Запретные повороты.

Кровь еще не остыла. Она стекала с пальцев, вязкая, почти горячая, и оставляла тягучие следы на джинсах и кожаном сиденье. Солохин не торопился стирать её. Напротив, он изучал, как яркие рубиновые пятна расползались по ткани, почти любуясь картиной. Рука, пахнущая металлом и отобранной чужой жизнью, небрежно закинута на подлокотник. Ухмылка на губах растягивалась с той ленивой дерзостью, что разжигала ненависть.   Волох вел машину, стиснув руль так, что на его руках выделялись сухожилия. Словно этот руль был спасением, последней опорой, удерживающей его от безумия. Вечная выправка, эта его чугунная строгость, казалось, сейчас могла треснуть. Пульс в шее подрагивал, выдавая напряжение, а зубы сжались так, будто он пытался проглотить злость, не давая ей вырваться наружу.   — Убил, значит, — пробормотал Тимофей, не глядя на него. Голос сухой, как песок, в нем не было ни вопроса, ни удивления. Только усталость, пропитанная гневом.   — Как будто это для тебя новость, — спокойно ответил Илья, лениво проведя языком по верхней губе, оставляя на ней влажный блеск. — Ты же меня знаешь. Иногда эти девушки меня… бесят.   Он склонился чуть вперед, настолько близко, что Тимофей почувствовал его дыхание. Оно было теплым, с примесью никотина, словно шершавое прикосновение чужой кожи. Секунда — и этот аромат проник под кожу, завибрировал где-то в груди, разжигая не то ярость, не то что-то другое, более темное.   — Ты злишься, верно? — продолжал Илья, шепотом, таким тихим, что слова казались почти лаской. — Это так... заводит. Гнев идет тебе, как галстук.   Тимофей резко дернул руль, и машина сорвалась с трассы, скрываясь в полутьме придорожных деревьев. Щелчок ручного тормоза эхом отдался в гулком пространстве. Он повернулся к Илье, не сразу, медленно, словно пытался сдержать что-то, что рвалось наружу, как зверь из клетки.   — Хватит, — выдохнул он. Голос сорвался на низкий рык.   Солохин лишь склонил голову, прищурив глаза, словно изучал, как далеко можно зайти. Потом его рука, легкая, как прикосновение ветра, опустилась на бедро Тимофея. Пальцы медленно, лениво очертили контур его джинсов. Волох не выдержал. Его руки взметнулись, как молнии, обхватив шею Солохина. Он сжал её, с такой силой, что тот захрипел, но в этом хрипе не было страха. Только смех, тихий, вибрирующий, будто это было всего лишь игрой.   — Ты больной, — прошипел Тимофей, его пальцы впивались в кожу, оставляя на ней красные следы.   — Зато ты живой, — прохрипел Илья, глаза блестели, как у волка, что чует кровь. — И тебе это нравится.   Волох отпустил его так резко, что Солохин едва не упал на сиденье. Но вместо протеста, вместо обороны он лишь ухмыльнулся шире, склонился ближе и впился в его губы с такой страстью, что ночной воздух будто раскалился.   Их губы встретились — жестко, грубо, как столкновение лезвий. Это был не поцелуй, а битва. Солохин кусал, дразнил, царапал, словно хотел вытянуть из него все остатки самообладания. Волох отвечал ему с такой яростью, что их зубы скрежетали, а языки сплетались, будто в борьбе за контроль.   Тимофей стянул с него рубашку, разорвав ткань. Пальцы жадно изучали чужое тело, скользя по костлявым плечам, выгнутой спине, до того, как сжать его бедра с такой силой, что тот захрипел, но только громче рассмеялся.   — Ты все-таки зверь, — выдохнул Илья, когда Тимофей почти бросил его обратно на сиденье, но тут же накрыл своим телом, тяжелым, горячим, вдавливая его в обивку.   Волох молчал. Его руки пробирались под поясницу, подхватывая бедра. Горячие пальцы оставляли за собой жгучие следы, словно прокладывали огненные дорожки. Он был как буря, как шторм, который захватывает все на своем пути, без остатка, без пощады. Илья дышал тяжело, с придыханием, будто только что выбрался из воды, но в этом дыхании сквозило наслаждение. Он с вызовом смотрел на мужчину, его глаза, темные, с огоньками безумия, будто прожигали кожу.   — Ну что, доволен собой? — прошептал он, голос хриплый, будто исцарапанный.   Вместо ответа Тимофей наклонился ближе. Его руки продолжали свои изучающие, почти пытливые движения. Пальцы пробирались по телу Солохина, сжимали, проверяли на прочность. Они были горячими и сильными, как сама его ярость. Буквально мимолетное мгновение, и Тимофей, сорвав остатки рубашки, открыл кожу, на которой мерцали слабые царапины и свежие синяки.   — Ты доводишь меня, — наконец сказал Волох, и в его голосе звучала не просто злость, а что-то тяжелое, будто этот человек перед ним был его собственным пороком. — Зачем? Ты хочешь, чтобы я сломал тебя?   Илья усмехнулся, беззастенчиво выгибая спину, как кошка, которая охотно подставляет себя под руку.   — Попробуй, — бросил он, глядя прямо в глаза. — Только не сломаешь.   Тимофей грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. Их лица были так близко, что казалось, воздух между ними больше не мог вместить ничего. Ни злости, ни боли, ни даже кислорода. Только накал, который разливался по телу каждого.   Илья воспользовался моментом, чтобы прильнуть к его губам, но на этот раз в поцелуе была другая дерзость. Его язык скользнул по нижней губе, дразня, пробуждая в Тимофее еще большую жажду контроля. Но Волох не собирался поддаваться.   Он надавил на плечи Солохина, заставляя того вжаться глубже в сиденье. Их тела столкнулись в напряжении, как пружины, готовые разжаться. Илья задышал быстрее, но не от страха — от нетерпения.   — Ты боишься? — тихо спросил Тимофей, наклонившись так, что его губы почти касались уха. Голос его был хриплым, в нем звучала угроза, но Илья почувствовал лишь сладость этого тона.   — Боюсь? — Солохин расхохотался, запрокинув голову, так, будто Тимофей только что рассказал анекдот. — Ты меня забавляешь.   Его руки, быстрые, ловкие, пробрались под футболку Тимофея, пальцы прошлись по спине, оставляя огненные дорожки. В каждой ноте прикосновения был вызов. Тело откликнулось прежде, чем он успел это осознать. Его мышцы напряглись, дыхание сбилось, и он впился губами в шею Ильи, оставляя мокрые, горячие следы.   Солохин только выгнулся навстречу, жадно прижимаясь к нему. Его пальцы зацепились за пояс чужих темных брюк, потянув за ткань.   — Давай, покажи мне, что ты можешь, — прошептал он, голос ползучий, как яд.   Тимофей прижал его сильнее, не давая вырваться, и в этой грубости был смысл, который не требовал слов. Машина превратилась в тесную клетку, где между ними не было ничего, кроме жара, желания и ярости.   Мир за окном исчез. Холод ночной трассы, тени деревьев и бесконечная пустота позади машины стали ничем. Осталась только тишина, нарушаемая сбивчивым дыханием и шелестом ткани, которая рвалась под сильными руками Тимофея. Он больше не сдерживался.   Илья, прижатый к сиденью, ощущал каждое движение, каждое прикосновение, как удар молнии. Его кожа горела под жадными пальцами Волоха, которые словно хотели не просто коснуться, а оставить свой отпечаток, заявить права на каждый сантиметр его тела.   — Ты совсем слетел с катушек, — прохрипел Солохин, но голос его дрогнул, словно сам он не верил своим словам. Его глаза смотрели на Тимофея, сверкая вызовом, но губы чуть приоткрылись, выдавая другой тон — тон, в котором не было ни капли страха.   Тимофей молча провел рукой вниз, по линии его спины, пальцы сжали бедро, затем скользнули еще ниже. Он чувствовал, как напряжение в теле Ильи отзывается под его ладонями — острое, как натянутые струны.   — Тебе нравится играть со мной, да? — выдавил Тимофей, его голос был тихим, низким, но в нем слышался хрустящий край ярости. Он вглядывался в лицо Ильи, выискивая там намек на слабость, но не находил ничего, кроме наглого блеска и насмешливой улыбки.   — Еще как… — Солохин прошептал это прямо в его ухо, нарочито медленно, и чуть прикусил мочку.   Этот жест стал последней каплей. Тимофей резко поднялся, хватая его за рубашку — точнее, за то, что от нее осталось, — и потянул к себе. Губы столкнулись вновь, грубо, жадно, так, будто они хотели разорвать друг друга на части. Поцелуй был горячим, бескомпромиссным, словно удар в солнечное сплетение.   Илья ответил с тем же напором, обвивая руками шею Тимофея и притягивая его ближе. Его пальцы впились в затылок, цепляясь за короткие волосы, как за последний якорь в этом бурлящем хаосе. Он слышал собственное сердце, гулкое, громкое, будто отдающееся в каждом касании.   Волох снова накрыл его, одной рукой сжав запястья Ильи, прижимая их к сиденью, а второй пробираясь под брюки. Его движения были решительными, властными, но в них была необузданная жадность, будто он пытался овладеть не только телом Солохина, но и всем тем, что тот олицетворял — его дерзостью, его безумием.   — Ты доводишь меня до края, — прошептал он, впившись губами в шею, оставляя на коже мокрые следы, которые быстро остывали от ночного воздуха.   — Знаю, — Илья приподнялся, обнажая шею еще больше, почти умоляя продолжить, но его голос оставался спокойным, даже издевательским. — И мне это чертовски нравится.   Тимофей рывком сжал его бедра, дернул к себе так, что Солохин невольно выдохнул, на секунду потеряв свою неуязвимость. Но это был только миг. Через мгновение он снова усмехнулся, глядя на Волоха снизу вверх, его глаза блестели, как у хищника, который знает, что охота — лишь игра, которую он давно выиграл.   — Ты пытаешься контролировать меня, — пробормотал Илья, облизнув свои губы. — Но мы оба знаем, что это невозможно.   Тимофей не ответил. Он снова накрыл его губы своими, лишая слов, как будто этот поцелуй был лучшим способом доказать обратное.  Солохин внезапно дернулся, выскользнув из хватки мужчины, как хищник, который лишь на мгновение притворился добычей. Его движения были резкими, но грациозными, как у зверя, который знает, что победа уже за ним.   Он усмехнулся, вытирая угол губ, где еще остался солоноватый привкус поцелуя. На секунду их взгляды пересеклись, и что-то в воздухе между ними словно треснуло. Тимофей прищурился, готовый к новой атаке, но то, что сделал парень, выбило его из равновесия.   Илья, уверенный, дерзкий, не отводя глаз, плавно поднялся на колени и переместился так, что оказался прямо над ним. Его руки оперлись на плечи, а колени удобно устроились по бокам. Это было движение, полное вызова, но и нечто большее — оно кричало о власти, которую он только что перехватил.   — Ну что, командир, — протянул Солохин, его голос низкий, обволакивающий, почти бархатный. — Теперь кто у нас в седле?   Тимофей напрягся, его руки инстинктивно легли на бедра Ильи, но он пока ничего не делал, только смотрел на него снизу вверх. Взгляд был тяжелым, прожигающим, но в нем читалась странная смесь гнева и подавленного влечения.   — Слезь, — коротко бросил он, хотя даже сам знал, что его слова звучат неубедительно.   — С чего бы? — Илья склонился ближе, так, что их лица оказались почти на одном уровне. Его дыхание обжигало кожу Тимофея. — Ты так красиво злишься. Не могу насмотреться.   Его пальцы медленно провели по плечам Волоха, затем вниз, по груди, исследуя каждую линию тела. Он делал это с ленивой уверенностью, словно знал, что сейчас удерживает контроль. В какой-то момент его руки замерли на животе Тимофея, пальцы на мгновение чуть сильнее надавили, и он, едва заметно усмехнувшись, провел ладонями еще ниже.   Тимофей резко дернул плечами, пытаясь вырваться, но Илья тут же впился ему в губы, прерывая любой протест. Этот поцелуй был не столько страстным, сколько издевательским, с изощренной игрой, которая только разжигала огонь в их телах.   