Страшно жить

Петька садится в тачку и скалится — музло врубает на весь салон. Из колонок дубасит злой бит, Петя поправляет зеркало. На Игоря, пристегивающего ремень безопасности, не смотрит. Притапливает по газам и подпевает, злобно сверкая глазами.

"Я жду плохое

Как старушка ждёт гостей

В неуёмном ожидании

Хуёвых новостей"

Бит разгоняется и Петя тоже. Гонит по вечернему Питеру и похуй ему и на штрафы, и на недовольную Громовскую морду. Игорь пытается его притормозить, но Хазин и слышать не хочет. Делает музыку громче, тапку вдавливает до визга шин.

"Подступающий пиздец

Въётся в каждой из теней"

Обиделся, блять, за девченку под мефом, которую довел до истерике на глазах у всего участка. Обиделся,что и дальше орать трехэтажным не дали. Голосил на нее, кнопку эту с мокрыми глазами по пять рублей, и ни хрена ему не было жалко девченку. Всего от бешенства трясло. Чуть оставалось,чтобы начал поколачивать. Игорь видел это, вот и влез: осадить его решил, мол, не рейд, Петь, прекращай.

"Холодок, как таракан

Бежит по лезвию в спине"

Гром и сам начинает злиться. Сидит, смотрит на Хазина исподлобья. Руки на груди сложил, стойкий оловянный солдатик, — держится, чтобы Петьке голову не откусить за то, какая он временами бескомпромиссная, злая сука. Игорь мрачно думает, что ругаться и трахаться, у них выходит лучше, чем работать вместе или встречается. Выглядит это, как полное свинство. Они на задержание едут, — неделю за этим нарколыгой-медвежатником гонялись — а в башке одни опилки и те складываются в лаконичное: "Да еб твой рот, Петь, лицо попроще сделай."

"Это, блядь, надо уметь

Так бояться просто жить

Быть оленем, ожидающим

Патрона из глуши"

Пока они со свистом объезжают пробку через дворы, Игорь себя методично накручивает. Пытается понять, какого хера Петя вообще так взъелся на девчонку и на него самого. Всматривается в то, как Хазин нервно сжимает руки на руле, как белеют костяшки. Сам он дерганный, нервный, как будто не только от злобы. Что-то еще в этом есть.

"Страх, цепляясь в мои рёбра

Крутится во мне ножом

Ищет дырку

И он кажется нашёл"

Уже на подъезде к нужному адресу, Хазин въезжает во все дырки, которые только может найти в спальном микрорайоне. Машину трясет, Игоря тоже. Гром мрачно думает, что Петя сорвался, пустил по пизде несколько лет частоты и парочку дорожек по носику. Думает, может, девченка барыжит. Может даже Пете продает, вот он и бесится, что искал одного человечка, а наткнулся на своего поставщика. Во дворе они въезжают в такую обосратую яму, что Гром бьётся башкой о крышу и до крови прикусывает язык. Во рту становится солоно и вязко. Он этого и не замечает даже. Сидит пялится на бардачок, в котором у Хазина всякая мелочевка валяется, как на своего главного врага, пока вязкая слюна мажет по губам.

"Смерть - это дёшево

Боль - это дорого

Вне зоны, похуй, по ком

Звонит колокол"

Хазин кажется тоже успел приложиться: растирает коленку и старается дышать глубоко, ровно, размеренно. Игорь сглатывает кровь с вязкой слюной и не замечает, как начинает за ним повторять. Хазин вырубает музыку, поднимает окна, сам отстегивает Игорю ремень безопасности и вылетает из машины. Игорь чихает, мажа в крови все ладони, лицо и даже край футболки. Надо бы все это дело обтереть, но гром только и может пялиться на Петьку за окном. Как он по-пижонски курит свою сосалку с кактусом и даже не думает повернуться, побеспокоиться за тачку, за вещи в ней. Гром все-таки открывает бардачок, боясь найти там не салфетки, а кокс. С одной стороны, было бы глупо попасться так дважды. С другой, обычно Игорь не шарится по чужим вещам. Сердце ебашит по ребрам на каких-то ненормальных скоростях, ладошки потеют, от вкуса крови становится тошно. Когда Петька резко дергает за дверь, Игорь перед ним замирает, как олень в свете фар. Зрачки у Хазина нормальные, руки уже не трясутся, только сжавшиеся в полоску губы и едкий голос выдают раздражение: "Че сидим-то, дядь? Щас по фасту уебка закроем и домой. Епт да Игорь, че ты бардачек раскрыл и не телишься, щас мне всю обивку кровью позакапаешь. Громебтваюмать." Шипт на Игоря скороговоркой, а сам достает салфетки, утирает ему подбородок от кровавых разводов. Не объебан. Трезв, зол и очень хочет домой. Обычный Хазин — нормально. Игорю становится стыдно.

