Слияние

Слияние. Беспрецедентный случай. Причина, по которой оно происходило, конечно, не радовала ни одного из участников. Преспектива остаться в сплаве ни одной версии не улыбалась, каждый хотел оставить свою личность при себе. Но... Лололошка не мог отрицать, что ему оно нравится. Возможно одно из проявлений глубинных убеждений Джона, никогда не врать, а может неспособность Лололошки отрицать очевидное. Слияние ощущалось странно. Он уверен, это не то, что может и должен ощущать человек хоть раз в жизни. Это не то, что вообще может произойти. Параллельные реальности на то и параллельные, что никогда не пересекаются. Но это случилось. И Междумирцу приходится сталкиваться с приятными и не очень последствиями этого. Даже когда он просто думает об этом, по его коже бегут виноватые мурашки, а в груди тяжело тянет. Это было неописуемо. Нельзя выразить в словах то, что он ощущал, когда оказывался с Джоном одним целым. Это должно быть странно, должно быть страшно. Он потерял себя! Нет ни его, ни его альтернативной гадкой версии. Есть только мысли двух мироходцев, путающиеся в чуждой и родной обоим голове. Но, несмотря на ожидания, ему не было страшно. Не было больно, не было неудобно, не было тревожно. Даже никакого синдрома чужой руки! В эти моменты его голова приятно пустела, по телу разливалась жаркая эйфория. Как будто прикоснулись к нему, минуя физическое тело. Касаются его естества, его души. Нет, не касаются. Трогают, лапают, сжимают, обнимают. Кто то, у него есть подозрения кто, как будто натянул его нервные окончания на гриф гитары и играл тихую романтичную мелодию, своим разливом приносившую тепло и умиротворение. Этого было слишком и недостаточно одновременно. Он чувствовал себя новым, будто заново родился, но в то же время у него было ощущение, будто он прожил в этом теле миллионы лет. И этот надменный голос, казавшийся сейчас своим собственным, всегда звучал в его голове. Всегда рядом, никогда не бросит. Так по-домашнему. Чужие мысли уже не казались чужими, они так органично вплетались в его собственный поток, что он иногда не мог отличить, где нить оказывалась оранжевой. Действия, совершенные общим телом, не требовали согласования. Все совершалось так естественно, интуитивно. Читать мысли не приходилось, тело реагировало на их идеально совпадавщие команды. Это было подобно действительно тяжелому веществу. Попробовал один раз и хочется все больше и больше. Хотелость притереться к Джону так ближно, чтоб снова слиться в одно целое. Хотелось залезть ему под кожу, хотелось сжать до хруста ребер, даже если в какой то момент, ребра станут его собственными. Хотелось слиться с ним в одно целое навеки, никогда больше не распадаться. Постоянное взаимодействие двух искр безостановочно щекотало глубины его тела. Как будто циркулирующая между ними энергия пронизывала его от кончиков волос, до мозолистых пальцев. Он чувствовал себя всесильным, на одно тело приходилось вдвое больше сил, мыслей, опыта и способностей. Но так же ощущал неимоверную слабость. Слабость к самому себе, хотелось лечь, неважно где, обхватить общее тело руками и провести остаток вечности вот так, в теплых объятиях Джона и себя самого. Сил не хватало банально промолвить слово, да и зачем? Если любая, даже самая мимолетная мысль читалась мгновенно. И превращалось это в бесконечный диалог с самим собой. Такой живой и интересный, но такой же ленивый и, возможно, бессмысленный. А потом он просыпался от своей дремы и оказывалось, что он прикорнул всего на пару киафов. А ведь в голове ощущалась как приятная вечность. Горячая золотая энергия текла по его венам, смешиваясь с ледяной синей, заставляя пульс скакать, а кончики пальцев неметь от перепадов температур. Неметь настолько, что иногда он не мог удержать меч в руках, валился, будто его взяла не крепкая хватка закаленного битвами мироходца, а пустая вата. Помогало только покусать себя за пальцы, заставить кровь прилить к ним, пока он окончательно не растворился в удовлетворении от существования в слиянии. Именно. Удовлетворение. Вот как ему хотелось назвать это. Не удовольствие, не наслаждение, именно удовлетворение. Он наконец удовлетворил свое рвение восполнить недостающее в себе. Наконец он чувствовал себя целым. Но была и другая сторона этого единения. Момент распада. Когда они расходились по разным частям сна, Ло закутывался в грубый плед, даже не снимая ботинок и уличной одежды, сворачивался клубком и сдавливал прущую из него пустоту. Как же сильно по нему било его одиночество, каким же неполноценным он казался сам себе после слияния. Он чувствовал себя осколком прекрасной сервизной чашки. Который даже самые умелые мастера кинцуги не смогут поставить на место. Но Джон мог. Даже без слияния ему удавалось собрать прекрасную чашку воедино, излечить ту поглощающую все пустоту. Просто даже тем, что непринужденно сидел на одном из сундуков в недостроенной халупе Лололошки и разглагольствовал про все на свете и ни о чем. Просто видеть, как эта более ученая версия его самого так заинтересованно рассказывала о каких-то совершенно неинтересных простому обывателю темах уже заставляло Ло забыть о всепоглощающей пустоте. Словно он снова был дома. Снова в слиянии. Снова приятный поток общих мыслей направлял ватное от удовлетворения тело, дабы оно с ноткой раздражения покусало онемевшие пальцы. Он не хотел становиться одной личностью с Джоном. Слишком уж он был самовлюблен и бестактен. Но Лололошка бы соврал, если бы сказал что самовлюбленность Джона его хоть немного раздражала. Потому что Лололошка и есть Джон. Если Джон любил себя, то любил и Лололошку. Любил его лицо, любил его мягкость и добросредечность, даже если она казалась ему ужасно нерациональной. Любил их слияние. Причины процесса беспокоят, это правда. Они не хотят стать единым целым. Но их это не волнует, когда они кусают их пальцы и вновь хватают меч.