Другое я

От металлического диска несло чем-то отвратительным. Сантьяга никак не мог взять в толк, что не так: внешне вещица была по-своему изысканной, но всё же стоило ему коснуться её хотя бы пальцем, как по коже бежали мурашки, а дискомфорт, который он испытывал при этом, было трудно описать словами. Он закрылся в своих покоях с артефактом, однако время быстро утекало. Скоро пропажу хватятся, и раз уж он заранее смирился с тем, что всё равно будет выслушивать от Князя упрёки, то хотя бы за дело. В последнее время напряжение между ними начало спадать, но это ещё не значило, что ему позволено отделять себя от чужой личности. Он придумал аркан. Он его не использовал. Было ли это выражением его слабости? Сантьяга не знал. Просто появились вещи, которые ему не хотелось терять, и разумные, которых он не хотел подвергать опасности из-за этой возможности. Что было более эгоистичным: желание изменить мир для самого себя ценой его возможного уничтожения или желание оставить его неизменным, дабы не лишиться того, что стало дорого? Сантьяга полагал, что заплатил достаточную цену, чтобы иметь право утолять своё любопытство. Даже если вещь принадлежала Князю — разве она не становилась автоматически и его? Он сдул прядь со лба и накрыл диск ладонью.

***

Едва ли хоть раз до этого ему приходилось чувствовать себя столь отвратительно. Как будто его вскрыли и вывернули наизнанку под бьющим в глаза холодным светом. Неимоверная слабость ощущалась во всех конечностях, казалось, попытайся он подняться на ноги — и тут же упал бы. Сантьяга пытался проморгаться, но яркий свет резал ему глаза. С трудом преодолев желание зажмуриться, он обнаружил, что находится внутри бескрайнего пустынного ничего, ужасающе безмолвного, безжизненного. Что, кошмар Спящего, делает этот артефакт?.. Он попробовал открыть портал, но пространство не отозвалось, более того, он даже не чувствовал собственной магической энергии. Стараясь сохранять хладнокровие, он с некоторыми усилиями, всё же встал. И выругался. Из-за головокружения он едва не упал обратно. Что могло так ослабить его? Что за сила скрывалась в предмете, который он поспешил изучить? Страх нарастал. Сантьяга не собирался поддаваться ему, упорно шагая… Куда-то. Сцепив зубы и тяжело дыша от нарастающей тяжести, но продолжая двигаться в неизвестном направлении. Он вообще хоть немного сдвинулся? Хоть куда-то? Не было никаких ориентиров, чтобы он мог вычислить своё примерное местоположение в момент попадания в это пространство, чем бы оно ни было, и теперь, когда он приложил немалые усилия, чтобы волочить отяжелевшие ноги. Он плюхнулся обратно на горизонтальную поверхность — такую же белоснежную, как и всё остальное. Пол. Пусть это будет пол. Вот тогда и произошли изменения. Нечто, сравнимое с ударом птицы, влетевшей в окно, только гораздо, гораздо сильнее. Что-то происходило, но как будто со всех сторон и нигде одновременно. Сантьяга не мог понять, как ему действовать, да и нужно ли действовать вообще? Удар повторился, но сильнее. Снова. И снова. Что-то или кто-то рвался внутрь, вот что это было. Его сердце пропустило удар от волнения. Значит ли это, что его пропажу обнаружили? Или непропажу? Сантьяга взглянул на свои руки. Может быть его физическое тело валяется сейчас без сознания где-то в Цитадели. По крайней мере, это объяснило бы неподчинение пространства простой физике. Звук становился громче, и, в конце концов, «ничего» над его головой (условный потолок) оказалось разорвано тёмной воронкой. Он издал облегчённый стон, не только потому, что надеялся на спасение, но и потому, что смотреть на бесконечную белизну оказалось весьма болезненным опытом. Тьма, словно навская кровь, стала стекать вниз из воронки, окрашивая пустоту, и внезапно оказалось, что бесконечность вовсе не бескрайняя, что у неё есть стены с острыми гранями. Сантьяга ждал. Ничего другого, в общем-то, и не оставалось. Мир вокруг него темнел с всё более возрастающей скоростью, появилась знакомая родная дымка, менее телесная, чем обычно, но всё равно милая сердцу. Ему показалось, что он услышал звук. Нечто едва осязаемое, как порыв ветра или дыхание, но оно было. Оно заставило его обернуться. Сантьяга замер, глядя на своё отражение. Те же губы, тот же нос, те же глаза, однако что-то всё равно было не так, что-то… Эмоции. Он ощущал растерянность, двойник отображал холодную ярость. Сломанное отражение вдруг совершенно без его участия село иначе и спросило: — Настолько отчаялся, что решил самоубийться? Сантьяга моргнул. — Что? — Нет? Тогда это должно быть глупость. Самоуверенность… Точно. Таким я и был. И, как я вижу, ситуация не сильно изменилась. За воровство принято отрубать руки. — Князь? — неуверенно спросил Сантьяга. Это было, во всяком случае, самое логичное из всех