"Либо ты в панике, либо ты в золике

Прятаться в яме, как в пряничном домике

Голым на публике, либо иначе

Трезвая жизнь - это стоник без патча"

Стыд, сменяется привычным раздражением. На кой черт тогда было такой концерт устраивать? Почему просто не сказать, что не так? Господне наказание какое-то. Заходят в нужный подъезд и поднимаются по лестнице молча — каждый в своих мыслях. У нужной двери Петя смотрит на кровавые разводы на чужом подбородке, которые не заметил, пока елозил по лицу салфетками, и неловко булькает: "Прокопеныч просил полегче. Будет выебываться, скажи, что сожрешь еблана, типо, мент-каннибал." И, пока Игорь смотрит на него невдупленышем, включает видеозапись, представляется по форме, звонит в звонок. Дверь не открывают. Полегче не получается: Гром высаживает деревянную дверь в клепанной обивке плечом. Петя наговаривает на запись про разрешение на обыск и идет искать по квартире пизженное добро. Игорь уходит кошмарить преступника. Нарколыга сидит на кухне. Залипает на стену; даже когда на него цепляют наручники, не сопротивляется. По хате плавает густой кумар. Из-за высаженный двери травой тащит на весь подъезд. Гром с ужасом думает, что дома будет шмонать Петины карманы, слыша, как Хазин на камеру делает опись всего ворованного. Слава богу, они правильно рассчитали время: попали в аккурат за два дня до сбыта награбленного, хотя могли и не, если бы опоздали с бумажками на обыск. Медвежатник сидит на табуретке со скрученными руками, наконец поднимает взгляд. Кажется начинает осознавать ситуацию, но не двигается. Прижало мужика знатно. Петя все еще копошится где-то в зале и Гром спрашивает, не может не спросить: "Ну и стоило оно того? Чего ж тебе спокойно не жилось-то?" Мужик, сидящий напротив окна, в свете фонарей вид имеет самый что ни наесть мученеский. Улыбается размазано, но ничего не отвечает. "Блаженный какой-то. Какой из него медвежатник?" — вяло думает Игорь, присаживаясь на табуретку напротив задержанного. Между ними стол, где-то в квартире Петя заебанный и злой, судя по стихшему голосу, кажется, закончил обыск. Мысленно Гром почти в участке, поэтому позволяет себе на секунду расслабиться. Слыша шаги за спиной, он не сразу реагирует на то, как они звучат. Тяжелый, тихий, медленный шаг. Хазин так не ходит. У него шаг всегда звучит резко, звонко. Среагировать Игорь не успевает, по затылку прилетает чём-то тяжелы. Больно до звона в ушах и искр перед глазами, но Гром вскакивает, разворачивается, смотрит на мужика покрепче, бородатого, с розочкой от вермута в руках. Игорь ощущает, как за шиворот льется что-то ликое. К тошнотворному запаху травы примешивается запах дешового ароматизированного спирта, перегара, крови и пота. Мужик с розочкой тоже оказывается невменько, но с перегибом в другую сторону: сил в нем столько, что можно поезд голыми руками остановить. Он бросается на Игоря неожиданно резво для бухого. Машет бутылкой, оттесняет Грома в угол. "Думай думай дума… Да бля." — крупное тело таранит его всем своим весом, повторно бьет затылком о кухонный шкафчик, заносит руку с розочкой. Игорь почти не дышит, голова кружится, он пытается оттолкнуть от себя в сопли бухую тушу. Думать становится все сложнее. В голову лезут всякие глупости. В основном почему-то Петька. Как он смешно щурится и высовывает кончик языка, когда заполняет отчеты; как кутается у Игоря дома в сто одежек и ворчит на сквозняк; шутки его тупые, стоны громкие, глаза шальные, рот грязный. Про то, что Хазин тоже находится в квартире, Игорь наглухо забывает. Перехватывает чужую руку и долбит ей об столешницу, пока розочка не превращается в стеклянное крошево. Сам от адреналина почти ничего не чувствует — видит только краем глаза липкие кровавые следы на столешницы и не может разобрать чья это кровь. Заканчивается все неожиданно быстро. Пока Гром думает, как вырубить вжимающую его в угол тушу, слышатся громкий треск. В сторону летят деревяшки, подозрительно похожие на ножки табуретки. Мужик обмякает и валится