Грань

У них неясные отношения, — что-то граничащее между нежностью и ненавистью; что-то где границы размыты, а в друг друге бесит все и одновременно вместе с тем заводит до невозможности.

      Его привлекала внешность: милейшие пухлые губы, щенячьи глаза, четкие брови, нос прямой и такой картинный, что сложно глаза оторвать. Его очаровал небольшой рост, стройная, аккуратная фигура, — и такая хрупкая, что сломать точно легко, но его это не заботило, к сожалению. Естественно, его манила шея, к которой хочется прилипать снова и снова, раз за разом, опять и опять, — даже под недовольные мычания и невольные, хриплые стоны. Конечно, его влекло к волосам, в которых всегда почему-то жарко. Определенно, сердце колотилось чаще, от мягких ног, играющих пальцев рук.       Но, нравился ли ему её сложный характер?

Это уже трудно, вот все и становится невнятно.

      До ужаса бесили колкие речи, задевал холодный нрав, когда нужно быть нежным, — раздражала резкость и надетая на лицо «крутость». Злила чрезмерная навязчивость, когда нет времени, вводила в ступор колкими словами, когда он все-таки приходил. Совсем не соблазняли жесткие касания за волосы, уверенные жесты и движения, импульсивные поступки и действия, огромное самолюбие, сочетающее с унижением себя и позицией жертвы, — как казалось ему. Но, на самом деле, говорить так хотелось только от непонимания.

Вот, тебе сначала приходит куча сообщений с заботой, а после тебя посылают на три, — меньше, девушка не запаривается, — буквы. Предъявляют за что-то, а потом, когда ты все-таки делаешь, стараешься для «отношений», то получаешь недовольные взгляды, упрекающий тон.

Ки Чжун Хи слишком много думала, — вот, как он считал.

Ли Мён Ги не думает вообще, — будто читая мысли, повторяла раз за разом себе она.       Девушку не привлекала не внешность, не характер тем более.       Все бесило в нём так, что во время поцелуев, приступов нежности, — в голове так и виднелась его смерть, при разных обстоятельствах, с разными ножами и способами.       Бесили чужие глаза, которые постоянно, о чем-то будто просят, нос, который красный всегда и везде, губы, сухие и покусанные, синяки под глазами, брови, густые и спутанные, скулы мягкие, словно волны, прическа дурацкая и глупая, — несуразная, прям под хозяина. Возмущали тонкие пальцы, да и в целом, кости выпирающие, ключицы такие, что сдохнуть можно, а руки такие, что пока трогаешь даже нечаянно, сердечный приступ случится, кажется.

А черта адекватности размывается окончательно, когда девушка думает о характер.

      О тупых привычках, — храпеть и пускать слюни во сне, смотреть в стену, находится в прострации, когда идёт диалог, не уметь расставлять приоритеты, не спать по ночам и забывать поесть. Как же не нравилось в нём то, что всегда не дозвониться, что все если и сделает, то из под палки, пустые обещания, в которые и сам не верит. Разговоры о неважном и бессвязном, даже когда есть о чем поговорить, повадки и верность, — одним словом, злит. Спорит и перечит, даже в бессмысленных вещах. Слишком долгие прелюдии, неумение сделать что-либо первым. Без неё, Мён Ги сдох бы, — но, на самом деле, она любит настолько, что тяжело теперь просто не думать.

У них не было рамок, не было договоренностей, но всегда было что-то на ином уровне, — на том, который Чжун Хи так и не поняла.

      Заграничная сила, заставляющая писать каждый раз, говорить слащавые речи и льстить о обо всем подряд, — в какой-то мере, все что вылетало из её рта было правдой, просто, всеми силами, она старалась это не признавать.

Есть такие вещи, о которых стыдно говорить, но они нравятся. Или вещи, — например еда, — которые казались отвратительными, а потом начали нравится, но это неловко признавать: «Оказывается, все-таки, не так уж и плохо»; загвоздка в том, что Мён Ги изначально нравился, а это ещё более зазорно.