Илья чуть отстранился, чтобы прошептать в самое ухо:   — Давай, признайся, тебе нравится, когда я веду.   Тимофей резко схватил его за запястья, стиснув так, что тот выдохнул, но даже это не стерло его ухмылку. Солохин снова выгнулся, сжав ногами его бедра, словно утверждая своё место.   — Ты просто не можешь меня контролировать, — добавил он, с легким смешком. — Вот что тебя бесит.   — Илья... — в голосе Тимофея было предупреждение, низкое, вибрирующее, почти угрожающее.   — Да-да, — перебил его Солохин, игриво наклоняя голову. — Я весь внимание.   Но прежде, чем Тимофей успел что-либо сказать, Илья снова склонился к нему, проводя языком по линии его шеи. Он двигался медленно, но уверенно, словно изучал его, смакуя каждую реакцию. Его зубы слегка прикусили кожу возле ключицы, заставляя мужчину резко втянуть воздух.   — Ты это чувствуешь? — выдохнул Илья, его голос стал еще ниже, почти шепотом, в то время как его руки снова принялись изучать тело Волоха. — Это вкус победы.   Тимофей молчал. Но его дыхание стало тяжелее, а пальцы, сжимающие бедра Солохина, медленно, но решительно начали двигаться вверх, захватывая всё больше пространства, заставляя Илью чуть приподняться. Их тела снова столкнулись в напряжении, полном скрытой угрозы и распаляющего огня.  Тишина в машине была тяжелой, но пронизанной треском невидимого электричества. Воздух накалился настолько, что, казалось, даже стекла могли треснуть от напряжения. Илья не двигался, но его тело говорило само за себя: расслабленные плечи, гордая осанка, чуть приподнятые уголки губ. Он наслаждался этим моментом — своей властью, своей дерзостью, своей игрой.   Его бедра слегка прижались к Тимофею, создавая тонкую, но ощутимую линию контакта. Он слегка покачнулся, будто пробуя, насколько далеко сможет зайти, прежде чем Волох сорвется. Тимофей напрягся сильнее, его пальцы, сжимающие бедра Ильи, стали почти болезненно сильными, но Солохин лишь выгнул спину, дразня, словно отвечая на вызов.   — Ты весь как натянутая струна, — прошептал Илья, проведя ладонью по груди Тимофея, чуть надавливая, изучая его реакцию. — Расслабься. Я тебе не враг, и ты это знаешь.   Его пальцы скользнули дальше вниз, обрисовывая каждую мышцу под тонкой тканью. Движения были не просто уверенными, а вызывающе медленными, словно он хотел задержаться на каждом касании, заставляя Волоха почувствовать каждую секунду этого момента.   Тимофей резко выдохнул, но не ответил. Его руки, до сих пор цепко державшие Илью, внезапно сорвались с бедер, чтобы обхватить его за талию. Рывок — и Солохин оказался еще ближе, их тела теперь соприкасались полностью.   — Ты думаешь, ты можешь мной играть? — низко спросил Тимофей, его голос сорвался почти на рычание.   — Я знаю, что могу, — спокойно ответил Илья, его взгляд горел. — И тебе это, блять, ой как нравится.   Он скользнул пальцами по линии подбородка Тимофея, затем чуть приподнял голову, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкоснулись. Но он не целовал его — просто дразнил, позволяя почувствовать тепло своего дыхания, а затем медленно прошелся губами по щеке, линии челюсти, оставляя влажные следы.   Волох не выдержал. Его пальцы снова сжались на чужих бедрах, затем скользнули вверх, захватывая его спину, ногти впились в кожу, оставляя полосы. В один момент его тело дернулось вперед, столкнув их еще сильнее, так, что Илья едва не потерял равновесие.   Но Солохин только рассмеялся, глухо, хрипло, и, прежде чем Тимофей успел что-то предпринять, перехватил инициативу. Его бедра начали двигаться, медленно, с нарастающим ритмом, создавая трение, от которого Волоху перехватило дыхание.   — Вот так, — выдохнул Илья, наклоняясь ближе, чтобы шепнуть прямо в губы Тимофея. — Теперь мы на равных.   Его пальцы вновь скользнули вниз, оставляя за собой огненные дорожки, пока он медленно оседал, изгибаясь, будто танцуя под музыку, которая звучала только в его голове. Каждое движение было рассчитано, каждое касание — намеренным, доводящим до точки кипения.   