рон ждал. И именно поэтому ехать туда она не хотела. Совсем. Ни капли. Но как объяснить это Джинни? Как сказать, что мысль о встречах с Роном теперь вызывает не радость, а тяжёлое чувство вины? Что каждый его взгляд, каждое прикосновение будут напоминать ей о том, что её сердце… Она резко оборвала эту мысль, с силой захлопнув книгу. Нет. Она не могла думать об этом. Не сейчас. Не тогда, когда серые глаза, полные немого вопроса, преследовали её даже во сне. Гермиона сидела на подоконнике в гриффиндорской спальне, подтянув колени к груди. За окном лениво кружил снег, мягко стирая очертания башен и двора, будто замок постепенно растворялся в белой тишине. Внутри же было шумно — не звуками, а бесконечным внутренним напряжением, от которого хотелось сбежать так же отчаянно, как от пожара. Куда угодно. Лишь бы подальше от этих коридоров, разговоров, взглядов. От себя. Ей представлялось место без ожиданий. Без вопросов. Где никто не смотрит так, будто знает о тебе больше, чем ты готова признать. Где можно просто существовать — без необходимости что-то решать. Но таких мест больше не осталось. Память подбросила картинки резко и ярко, как колдографии. Родительский дом. Тёплый свет в гостиной, папин голос, шелест газетных страниц. Мамин смех с кухни. Её комната — тесная, заваленная книгами, в которой будущее казалось чем-то понятным и достижимым. Гермиона сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. Та девочка больше ей не принадлежала. Та жизнь — тоже. Горло сдавило, когда она подумала о родителях — живых, здоровых, в безопасности… и абсолютно чужих ей теперь. Мысль была привычной, но всё ещё резала. Однако сожаления не было. Ни капли. Она сделала единственно верное. Она всё исправит. Когда-нибудь. Обязательно. — Гермиона, ну что случилось? Голос Джинни заставил её вздрогнуть. Рыжая стояла рядом, прислонившись плечом к кроватному столбику, и смотрела внимательно, без обычной насмешки. Гермиона спустила ноги с подоконника и медленно встала, будто даже это движение требовало усилий. — Всё в порядке, — автоматически ответила она, опускаясь на край постели. — Угу. Именно поэтому ты смотришь в окно так, будто собираешься сбежать, — тихо заметила Джинни и села рядом. — Настолько не хочешь ехать к нам? Гермиона развернулась к ней и подтянула ноги под себя. Одеяло смялось под пальцами — она машинально перебирала ткань, лишь бы занять руки. — Дело не в этом. Правда, — она глубоко вдохнула. — Я… не уверена, что хочу видеть Рона. — Вот как, — без крика, без возмущения. — Вы поругались? — Нет. Мы почти не общаемся, — призналась Гермиона и отвела взгляд. — И ехать туда, делая вид, что всё нормально… как-то неправильно. Может я всё-таки останусь в Хогвартсе? Джинни несколько секунд молчала, разглядывая её так, будто пыталась сложить в голове недостающие кусочки. Потом подвинулась ближе и осторожно взяла ее за руку. — Тогда тебе тем более нужно поехать, — сказала она спокойно. — Не ради Рона. Ради себя. Чтобы перестать избегать разговоров, которые всё равно никуда не денутся. Поговорите. А если станет невыносимо — вернёшься. Договорились? Гермиона слабо кивнула. Спорить не осталось сил. — Хорошо. Она попыталась улыбнуться, но получилось что-то хрупкое и ненадёжное. Джинни заметила, но не стала давить. Просто сжала её пальцы напоследок и поднялась. — Я буду в гостиной. Когда дверь за ней закрылась, тишина в спальне стала плотнее, но уже не такой давящей. Скорее выжидающей. Ведьма медленно потянулась к стопке книг на тумбочке. Привычное убежище. Предсказуемый порядок строк, где у любой задачи есть решение, если потратить достаточно времени. Она раскрыла учебник по древним рунам. Глаза скользили по тексту, смысл ускользал, но она упрямо возвращалась к началу