возможных объяснений. — Князь, — ядовито подтвердил двойник. — Пришёл в очередной раз за тобой прибраться. Сантьяга раздражённо нахмурился, и открыл было рот, но возражать в целом, не приходилось. Впервые за это стало стыдно. Он поднялся с пола, куда как легче, чем в прошлый раз и шагнул… — Нет, стой! Но было поздно. Чернота (о, какое облегчение) стала гуще, и перед глазами с чудовищной скоростью замелькали сцены, в которых ему едва ли удавалось за что-то ухватиться, а даже если ему и везло разглядеть картинку, то он не мог понять её. А потом на него обрушилось болезненное притяжение, от которого у него подогнулись колени. Сантьяга вскинул голову и громко вздохнул, когда всё в нём — каждая клеточка, каждый нерв, каждая мышца — обратилось к Князю. Чудовищной силы чувство одиночества, брошенности проникло в его кости. Мучительное, всеобъемлющее. Так чувствовала бы себя Луна, оставшись без Земли. Замешательство, отразившееся на лице старшего «я» подсказало ему, что страдание затронуло не только его. — Сантьяга, — прошипел Князь, явственно не решаясь приблизиться. — Стой на месте. Почему? Отвержение другой его части всегда было болезненным, но сейчас — особенно. Должно быть, это отразилось на его лице, потому что чужое — исказилось тоже, показав какую-то неуместную горечь. — Замолчите, — выдохнул он, медленно, но верно ломаясь под натиском этого чувства. Всё, чего ему хотелось, — оказаться ближе, вопреки приказу. Он сделал ещё шаг и измученно застонал, когда притяжение только усилилось. — Ты не понимаешь, нельзя… — помутнение разума, не иначе. Он рухнул на Князя, на своё другое «я», ничего не слыша. Сердце в груди билось отчаянно быстро, а ещё была боль, которую он не знал, как унять, но которая вела его вперед. Облегчение, которое он испытал, прильнув к старшей части, нельзя было описать словами, как и чувство правильности, призрачной целостности. Удовлетворение, которое оно приносило, кружило голову, но этого всё ещё было недостаточно. — Остановись, — вновь велел Князь, но приказ звучал откровенно жалко, вымученно. Он тоже испытывал это, не так ли? Но продолжал отвергать его с поразительным упрямством. Сантьяга проглотил обиду, сжав его плечи. Он не был достаточно хорош? Не был кем-то, кому его второе «я» готово было дарить утешение? Почему? — Хва… Сантьяга поцеловал его с единственной отчётливой мыслью: «Заткнись». Вероятно, потом ему было бы стыдно, но сейчас нечто вроде эйфории расцвело в его груди, укоренилось там и стало разрастаться по его лёгким. Простое прикосновение губ сделало его таким счастливым, что у него защипало уголки глаз. Чужие пальцы вдруг сжали его волосы, и он приглушенно ахнул, когда в его рот проник чужой язык. В роли ведомого он оказался впервые, он и представить не мог, что это может быть так хорошо. Каждое движение, каждый вздох, всё складывалось в идеальную симфонию, заставившую его обмякнуть в чужой хватке. В конце концов, он не единственный, кто сорвался, правда? Это было так чудесно оттого, что им нравилось одно и тоже? Оттого, что нарушение запретов всегда доставляло им волнительное удовольствие? Оттого, что они, Спящий, были разделённым напополам целым? С каждым мгновением реальность утекала от него. Слабость вернулась с новой силой, но теперь он не желал ей сопротивляться. Ослабевшие руки соскользнули с чужих плеч. Исчезли звуки. Следующим, что он почувствовал оказался удар. Князь с ощутимым усилием толкнул его, и он распластался на земле, впрочем, всё равно не особо соображая, только всем естеством протестуя против потери контакта. — Должен… Слушай… — звуки доносились до него, как из-под толщи воды. Он даже удивился: впервые за столько времени ему было хорошо и спокойно, зачем стремиться этот покой нарушить? Постепенно лицо Князя — его собственное — стало чётче, и он с изумлением обнаружил, что оно открыто отражает если не страх, то тревогу. Почему? Он опять сделал что-то не так? — Вспоминай. Давай же, — потребовала его старшая часть. — Кто ты? Вспоминай! Кем он был? Разве это важно? Он нахмурился, пытаясь найти ответ, но мысль ускользала от него. Князь понял это, и хватка на его плечах усилилась. — Как тебя зовут? У него было имя. Он помнил, что это было чуть ли не единственной вещью, которая действительно нравилась ему в себе. Красивое. Его собственное. — Взгляд, — произнёс Князь, пронзительно смотря на него с таким умоляющим выражением. Взгляд… У него заболела голова. Что-то в нём противилось, протестовало против того, чтобы он продолжил. Ему пришлось стиснуть зубы, и всё же он вгрызся в свою память с новой силой. Взгляд направленный… Да. — Сантьяга, — выдохнул он, вдруг ощутив облегчение. — Меня зовут Сантьяга. — Хорошо. Не дай себе забыть. Я вытащу нас отсюда, — пообещал Князь, и у него не было оснований не верить.