Тимофей тихо выругался, срываясь с места. Его губы снова встретились с губами Ильи, но на этот раз это было не столкновение, а жадное, бесконтрольное поглощение. Их дыхание сливалось, их тела двигались, находя свой ритм, в котором уже не было ни ярости, ни сомнений — только чистый, необузданный инстинкт. Илья, чувствуя накал момента, резко выпрямился, оседлав бедра Тимофея ещё увереннее. Его пальцы неспешно потянулись вниз, проведя по линии живота Волоха, будто исследуя каждую мышцу, каждую реакцию. Он наслаждался этим, растягивал секунды, как будто хотел проверить, сколько ещё Тимофей сможет выдержать.   — Смотри, какой ты напряжённый, — прошептал Илья, его голос был мягким, но с поддразнивающими нотками.   Тонкие пальцы замерли на пряжке ремня. Солохин взглянул прямо в голубые глаза, его губы растянулись в знакомой ухмылке — дерзкой, чуть насмешливой. Он медленно расстегнул ремень, затем потянул за металлическую пряжку, отбрасывая её в сторону с лёгким металлическим звоном.   Тимофей резко вдохнул, его грудь поднялась, но он по-прежнему ничего не говорил, только наблюдал за действиями Ильи с напряжённым выражением лица. Его взгляд блуждал между лицом Солохина и его руками, которые, не торопясь, расстёгивали пуговицу на брюках, затем молнию.   — Ты никогда не просишь, — с ухмылкой произнёс Илья, медленно проводя ладонью по ткани, создавая лёгкое давление, но не спеша. — Всё берёшь силой. А знаешь, иногда можно просто... расслабиться.   Эти слова прозвучали как вызов. Тимофей стиснул зубы, его руки снова сомкнулись на талии Ильи, но на этот раз не для того, чтобы остановить. В нём бушевал внутренний конфликт: сопротивление смешивалось с желанием, а гордость с инстинктом.   Парень воспользовался этим замешательством. Его пальцы прошлись ниже, по линии бедра, затем скользнули под ткань, едва касаясь кожи. Его движения были медленными, уверенными, почти ленивыми, но в них чувствовалась сила, которой он сейчас обладал.   — Чувствуешь? — прошептал он, его губы касались уха Тимофея. — Это уже не ярость. Это совсем другое.   Мужчина тихо выругался, но его тело невольно подалось вперёд, принимая каждое прикосновение. Его дыхание стало тяжелее, резче, но он продолжал сидеть неподвижно, словно боролся с собой.   Илья усмехнулся, чувствуя, как Волох теряет контроль. Он продолжал свои движения, играя на грани, каждый раз чуть усиливая давление, но не переходя черту.   — Вот так, — сказал он, его голос был низким, тёплым, обволакивающим. — Теперь ты чувствуешь, как это — быть в моей власти.   Тимофей резко выдохнул и схватил парня за запястья, но это была уже не попытка остановить, а последний отчаянный жест сопротивления. Илья двигался с уверенной неспешностью, растягивая момент, как будто каждый жест был частью его тщательно спланированной игры. Его пальцы скользнули ниже, под ткань, трогая вставший член Тимофея. Он подцепил ткань трусов, медленно стянув её вниз, чтобы обнажить его полностью.   Илья приподнялся, чтобы получше рассмотреть Волоха. В его взгляде читалась смесь дерзости и неподдельного удовольствия. — Как же красиво, — пробормотал он, голос его звучал почти с восхищением, но в нем все равно слышались игривые нотки.   Но Волох не собирался оставаться пассивным. Едва Илья выпрямился, чтобы ещё раз насладиться своей победой, Тимофей резко ударил его по ягодице — громкий хлопок разрезал тишину салона. Солохин ахнул, но не от боли, а скорее от неожиданности, и его глаза сверкнули новым вызовом.   — Что ты делаешь? — спросил он, смеясь, но смех его был хриплым, обжигающим.   — Заткнись, — резко бросил Тимофей. Его голос был низким, напряженным, как будто вся его сдержанность трещала по швам.   