абзаца снова и снова. Не потому что не понимала, а потому что это было единственное, что сейчас не требовало от неё чувствовать. За окном сгущались сумерки и снег всё так же спокойно ложился на крыши, словно в мире не происходило ничего сложнее смены времени года. Утро теперь начиналось одинаково: занятия, на которых Гермиона конспектировала с почти болезненной сосредоточенностью, будто аккуратные строчки на пергаменте могли удержать её мысли от расползания. Она вгрызалась в знания с отчаянием человека, которому необходимо за что-то держаться, чтобы не утонуть. После уроков её неизменно тянуло в библиотеку. Та стала её убежищем — не от людей даже, а от самой себя. Тишина между высокими стеллажами, терпкий запах старых фолиантов, мягкий золотистый свет ламп создавали хрупкую иллюзию порядка в мире, который внутри неё давно вышел из равновесия. Именно там она неожиданно сблизилась с Ханной Аббот и сёстрами Патил. Всё началось с редких, почти случайных встреч у одних и тех же полок, тихих просьб передать книгу, коротких разговоров о занятиях. Постепенно это превратилось в привычку — садиться за один стол, делить чернила, обмениваться усталыми улыбками в конце длинного дня. Однажды вечером, когда сумерки уже окутали замок, а в камине библиотеки лениво потрескивали дрова, Ханна наклонилась к ней через стол с заговорщицким видом. — Гермиона, а не хочешь попробовать кое-что… интересное? Пуффендуйка достала из складок мантии маленькую серебряную коробочку и, приоткрыв её, показала содержимое. Внутри лежали тонкие самокрутки, аккуратно скрученные в светлую бумагу. — Не здесь, конечно, — быстро добавила Падма, оглядываясь по сторонам. — Но вообще это… расслабляет. Ханна протянула одну Гермионе. Та поколебалась, но всё же взяла. Бумага оказалась сухой и чуть шероховатой под пальцами. Она осторожно поднесла самокрутку к лицу и вдохнула. Запах был травянистым, густым, с лёгкой сладковатой примесью. Совсем не магловский табак — в этом она была уверена. Что-то сушёное, измельчённое, явно магического происхождения. Гермиона замерла. Запах вдруг ударил по памяти — резко, неприятно. Перед глазами всплыли сцены из детства: люди у подъезда её дома, осунувшиеся лица, стеклянные взгляды, нервные пальцы. Мамин строгий голос, тихий, но непреклонный: «Это путь в никуда, доченька. Оттуда возвращаются не все». Она медленно опустила руку и протянула самокрутку обратно. — Нет, спасибо, — спокойно сказала она. — Это точно не для меня. Она попыталась улыбнуться, но разговор уже треснул, как тонкий лёд. Девушки переглянулись — без злобы, скорее с неловкостью, — и вскоре стали собираться. После того вечера их общение постепенно сошло на нет. Без ссор, без объяснений — просто расстояние между их столами в библиотеке становилось всё больше. И Грейнджер снова осталась одна — среди книг, пергаментов и правил, в мире, где всё было предсказуемо. И где по крайней мере не нужно было делать выборы, от которых болело сердце. В один из таких вечеров, когда Гермиона, уткнувшись носом в древний фолиант, пыталась распутать особенно коварную вязь рун, её отвлёк знакомый голос: — Я так и знала, что найду тебя здесь. Джинни стояла по другую сторону стола, скрестив руки на груди. Рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, а в глазах читалось явное недовольство. Она понизила голос, бросив быстрый взгляд в сторону мадам Пинс. — Только не говори, что ты забыла. — Эмм… — Гермиона растерянно моргнула, лихорадочно перебирая в голове даты, задания, дедлайны. Ничего. Абсолютно ничего праздничного. — Мерлин, Гермиона, — прошипела Джинни, перегибаясь через стол и хватая её за руку. — Собирай вещи. Быстро. Идём. Только в коридоре, где холод каменного пола ощущался даже сквозь подошвы, до Гермионы