Собирать кусочки времени

      Воспоминания о том времени всплывают передо мной, как кусочки разбитого стекла. Они остры, неровны, и каждый отражает что-то болезненное, но вместе они составляют картину моего детства. Мне было двенадцать, и это был год, когда я впервые понял, что значит быть по-настоящему одиноким.       Отец ушёл внезапно. Я не помню его лица. Только запах одеколона и редкие фотографии, которые мать прятала в ящике, словно хотела забыть, что он когда-либо существовал. Я помню, как однажды утром проснулся от звука хлопнувшей двери. Мама стояла на кухне, сжимая в руках старую кружку с кофе, который она так и не выпила. Её взгляд был пустым, словно она смотрела сквозь стены в какую-то невидимую пропасть. Потом она сказала: «Папа больше не вернётся». Это были простые слова, но они звучали как приговор. Я не плакал.       С тех пор наша квартира наполнилась тишиной. Мама работала на двух работах, приходя домой поздно вечером. Она старалась изо всех сил, но я видел, как тяжело ей даётся эта борьба. Мы почти не разговаривали. Её слова были короткими, выдохшимися — как и она сама. Иногда мне казалось, что её тень стала больше, чем она сама. А я, сидя за своим письменным столом, учился быть незаметным, чтобы не усложнять ей жизнь.       Школа была другим миром, но не менее холодным. Там я был чужим. Мои одноклассники, дети с шумным смехом и звонкими голосами, как будто жили в другом измерении, куда мне не было входа. Они смеялись, шептались за моей спиной, играли в свои игры, а я всегда был на краю их мира, наблюдая. Но иногда их внимание всё же обращалось на меня. В такие моменты я хотел исчезнуть.       Они издевались надо мной не из ненависти, а из скуки. Швыряли мой рюкзак через весь класс, прятали учебники, называли меня странным. Я помню, как однажды на уроке математики кто-то бросил в меня бумажный самолётик с надписью "чудак". Учительница ничего не заметила, или сделала вид, что не заметила. Я поднял самолётик, развернул его и, как ни странно, улыбнулся. Это была горькая улыбка — я понял, что не могу ожидать защиты ни от кого.       Дома меня никогда не ждали. Мама приходила поздно, с усталым лицом и пустыми глазами. Иногда она даже не спрашивала, как прошёл мой день. Я не винил её. Её забота состояла в том, чтобы обеспечить нас крышей над головой и едой на столе. Это было всё, что она могла дать. Я же заполнял тишину квартиры своими мыслями и вопросами, на которые некому было ответить.       В те годы я находил утешение в книгах. Это был мой побег, мой способ выжить. Я читал о героях, которые преодолевали трудности, находили друзей, побеждали злодеев. Я мечтал, что однажды и у меня появится кто-то, кто поймёт меня, кто увидит меня таким, какой я есть, и примет это. Но это были только мечты.       Иногда я собирал старые, забытые вещи: газеты, обрывки писем, старые игрушки. Мне нравилось придумывать для них истории, придавать им новые смыслы. Иногда я сажал в старые коробки маленькие растения, чтобы увидеть, как они растут, хотя прекрасно знал, что рано или поздно они завянут, как всё вокруг.       Одним из самых тяжёлых дней стал день, когда я вернулся домой с разбитой губой. Один из одноклассников — самый громкий из всех — решил, что будет смешно толкнуть меня так, чтобы я упал на лестнице. Я упал, ударился о ступеньку и почувствовал вкус крови во рту. Я поднялся, стараясь не показывать боли, не дать им удовольствия видеть мои слёзы. Когда я пришёл домой, мама не заметила моего состояния. Она готовила ужин, её лицо было сосредоточено на чем-то далёком. Я просто прошёл в свою комнату и долго смотрел в зеркало, изучая своё отражение, пытаясь понять, почему я не такой, как все. Однажды я заметил, как на лестнице в нашем доме кто-то оставил коробку. Она стояла там несколько дней, и никто не трогал её. Я решил посмотреть, что там. В коробке был старый фотоаппарат и пленки. Мама сказала, чтобы я не трогал этот хлам. Я всё равно забрал его себе и начал снимать. Всё подряд — дома, во дворе, даже в школе. Это был как маленький способ запечатлеть, что я существую, что я здесь. Как будто каждое фото могло доказать, что я не просто тень на заднем плане, а человек, который что-то переживает. Я фотографировал даже пустые улицы, старые деревья у дома, где часто сидел, наблюдая за миром, не имея смелости стать частью его. Мама иногда спрашивала меня, зачем я это делаю, но я никогда не отвечал.       