      Вообще-то, она всегда могла быть или стать хорошей девочкой, — не навязываться и не грубить, носить платья и юбочки, а не широкие громоздкие штаны или тырить футболки у Мён Ги, краситься каждый день, делать укладки и ходить на ногти, уметь различать линии границ, а не игнорировать, какими бы четкими они не были, стать проницательной и проявлять эмоции правильно, а не быть эмоциональным овощем, занимающейся спортом каждый день, — но, даже если бы ей очень хотелось, никогда и не за что, девушка бы не сделала это для него.       Если быть честной, у неё никогда не было близких людей, которые умели бы сказать нужные слова и дать поплакать в плечо, никогда не было друзей с которыми можно веселиться и смеяться, люди вокруг казались чёрствыми и жесткими, как засохший хлеб, — впрочем, она и сама стала такой, но так просто пришлось, так просто получилось. У неё просто не было выбора, кроме того, как быстро повзрослеть.       А у Мён Ги было не так, — он сам по себе был не такой. Каким бы, бесячим и раздражающим парень бы не был, — чёрствым его назвать было нельзя. Они никогда обо этом не разговаривали напрямую, — о их прошлом; девушка сама вслушивалась, в его рассказы о друзьях, зовущих на тусовку, о канале на ютуб, поклонниках в комментариях, родителях, о которых он отзывался плохо, только потому что, «мы опять поссорились с мамой, потому что её не устроило, как я распределяю финансы», — и ведь тот не понимал, что это забота.       И у неё тоже была забота, возможно, своеобразная и безобразная, но была, и наверное, можно было бы сказать прямо, но почему-то, предельно не хочется говорить о таком вслух. Хоть и бесило его лицо, отражающее недоумение и отвращение.

Но, не суть то, в общем.

      Им нельзя было сходиться и что-то пробовать, нельзя было двум абсолютно разным людям пытаться разговаривать, — это как сладкий, клубничный джем намазать на чёрный, обветренный хлеб, просто странно и не вкусно. Сухо и даже водой не запить.       И Мён Ги и Чжун Хи, — они чувствовали эту сухость, но все равно каждый раз возвращались к друг другу.       Раз за разом, опять и опять, снова и снова, выпивали из друг друга всю жидкость, оставляя без сил.

Но при этом, точно нельзя было допустить, чтобы что-то другое заполнило их до краёв.

      Да, их отношения отвратительные, неясные, противоречащие и граничащее между нежностью и ненавистью, — но это не отменяло, что их обоих это заводило. Испивать друг другом, насыщаться и обезвоживаться самим. Это и пугало и манило.

Чжун Хи не считала себя сумасшедшей, — потому что, такой она была только с ним.

Мён Ги, определенно, даже не задумывался об этом. Потому что, наслаждался и упивался.       Когда он приходит к ней, девушка не удивляется, пропускает в маленькую, не прибранную квартиру, — давно бы пора протереть на полках пыль, подмести и бельё на кровати поменять, но заниматься чем-то подобным, когда у тебя помимо всего, несколько работ, отнимающие все свободное время, крайне трудно, знаете ли, — даже не здоровается, лишь вкрадчиво интересует вопросами. «Чего пришёл?»; «Хочешь есть?»; «А что ты ел?»; «Спал?»; «Почему так поздно приехал?».

Пожалуй, единственное, что их объединяло вдоль и поперёк, — были проблемы с деньгами. Только, если у Чжун Хи долги были всю жизнь, у парня те поселились недавно, делая того более неуравновешенным, чем обычно.

      За окном уже темнеет; закаты у них в городе никогда не были самыми красивыми и красочными. В комнате уже почти темно и лишь солнце уходящее за горизонт освещает полы без ковра, кровать скрипучую. Они оба кладут головы на одну подушку, — неудобно и слишком близко, спать точно так не будут, лбами ещё стукаться не хватало, у одного из них и так, мозгов нет, — становится как-то жарко, даже без одеяла.       Первым отмирает Мён ги, — но не так, как обычно, сегодня, тот вообще другой, — кладёт ей руки на талию, сцепляет ноги вместе, гладит и поглаживает всей рукой, нежно и ласково. Чжун Хи смотрит в его лицо и лежать на боку становится неудобно, — хочется лежать у него в объятиях.       Трогает за щеки нежно, будто случайно, красного носа касается, на шею переходит, чужие вдохи телом впитывает, — сердце не стучит, оно не работает, просто бешено бьётся в грудной клетке, не раз-два; там скорее десять-один.       Они обнимаются и это далеко не впервые, — но каждый раз, в такие моменты между телами и грудными клетками было приличное расстояние и только руки касались чужой спины или талии, словно страшно. В этот раз по-другому. Девушка почти чувствует стук чужого сердца, такой же сумасшедший, ненормальный, такой же, как у неё.       — Ты чего? – охрипшим, а ещё почти свирепым голосом, спрашивает она.       Парень заглядывает ей в глаза, — и как-то по-новому; они стеклянные будто, как у куклы фарфоровой, хоть и в данном случае, куклой себя ощущает Чжун Хи, только тряпичной и старой, в неё давно не играют, она лежит где-то в закромах шкафов или в самом нижнем ящике. Возможно, в будущем её найдет какой-нибудь коллекционер, — посчитает, что она представляет из себя ценный и эксклюзивный «объект», поставит к себе на полку, но в конечном итоге, «собиратель странных кукол» умрёт, а вместе с ним и её, Чжун Хи, ценность.