наконец дошло. Рождественская вечеринка. Последний вечер перед каникулами. Шанс выдохнуть. Сделать вид, что они просто студенты, а не люди, которые слишком рано повзрослели. В спальне ее подруга буквально заставила её переодеться — нарядное платье цвета бордо с золотыми узорами, легкий макияж, волосы, уложенные в элегантные локоны. Сама Джинни сияла в золотом платье, которое подчеркивало её рыжие волосы. — Ты выглядишь потрясающе, — улыбнулась Гермиона и впервые за долгое время это была искренняя улыбка. На восьмом этаже их уже ждала Полумна в своём фирменном стиле — платье с яркими узорами и разными подвесками в волосах, которые звенели при каждом движении. Когда они прошли за тяжёлую занавеску, Гермиона замерла на пороге. Комната больше напоминала магловский ночной клуб, чем школьный зал: мерцающий свет, громкая музыка, смех и голоса, сливающиеся в единый праздничный гул. В воздухе смешались ароматы пряностей, сладостей и горячих напитков. Она глубоко вдохнула и с удивлением почувствовала, как напряжение последних недель чуть ослабло. Возможно этот вечер и правда был тем самым перерывом, в котором она так нуждалась. В центре зала возвышалась большая рождественская ель, усыпанная огнями и парящими украшениями, а под потолком медленно вращался зачарованный зеркальный шар, рассыпая блики по лицам танцующих. Сверху лениво падали волшебные снежинки — холодные на ощупь, но не тающие. Вдоль стен тянулись столы с угощениями и напитками, а чуть поодаль располагались мягкие диваны, где можно было укрыться от шума и поговорить. Но главным магнитом оставался танцпол — живой, пульсирующий светом и движением, где уже вовсю кружились студенты всех факультетов. Гермиона скользнула взглядом по залу, ощущая себя одновременно частью этого веселья и немного в стороне — будто стояла на границе между шумным праздником и собственными мыслями. Они с трудом протиснулись к барной стойке сквозь толпу, их плечи то и дело задевали танцующих. Гермиона чувствовала, как капли чьего-то напитка брызнули ей на руку, когда соседний студент слишком энергично жестикулировал. Барная стойка сверкала в свете разноцветных огней — стеклянные бокалы переливались всеми цветами радуги. — Два огненных коктейля с мятным сиропом! — крикнула Джинни бармену, наклоняясь через стойку. Гермиона опёрлась локтями о холодную поверхность и быстро окинула взглядом зал. Пальцы беспокойно скользили по влажному стеклу бокала. Лица мелькали одно за другим — смазанные, чужие. Она искала другое: знакомую осанку, светлые волосы, взгляд, который она чувствовала даже спиной. Но толпа всё глотала, смешивала, прятала. — Я найду нам столик, — крикнула она Джинни и, не дожидаясь ответа, нырнула обратно в людской поток. Пробираясь между столиками, она заметила в полутени компанию слизеринцев. Паркинсон смеялась, склонившись к Гринграсс, кто-то лениво крутил бокал в пальцах. Гермиона задержала взгляд чуть дольше, чем следовало, пытаясь различить в темноте знакомый силуэт, но свет туда почти не доходил. — Гермиона! Сюда! — раздался голос Невилла. За сдвинутыми столами уже собиралась разношёрстная компания: Дин, Симус, Ханна, Падма. Стулья скрипели, кто-то уронил салфетку, кто-то громко рассмеялся. Живое, простое веселье — без подтекста, без тяжести. «Перестань его искать», — приказала она себе, садясь. Но взгляд всё равно то и дело ускользал к тому тёмному углу. Разговоры текли мимо, как шум реки. Гермиона сделала большой глоток — сладкий вкус с неожиданной крепостью разлился теплом по груди, чуть притупляя острые края мыслей. Она не любила терять контроль, но сейчас это лёгкое размывание ощущений казалось почти спасением. Когда бокал опустел, она почти сразу встала за следующим. Потом ещё за одним. У барной стойки