После того как я начал фотографировать, мир стал немного другим. Я стал замечать детали, которые раньше ускользали от меня. Например, как капли дождя на проводах, словно маленькие драгоценные камни, блестят на солнце, или как солнечные лучи играют на листьях, создавая тени, которые напоминают фигуры людей. Это было как будто я открыл для себя целый новый мир, который всегда был рядом, но я его не видел. Камера стала моими глазами, через которые я смог по-настоящему рассматривать всё вокруг.       Но иногда мне казалось, что фотография — это плохая затея, а всё потому, что я слышал их — жуков. Они были в моей голове, и с каждым кадром их щелканье становилось всё громче, как если бы они были внутри меня, копошились в темных уголках моего разума, не давая мне покоя. С каждым снимком я чувствовал, как их шорохи проникают в мою душу, как маленькие металлические зубья, царапающие мои мысли. И как только я нажимал на кнопку, в голове начинал звучать голос — не человеческий, а скорее сумасшедшим, почти бессмысленным, но всё равно понятным. Он не говорил словами — он шептал их: «Ты что, опять этим дерьмом занимаешься, дебил?» Каждое слово, как зубья, врезались в сознание, и я не мог избавиться от этого.       Очень часто я пытался сбежать от этих мыслей. Моим укрытием стал старый парк — заросший, заброшенный, но в нём было что-то особенное. Каждый раз, садясь на одну из скрипящих лавочек, я ощущал, как хотя бы на мгновение тишина становится полной. Это было единственное место, где я мог позволить себе просто дышать, не слыша голос, не ощущая царапающих мыслей. Здесь, среди обветшалых деревьев и затенённых дорожек, я забывал, что есть этот вечный шорох, что мне постоянно напоминает о моем ничтожестве. В парке, хотя бы на время, я мог притворяться, что всего этого не существует.       В один из таких дней пока я сидел там, ко мне подошла женщина. Она была пожилая, с лёгкой улыбкой на устах, и её лицо будто знало все секреты этого мира. Она спросила, почему я грустный. Я сказал: «Я просто фотографирую, но я сомневаюсь, что это имеет смысл. Я не уверен, что кто-то когда-нибудь поймёт, что я пытался показать. Всё, что я делаю, — это просто пустая трата времени.»              Женщина тихо улыбнулась и присела рядом на лавочку, не обращая внимания на мои слова. Она посмотрела на меня с интересом, и я вдруг почувствовал, как её взгляд словно скользит по мне, видя меня таким, какой я был. Не замечая моего молчания, она тихо сказала: «Ты видишь то, что другие не замечают. Может быть, это и есть смысл. Иногда мы должны просто наблюдать, не ожидая, что нас поймут».       С того самого дня мы виделись с этой доброй старушкой каждый день. Я впервые в жизни бежал со школы домой, потому что знал, что меня там ждут. Её звали Хён-сук. Она была удивительным человеком. В молодости она была пилотом — не обычным, а первой женщиной-пилотом в своём городе, рискуя каждый день, летая в самые опасные уголки мира. Легенда гласила, что однажды она спасла целый отряд солдат, приземлившись в военной зоне, несмотря на шторм. Но после того, как её самолёт был подбит в одном из рейсов, Хён-сук оставила небо и вернулась в родной город, чтобы стать преподавателем. Она часто рассказывала мне о своих полетах, о том, как каждое путешествие было как шаг в неизвестность, где всё, что ты видишь внизу, исчезает за горизонтом, и ты остаёшься один в этом безбрежном пространстве. Но и на земле, как она говорила, можно найти что-то удивительное.       Мы часами гуляли по парку, я показывал ей свои фотографии, а она в свою очередь рассказывала мне о тех местах, которые она посетила, и о том, как важно уметь видеть мир таким, какой он есть. В её рассказах всегда было что-то мистическое, но не мистическое в привычном смысле. Она говорила, что каждый объект, каждая деталь в нашем мире, как и люди, несут в себе свою историю, даже если мы её не видим. Я никогда не был уверен, верю ли я в её истории, но в её голосе была такая уверенность, что хотелось верить в чудеса, даже если они не объяснялись логикой.       С каждым днём, когда я проводил время с Хён-сук, мои жуки в голове становились тише. И хотя они всё ещё порой шуршали в самых тёмных уголках моего разума, они больше не издавали тех ужасных щелкающих звуков, как раньше. Возможно, это был её спокойный взгляд, её тихие, но уверенные слова. Или, может быть, это была сама её способность находить смысл в самых обыденных вещах, что постепенно начинало наполнять мою жизнь светом, которого я так долго не замечал.