А может, этим собирателем является Мён Ги, но она этого не осознавала, до этого момента, — до стеклянных глаз.

      — Люблю тебя, – шепчет он ей в губы, и на тот момент, осознание того, что происходит выветривается вместе с глупыми мыслями: о куклах, о стеклянных глаз и красном носе, о редких объятиях и уборке, которую надо провести.

И целоваться с Мён Ги вот так, — нежно, медленно, так будто времени полно, жизнь не скоротечно, а все, что у них есть в жизни друг у друга, это они и есть, — тоже непривычно, но до боли в душе и дрожи снизу живота, приятно.

      Они переплетают ноги вместе, руками облипают друг друга, краснеют, как подростки, впервые взявшиеся за руки. И удивление от этого всего бьёт в голову, вместе с нарастающим возбуждением, оставляют остаточное головокружение после себя и заставляют раздеваться друг друга, — а не себя, как бывает обычно.       Пока Мён Ги остаётся без футболки, — та оказывается скомканной на полу, — девушка переходит на выцелование четкой линии челюсти и поддаётся, когда его руки тоже намериваются снять мешающийся бюстгальтер. Все настолько расплывчато и нереально, что даже закрадываются мысли о том, что это сон. Но, её горячие руки продолжают очерчивать плечи и спину, а жаркие губы находят чужие, — спутанно, бессвязно и слегка неаккуратно, но находят.       То, что до этого у них называлось интимом, — совсем не похоже на это.       Но в голове чей-то голос кричит: это самое развратное и непристойное, что у них только было.       Одной рукой девушка растеривает чужую ширинку, нелепо лапая и трогая чужое возбуждение. Пальцы ловкие и пронырливые, цепко хватают резинку трусов забираясь ближе, и выхватывая из рта Мён Ги судорожный выдох. Это заставляет улыбаться, оскалом и широко.       Обычно, секс, это то, что происходит, не глядя в глаза, — лишь на ощущениях и ритмичных хлопках, — сегодня даже это не так.       Мён Ги оказывается сверху, нависая, но в этот раз Чжун Хи не переворачивается на живот, — она пытается это сделать, но голос, тяжелый и глубокий её останавливает:       — Стой, – говорит тот, — хочу видеть твоё лицо.

И это заставляет почти захныкать от удовольствия.

      Он всегда с ней аккуратен, но никогда не был нежным, скорее, это было похоже на «иллюзию». Я сделаю тебе приятно, а ты мне, но не надейся на искренность.       Хотя, слово «иллюзия», не то, чтобы подходит, — они не актёры, это не фильм и сценарий не заготовлен. И предсказать ничего нельзя, — но, импровизацией это тоже не назвать. Это события, которые должны были произойти. Стечение обстоятельств. Так что, они скорее, принудительные актёры, — просто приходится говорить и слушать, или думать и чувствовать.       В конце-концов, они обычные люди, про них не напишут в истории и легенд про них тоже не будет, все растворится, — она в качестве тряпичной куклы, он со своим красным носом клоуна.

Сейчас, единственное, о чем девушка мечтает, это раствориться в друг друге.

      Чжун Хи ничего не говорит, кидает смазку с тумбочки и парень успешно её ловит, при этом странно выдыхая. Он соединяет их голые и жаркие тела, нелепо сцепляя руки на чужой спине.       Девушка тоже цепляется, ногтями и наверное, больно, но во всех ощущениях это кажется почти ничем. Соединяет ноги вместе где-то на его копчике, выгибается в позвоночнике, подаётся вперёд, — и Мён Ги видимо тоже окончательно с ума сходит, за ней прямиком. Начинает двигаться раньше обычного, резче и быстрее, отчего девушка стискивает зубы и утыкается носом в его плечо.       Парень целует её, раскрывает рот, сует язык и это должно казаться неприятно и отвратительно, но мягкость этого поцелуя делает все иначе, в пальцах потрагивает и пока кровать прерывисто скрепит, Чжун Хи переходит в объемные волосы, гладит, нежничает, мычит в поцелуй и невольно заставляет ускориться в движениях. Тягуче, между ними слюнями растекается что-то сокровенное. В хлопках, в скрипах кровати, рванных вдохах и выдохах, чистых стонах, в грязной жизни и похоже, искренних словах.       Это похоже на сладость, конфета растворяемая на языке и во рту, так, что тяжело дышать и можно только протяженно скулить, словно в трансе каком-то, её всю электрическим шоком пробивает, она от этого дёргается в такт Мён Ги.       И девушка ударяется куда-то в чужую шею, оставляет следы вдохов; волосами добавляет жара на кожу и прямо над ухом бормочет, в эйфории и не-состоянии.       Тот кончает, перед этим толкаясь в неё ещё раз, Чжун Хи не понимает, как быть в сознание в этот момент, — в голове манная каша, комочки из которой, говорят какую-то несусветицу, нежности лепечут. Их слишком много. Она кусает его, слегка ниже уха, оставляет красный след от зубов, а потом прямиком в барабаные перепонки шипит:       — Ещё, – хрипит и Мён Ги воспринимает это как вызов.