было легче дышать — никто не смотрел слишком внимательно, никто не задавал вопросов. Только музыка, свет и огонь в горле после каждого глотка. Она ведь хотела совсем другого вечера — тихого, с книгой, подальше от людей. Максимум — случайный взгляд издалека, короткое подтверждение, что с ним всё в порядке. И уйти. Вместо этого она стояла посреди шума и огней, с туманом в голове и сердцем, которое всё равно продолжало ждать. Вернувшись к столику, Гермиона заставила себя улыбнуться. С лёгкой, не совсем трезвой мягкостью мир стал терпимее. Если уж нельзя чувствовать себя спокойно — можно хотя бы сделать вид. Вечеринка бурлила вокруг, как перегретый котёл. Люди то выныривали у их столика с громкими поздравлениями, то исчезали в толпе, унесённые музыкой и смехом. Гермиона сидела, откинувшись на спинку дивана, и смотрела на этот бесконечный поток лиц, почти не вслушиваясь в слова. В воздухе смешались сладость алкоголя, хвойный запах ели и чьи-то резкие духи. Пальцы медленно скользили по краю бокала с ярко-синим коктейлем, где на шпажке тлела дымящаяся вишня. Голова уже была приятно тяжёлой, но напитки перед ней всё не заканчивались — стоило сделать глоток, как на столе появлялся новый. То Дин с Симусом приносили шоты с золотистой жидкостью, то Ханна ставила перед ней ещё один коктейль, то какой-то незнакомый пуффендуец молча оставлял бокал с игристым. Стол быстро заполнился: блеск стекла, крошечные пирожные с золотой крошкой, тарелки с нарезанными фруктами, конфеты, меняющие вкус каждые несколько секунд. Всё выглядело празднично, щедро — и совершенно нереально. Джинни мелькала рядом вспышками — раскрасневшаяся, смеющаяся, с растрёпанными волосами. Она то влетала к ним с новостями, то утаскивала кого-то на танцпол, оставляя после себя только смех и шлейф цветочного аромата. Полумна устроилась на краю дивана рядом с Блейзом; они разговаривали вполголоса, будто находились в своём собственном, тихом пузыре посреди общего шума. Луна смеялась чему-то, понятному только им двоим. Гермиона снова — почти против воли — посмотрела в тот самый угол зала. И тут же замерла. Её взгляд наткнулся на Асторию, удобно устроившуюся у кого-то на коленях. А в следующую секунду она увидела знакомый профиль, светлые волосы, линию подбородка, которую узнала бы где угодно. Сердце дёрнулось так резко, будто споткнулось. По спине пробежал холод, совершенно не вязавшийся с духотой зала. Пальцы стиснули бокал до побелевших костяшек. Она осушила его одним глотком. Алкоголь обжёг горло, разлился теплом по телу, но горечь, поднявшаяся внутри, не исчезла. Ведьма наконец решила, что с нее хватит. В голове приятно плыло от коктейлей, веки налились тяжестью. Она отодвинула последний бокал с розоватой жидкостью и светящимися пузырьками — кто-то из гриффиндорцев принёс его «на дорожку», но мысль о ещё одном глотке казалась уже лишней. Вдруг что-то тёплое коснулось её уха, и по телу пробежала дрожь. — Давай убежим отсюда? — его голос прозвучал обжигающим шёпотом. Губы едва задели её кожу, оставив после себя россыпь мурашек. Древесный аромат с мятной прохладой смешался с запахом алкоголя и её внезапно сбившимся дыханием. Гермиона резко обернулась, широко распахнув глаза. Что он делает? Их же могут увидеть. А Астория… Мысль о ней кольнула холодом. Она торопливо огляделась, но в хаосе света, смеха и движущихся фигур невозможно было выхватить чьё-то одно лицо. — Пошли. Его пальцы скользнули по её запястью — неожиданно бережно, но настойчиво. Прежде чем она успела что-либо возразить, они уже пробирались сквозь толпу. Он шёл впереди, заслоняя её от случайных толчков, и крепко держал за руку. Дверь закрылась за ними, и шум вечеринки оборвался так резко, будто его отрезали ножом. В коридоре стояла звенящая тишина, нарушаемая только их частым дыханием. Он отпустил её ладонь, но не оборачиваясь, кивнул в сторону лестницы. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках, пока они поднимались по знакомым ступеням. Шаги гулко разносились по пустому коридору. Гермиона пыталась нащупать внутри вину, страх, сомнения — всё то, что должна была чувствовать. Но поверх всего разливалось другое: острое, щемящее предвкушение. Когда дверь в их тайную комнату распахнулась, у Гермионы перехватило дыхание. Гирлянды. Сотни крошечных огоньков оплетали стены и потолок, превращая комнату в тёплый светящийся кокон. Сверху медленно опускались снежинки — не настоящие, а зачарованные, переливающиеся голубым и серебром. Коснувшись пола, они исчезали, оставляя после себя лёгкий запах морозной свежести. На столе стояла небольшая ёлка, украшенная крошечными стеклянными совами и миниатюрными книгами. А рядом… два бокала и темная бутылка. Гермиона замерла на пороге, её карие глаза расширились. Медленно повернув голову, она встретилась взглядом с Драко, и на губах сама собой появилась осторожная улыбка. — Ты заболел? — Ага, — буркнул он. — Рождественской чепухой. Он прошёл к столику у дивана. Там стояла бутылка тёмно-рубинового вина, тарелка с аккуратно нарезанными фруктами и сыром, и даже несколько шоколадных конфет в форме снежинок. Всё выглядело так, будто он действительно старался — и сам до конца не понимал, как до этого дошёл. — Так… что происходит? — Гермиона не двинулась с места, скрестив руки на груди. Брови вопросительно приподнялись. — Ты говорила, что устала и хочешь тишины, — спокойно ответил он, пожав плечами. — Вот. Тишина. Он чуть неловко развёл руками, словно демонстрируя результат какой-то сомнительной авантюры. — Это розыгрыш? — её голос звучал скептически, но внутри уже теплилось предательское тепло. — Что не так? — Драко резко повернулся к ней, и она невольно вздрогнула. Его обычно холодные глаза сейчас горели раздражённым, почти уязвлённым огнём. — Я вообще-то не имею ни малейшего понятия, как устраивать этот ваш… романтический вечер. Он раздражённо поставил бутылку на стол и плюхнулся на диван. — Эм… что? — Ты всё прекрасно слышала, Грейнджер, — процедил он, потом шумно выдохнул. — Не делай вид, что не поняла. — А чего ты ожидал? — она развела руками и сделала несколько шагов к нему. — Что я брошусь тебе на шею? Или начну хлопать в ладоши от восторга? — Как минимум. Он устало сжал переносицу двумя пальцами и на секунду зажмурился. В мягком свете гирлянд его лицо казалось моложе и растеряннее, чем обычно. — Ты же Малфой. Тебе это не свойственно, — Гермиона закатила глаза, но всё же села рядом. Диван пружинисто прогнулся под её весом. — От тебя обычно ждёшь… другого. — Я знаю… Просто… — он запнулся будто слова застряли в горле. Вместо продолжения мотнул головой, взял бутылку и разлил вино по бокалам. Один протянул ей. Их пальцы едва соприкоснулись, и у неё внутри всё болезненно сжалось. — Зачем тебе всё это? — тихо спросила она, принимая бокал. Вино пахло ягодами и тёплыми специями. — Не знаю, — честно ответил он, пожав плечами. — И мне это не нравится. Но… твоё общество стало не таким уж невыносимым. По крайней мере, не как раньше. — Вот как? — она тихо рассмеялась и смех получился неожиданно лёгким. — «Не таким уж невыносимым»? — она подняла бокал. — Знаешь, ты тоже стал чуть менее несносным кретином. Мягкий свет гирлянд окутывал комнату тёплым золотистым сиянием, а снежинки продолжали свой медленный танец под потолком. Впервые они просто сидели рядом на диване и говорили ни о чём важном — и в то же время о самом важном. Вспоминали прошлые годы. Его брошенные ядовитые реплики на втором курсе. Её удар ему в нос на третьем. Клювокрыла. Запретный