***

Он резко сел, судорожно хватая ртом воздух. Что это было? Что это… Сантьяга ощупал собственное лицо и только вместе с тем унял панику. Немного. — Это был верх глупости, — произнёс знакомый голос. Он повернул голову к Князю и замер, разглядывая изменённое Тьмой лицо. Очевидно, вне его разума ничего не изменилось, хотя без капюшона повелителя видеть приходилось нечасто. — Что… — он шумно вздохнул, растерянный и пристыженный. Не верилось, что он сделал. — Та вещь. Что она делает? Князь выдержал паузу. — Технология создания аватары, — вдруг произнёс он, — была придумана не нашей семьёй. К чему это было? Он вдруг вспомнил ослепительный мерзкий свет и задохнулся от возмущения, едва до него дошло. Обвинения были готовы сорваться с его губ, но Князь опередил его: — Я был в отчаянии. Сантьяга моргнул. — Мой Дом потерпел крах, — скрипучий голос зазвучал устало. — Моя Семья была в двух шагах от уничтожения. На меня возложили ответственность, к которой я был не готов. И от которой я не мог отказаться. Не тогда, когда взор наших братьев был направлен на меня. Он сдулся. Негодование покинуло его так же быстро, как прежде наполнило. От честности или от его тона, но тем не менее. — Может это было неправильно. Бесчестно. Но ты не можешь меня осуждать, — вздохнул Князь. — Не тогда, когда ты существуешь из-за моего выбора. — Что оно делает? — повторил Сантьяга, упрямо глядя в пол. — Оборачивает процесс вспять. Я… Рассматривал варианты. Холод побежал по его коже. Он вскинул голову, глядя на другую часть себя с осознанием почти предательства. — До твоего создания, — спешно добавил Князь, поняв о чём он думает. — Что бы ты не вытворил, я не собирался избавляться от тебя. Ещё через несколько секунд молчания с его стороны, до Владыки дошло, что без аргументации его слова несостоятельны. — Иначе я бы не стал останавливать тебя сейчас. Он содрогнулся, вспомнив чувство умиротворения. Смертельного, как он теперь понимал. — Я не считаю, что без тебя будет лучше. Сантьяга закрыл лицо руками, чувствуя себя уставшим. Он слушал и слышал. Плечи его расслабились и дыхание выровнялось. — Спасибо, — не слишком внятно пробормотал он, не глядя на Князя. — Не поступай так больше. Если хочешь узнать — спроси. Хочешь научиться — дай знать. Я понимаю… твою натуру, как никто другой. — Я не вы. Я не… — он прервался на полуслове. Князь безмолвствовал некоторое время, пока, наконец, не произнёс: — Докажи. — Как? — ухватился за возможность Сантьяга. — Ты вечно твердишь, что отдельная личность, — Владыка встал и неспешно направился к двери. — Стань кем-то значимым. Покажи мне. Он бросил ещё один взгляд жёлтых глаз на Сантьягу. — В конце концов, даже я могу ошибаться. Ещё несколько минут он сидел в молчании, недвижимый, пытаясь осознать всё произошедшее. Потом он улыбнулся. Звучало как вызов.