Он потянулся к Илье, хватая за пояс его брюк, дернув их вниз одним быстрым движением вместе с боксерами. Солохин едва успел ухватиться за сиденье, чтобы удержать равновесие, когда Тимофей резко поднялся, отодвигая его назад.   Наконец они оба были обнажены, на равных, без лишних барьеров. Их тела встретились в новом, горячем, напряженном контакте. Кожа к коже, дыхание смешалось, разрываясь на короткие, резкие вдохи.   — Всё честно, — прохрипел Тимофей, сжимая бедра Ильи так, что тот невольно выгнулся навстречу.   Но Солохин лишь улыбнулся, проводя руками по его плечам, цепляясь за мышцы, будто проверяя их на прочность. Он наклонился к Тимофею, его губы коснулись уголка его рта, но вместо поцелуя он снова шепнул:   — Тебе всё равно не победить меня.   Это было как спичка, брошенная в огонь. Волох снова схватил его, притягивая к себе, их тела столкнулись с новой силой. Их движения стали хаотичными, почти грубыми, но в этом не было злости — только необузданная страсть, которая заполнила всё пространство между ними. Распалённость затуманивала разум и всё, что руководило действиями было лишь похотью. Той, что всегда возникала, стоило им оказаться наедине. И сейчас, когда к этому добавлялась ярость, было особенно хорошо, жарко, в какой-то степени неизвестно. Это манило как ничто. Илья провёл рукой по члену мужчины, зажимая у основания, и прислонился грудью к чужой. Ему было важно полное слияние, кожа к коже, возможность передачи температуры. Это работало лучше любых прямых действий. Подвигав немного бёдрами, он развёл ноги чуть шире и слегка наклонился назад, находя правильную точку опоры. Тимофей провёл по его пояснице, крепко сжав бока, и устав от ожидания, резко насадил, инстинктивно сразу же толкаясь и входя на всю длину. Солохин шипит, впивается зубами в шею и, кажется, настолько сильно, что начинает ощущать привкус металлический крови на языке. Это только раззадоривает, подначивает на что-то большее. Но он не особо успевает подумать о дальнейших действиях, его прошибает сладко тянущейся болью, отдающейся куда-то в начало позвоночника, а изо рта вырывается протяжный стон. Глаза закатываются от неистового наслаждения, когда Волох начинает двигаться интенсивнее, а его рука медленно водит по члену вверх-вниз, словно это должно стать своеобразной пыткой или наказанием. Движения становятся хаотичными, сливаясь в единое ощущение. И даже толком не понять, хорошо было, невероятно или просто странно. Однако, это сейчас не так волновало, если вообще не являлось последним, о чём можно думать. Крепко прижимая к себе и втягивая в мокрый поцелуй, Тимофей кончает, даже не выходя из тела, чувствуя, как член всё ещё пульсирует от нахлынувшего оргазма. Спешно додрачивает и кусает чужие губы в отместку за предыдущие действия. Илья хрипло стонет, откидываясь назад, на руль, а затем чуть ли не скатывается на соседнее сидение, прикрывая глаза. Тимофей сидел, тяжело дыша, пальцы всё ещё впивались в руль, как будто это могло удержать его в реальности. В салоне пахло потом, горячим дыханием и чем-то острым, почти металлическим — запахом, который невозможно смыть. Всё вокруг будто слиплось: тёмные силуэты деревьев за окном, неровный ритм сердца, липкие следы на коже.   Илья молчал, медленно потянулся к бардачку, достал помятую пачку сигарет, постучал по ней пальцем, вытряхивая одну на губы. Щелчок зажигалки высветил его лицо на мгновение — губы, ещё припухшие после поцелуев, легкая испарина на виске, взгляд, всё такой же насмешливый. Он затянулся, выпустил дым в потолок, наблюдая, как он медленно рассеивается, оставляя после себя терпкий запах.   — Ты когда-нибудь доиграешься… — мужчина нарушил тишину, прищурившись.   — Жду с нетерпением. — проговорил Солохин, и уголки его губ дёрнулись в кривой ухмылке. — И да, мы только начали.   Тимофей сжал руль так, что затрещала кожа, но ничего не ответил. Он знал, что Илья прав.