лес. Дурацкие школьные стычки, которые тогда казались концом света. Гермиона искренне смеялась, когда он с преувеличенно аристократичным выражением лица рассказывал, как фестралы протащили его через пол леса. А он… он почти не смеялся. Он смотрел на неё — открыто, непривычно мягко — будто впервые позволил себе просто любоваться тем, как свет играет в её глазах, как смех заставляет её плечи подрагивать. И вдруг в её голове вспыхнуло: если бы у них не было всего этого прошлого… кем бы они могли стать друг для друга? Мысль обожгла. Гермиона резко её оттолкнула. Нет. Этот вечер и так был слишком хрупким, чтобы рушить его глупыми «а что если». — Так что насчёт библиотеки? — внезапно спросил Малфой, проводя пальцем по краю бокала. — М? — она повернула к нему лицо, выныривая из мыслей. — Грейнджер, — он закатил глаза с нарочитым раздражением. — Библиотека в моём доме. — А-а… ты об этом… — она машинально прикусила губу, но он оказался быстрее. Его пальцы мягко коснулись её подбородка, заставляя отпустить губу. — Не делай так, — тихо сказал он. Большой палец едва заметно скользнул по её нижней губе, будто стирая след от зубов, и он тут же убрал руку, словно сам испугался этой близости. — Миссис Малфой вряд ли обрадуется моему приезду, — Гермиона пожала плечами, стараясь звучать ровно. — Можно использовать Оборотное, — предложил он. — Будешь пить, только если появится шанс на неё наткнуться. В остальное время — собой. — Это… как-то неправильно... — она замялась. И всё же мысль оказаться в его библиотеке болезненно манила. — Слушай, Грейнджер, у тебя три варианта. — Он вытянул руку и начал загибать пальцы. — Первый — прийти как Грейнджер. Второй — как Гринграсс. Третий — не приходить вообще. Какой выбираешь? Она тихо выдохнула и поставила бокал на стол. — Спасибо за предложение. Правда. Но не получится… — Почему? — он тоже отставил бокал и повернулся к ней вполоборота. — Я уезжаю… — она запнулась, уже зная, что последует дальше, и ненавидя этот момент. — Грейнджер, — его голос стал жёстче, — ты долго ещё будешь отталкивать всё, что… — он осёкся, раздражённо выдохнув. Его рука потянулась к ней, но она чуть отстранилась. — Джинни забирает меня в Нору, — она нервно переплела пальцы. — Спасибо за вечер. Но мне наверное, пора. Она поднялась. Он встал почти одновременно. Она успела сделать всего шаг, когда его пальцы сомкнулись на её запястье. Не больно — но так, что внутри всё оборвалось. Он развернул её к себе, и в следующий миг его губы уже были на её губах. Поцелуй не был резким. Не был нежным. Он был… отчаянным. Словно в нём смешалось всё, что они так долго не позволяли себе сказать. Гермиона на мгновение растерялась — она столько раз представляла его холодным, отстранённым, почти ледяным. Но сейчас в этом прикосновении не было холода. Только тепло. Живое, настоящее, выбивающее почву из-под ног. Её пальцы сами собой вцепились в ткань его рубашки у воротника. Мир сузился до стука сердца и ощущения, что она делает что-то совершенно неправильное… и в то же время единственно честное. Когда он отстранился, воздух показался слишком холодным. — Я уеду во вторник после шести, — хрипло сказал он, всё ещё близко, слишком близко. — Если передумаешь… ты знаешь, где меня найти. Лёгкая, почти мальчишеская улыбка мелькнула на его губах — и исчезла. Он обошёл её и вышел, оставив после себя только запах хвои, вина… и оглушающую тишину. Гермиона осталась одна посреди мягкого света гирлянд. Четыре дня. Всего четыре дня, чтобы решить, кем она осмелится быть... Воспоминание рассыпалось, как стекло, и реальность ударила слишком резко. Слёзы катились по её щекам горячими дорожками. Тело дрожало от переполненных чувств, которым больше некуда было деваться. Ведьма мотнула головой, пытаясь