На самом деле, с такими вызовами, они далеко не взрослые, ведут себя по-детски, — Чжун Хи мысленно отмечает, что это все просто плохое влияние парня, — не готовые ни к чему серьёзному, кусают и оставляют засосы достаточно искренне и распутно, чтобы забить на это. Голыми, потными телами стирают друг о друга ответственность и авторитет, становясь по-настоящему «голыми» перед друг другом. Раскрывают что-то большее и с каждым движение перестают «закрываться». В полутьме, в свете луны, звуки остаются только между ними, как и слова, редко сказанные вслух и в основном, прочитанные по глазам. В глазах искрит, и эти искры она смахивает об чужие, чересчур длинные, ресницы. «Взрослые» так себя не ведут, взрослые отмечают отсутствие презервативов сразу, а не подаются импульсивным «люблю», — когда все время было «бесишь». Но, это понятие никогда им не подходило, если уж совсем честно. И их характеры друг другу, тоже.

      Простынь сминается окончательно, когда девушка оказывается сверху, щекоча шаловливыми пальцами пупок, безустанно обнимая, дергаясь каждый раз на ритмичных движениях, искушаясь ими и Мён Ги. Поднимает голову, задирает голову к потолку, залипает на чужих руках, которые кажутся огромными, на фоне её бёдер. Спиной натыкается на колени и непонятно от чего именно воет, — от касаний, её парня, или слов которые тот лепечет, кривясь в удовольствии.       Они вслед за простынями, — сминаются, с гортанным стоном отцепляясь друг от друга. Надо пойти помыться, но сил хватает только на то, чтобы изнеможенно свалиться на подушку.       Мён Ги тоже устал, целует её в щеку, отворачивает и засыпает сразу же.

Чжун Хи рассматривает его мягкий профиль, переплетает мизинцы и закрывает глаза, надеясь, что это был не сон.

***

      Оказывается, это было хуже. Кошмар.       Когда две недели спустя, её начинает тошнить стабильно три раза в день, а сообщение в чате с Мён Ги остаются непрочитанными, девушка осознаёт это.       Делает тест почти сразу, — руки дрожат, когда на пятом по счёту, оказывается положительный результат.       Она не плачет, ничего из этого, смотрит на себя в зеркало и понимает, что спокойна. Почти.       Чжун Хи, принимая душ, не замечает холод, бьющий по плечам, слёзы текущие по щекам, все это остаётся где-то там. В отражении зеркала. Она спокойна.

***

      После того, как ей все-таки удаётся организовать встречу, она все также спокойна. Ощущает, что голос не дрожит, а в руках не остаётся дрожи.

Глядя в глаза Мён Ги, девушка осознаёт, что снова у зеркала. Там, в темноте удивления, отражается она и её безразличное лицо.

      Парень говорит много, спутанно, получается поймать обрывки фраз только: «делай аборт», «и давно?», — «как ты представляешь себе жизнь с ребёнком?!»;

— Чжун Хи, мы договорились?

      Холод, отражается о стенки её желудка и мозга, — он ему несвойственный. Обычно в его тоне всегда куча эмоций, будь то злость или удивление, непонимание; всегда было. Но, почему-то не сейчас, и это добивает, девушка выплевывает, чувствуя, как в её бровях появляется невольный излом.

— Да.

А потом тот перестаёт отвечать вовсе, пропадает насовсем, звонки и гудки приедаются, вместе с постоянным привкусом рвоты. Для себя, девушка решает, — он умер. Так будет лучше.

Собственноручно стирает их обещание, покидая больницу также, как и он её.

***

      Мён Ги снова вспоминает, — Ки Чжун Хи слишком много думает.

Его одолевает это состояние, когда они встречаются на играх.

У них неясные отношения, — что-то граничащее между нежностью и ненавистью; что-то где границы размыты, а в друг друге бесит все и одновременно вместе с тем заводит до невозможности.

      Мён Ги понимает, — теперь это отчетливо, грубо и жестоко обёрнутая: «Любовь».