прийти в себя, и вдруг поняла, что перед ней стоит Малфой. — Что случилось? — спросил он тихо, и в голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Только растерянное беспокойство. — Что?.. — она моргнула несколько раз, стирая слёзы тыльной стороной ладони. Библиотека казалась размытым пятном. — Что случилось? — повторил он, тяжело выдыхая. Его руки осторожно легли ей на плечи, но она резко отстранилась. — Ты. Вот что случилось, — её голос дрожал. Плакать больше не хотелось. Хотелось злиться. Злость была проще, чем эта болезненная тяжесть в груди. — Ты случился. Он замер явно, не понимая. — Объясни. — Отстань… — она снова оттолкнула его руки. — Скажи мне, Малфой, я для тебя кто? Удобный предмет интерьера? Что-то вроде кресла, которое всегда на месте? Он нахмурился. — Я серьезно, — продолжила она, скрестив руки на груди. — Или как домашнего питомца, который тихо сидит и ждет, пока хозяин наконец соизволит появиться? — Ты… ждёшь? — в его голосе прозвучало настоящее удивление. — Представь себе, — она всплеснула руками. — Думаешь, мне нравится вечерами сидеть одной в пустой гостиной? Это по-твоему, моё хобби? Он сделал шаг назад, будто её слова действительно задели. — Я не думал… — Вот именно. Ты. Не. Думал. Тишина повисла между ними, натянутая до боли. — Зачем ты ждала? — спросил он уже тише. Она горько усмехнулась. — Ты ещё спроси, зачем люди вообще живут вместе. — Я не это имел в виду, — спокойно произнес он. — Потому что я думала мы живем вместе, а не разделяем одну площадь на двоих. Слова сорвались с губ раньше, чем она успела их удержать. Осознание пришло мгновенно. Щёки вспыхнули, и она резко развернулась, почти убегая в ванную своей комнаты. Вода была слишком горячей, но это помогало не чувствовать ничего другого. Она стояла под душем, упёршись ладонью в стену, позволяя струям смывать слёзы, злость, стыд — всё вперемешку. Только мысли смываться не желали. Выйдя из ванной, она машинально вытерла волосы и не сразу заметила, что комната не пуста. Только повесив полотенце на спинку стула и обернувшись, она вздрогнула, увидев его. — Мерлин, Малфой… — она мотнула головой, сдерживая эмоции. — Что тебе нужно? — Иди сюда, — он протянул руку, сидя на краю её кровати. Фыркнув, она всё же сделала несколько шагов в его сторону. Его пальцы обхватили её запястье, и прежде чем она успела сопротивляться, он уже притянул её к себе, обняв одной рукой и другой усаживая к себе на колени. Его губы коснулись её шеи, вдыхая аромат шампуня и чего-то неуловимого — только её. — Нет, нет, нет, — она затараторила, пытаясь встать, но его хватка оказалась крепче, чем она ожидала. — Я не собираюсь раздвигать ноги каждый раз, когда ты этого хочешь. — Блять, Грейнджер… — он резко замолчал, сдерживая эмоции. Глаза его потемнели. — Не неси чепухи, сиди спокойно. — Нет, — уверенно сказала она, вырвавшись и вставая. — Тебе лучше уйти. Ведьма сделала пару шагов назад, отвернувшись к окну, ожидая, когда он уйдёт. Блондин, поднявшись с кровати, одним рывком расправил покрывало, а затем резко подхватил её и бросил на кровать, сам тут же укладываясь рядом. Придвинув ведьму к себе, которая переводила дух от произошедшего, он снова уткнулся в её волосы, вдыхая сладковатый аромат шоколада. — Почему ты тогда уехала из Норы? Грейнджер тяжело вздохнула, чувствуя, как сопротивление медленно тает под теплом его тела. Воспоминания о Норе были последним, о чём ей хотелось думать сейчас… но его руки вокруг неё казались таким естественным и правильным местом, что она невольно прижалась ближе, устраиваясь удобнее на его плече. — Я изначально не хотела ехать… — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, и она почувствовала, как его пальцы едва заметно сжали её плечо в ответ.