на пол. Второй пытается вылезти из-за стола и дать деру, Хазин ловит его за шкирку, прикладывает головой о стенку, шипит неразборчиво: "Сидеть, бля". Отпинывает от Игоря осевшую тушу и в два шага оказывается рядом. В квартиру вваливается парочка пэпсов, крутит бессознательную тушу в браслеты, выволакивает преступников из квартиры, пока Петя судорожно ощупывает Грома. Хазин вертит его голову, трогает затылок, вытряхивает из волос осколки, к руке прикасается, как хрустальной вазе, и только все дотошно осмотрев, выдыхает. Сразу кажется маленьким таким, несчастным. Гром долго не думает, тянет Петьку к себе, сгребает в объятья, пачкает дорогие шмотки кровью. Потом утыкается носом в светлую макушку и хрипит: "Петь, поехали домой..." В машине Гром несколько раз блюет в бумажный пакет из-под сэндвичей и пачкает спинку пассажирского кровавыми разводами от футболки. На Петькины расспросы отвечает, мол: “Норм, так сотряс. Отлежусь и буду как новенький”. Когда пытается определить остальной ущерб, понимает что лишь слегка рассек ребро руки небольшим осколком бутылки, а рана на затылки и вовсе смехотворно мала по сравнению с тем количеством крови, которое с нее натекло. Получается, что даже не соврал Хазину. Но Петя все равно суетится над ним в своей резкой манере. Вопросов особо не задает, да и мнения больного тоже не спрашивает: помогает выйти из машины и подняться до квартиры. Параллельно решает рабочие вопросы с начальством за них обоих, стараясь не орать, чтобы не потревожить Громову разбитую голову. Уже дома у Игоря принимается стаскивать с него ботинки, шикая на каждую попытку сделать что-нибудь самостоятельно. Хазин смывает кровь с Грома, обрабатывает раны, разбирается с ужином. Это и льстит, и раздражает. Даже с сотрясом Игорь не был настолько беспомощным, насколько казался себе из-за чужой безапелляционной заботы. Когда Петя после легкого ужина лезет переодевать оклемавшегося благодаря обезболу Грома в домашнее, тот не выдерживает, гаркает резко: "Ты может еще в очко мне залезешь?" Мелькнувшую во взгляде обиду, Игорь замечает сразу, но среагировать не успевает. Получает насмешливое: "Не сегодня, лежи в люльке и не выебывайся, прешибленныйный." Думает, что вот сейчас обязательно последует громкий хлопок дверью, но вместо этого слышит лишь раздраженное Петино пыхтение на кухне и звон посуды. Становится отчего-то тревожно, но Игорь даже себе в этом признается. Скидывает с себя футболку, заваливается на матрас и сжимается в калачик. Пытается не думать о том, что долгие годы носит в себе это гадкое чувство тревоги и потому так отчаянно ложится грудью на амбразуру в каждом деле. Как Петя возвращается в спальню, Гром не слышит. Скорее чувствует сквозь дрему, как прогибается под ним матрас на паллетах. Кажется, когда Хазин только въехал, то беспечно кинул Игорю: "Для, да какая это кровать? Считай, что спишь, как псина, на коврике. На днюшку подарю тебе новый траходром, детка." Он сам однако шутки тогда не оценил, тут-же с Петей поссорившись из-за всего и сразу: и из-за попытки переделать его быт, и из-за тупого прозвища, и из-за чужого желания тратить на  Грома деньги. Говорить они не умели, а попытки друг друга показать товар лицом часто принимали за вторжение в личное пространство. Все это было сложно, муторно и, кажется, доставляло больше проблем, чем радости. Но Игорь с упорством бронепоезда продолжал водить Петю на прогулки, подсовывать ему свои любимые книжки, покупать кофе и клеить на стаканчик записки. Спрашивать, когда чего-то не понимал: "Петь, ну ты чего?". Хазин двигается ближе, приобнимает Игоря со спины, тычется холодным носом в лопатку, нервно шмыгая. Даже сквозь дрему, Гром успевает поймать отголосок тревожной мысли: " кокс" — и тут же просыпается, прислушиваясь к чужому ровному дыханию, ловя отголоски коньячного духа. Петя еще раз шмыгает, медлит, сжимает ладонь в кулак, словно старается переступить через себя. Потом заговаривает тихо-тихо, слова льются испуганной скороговоркой: "Ну какой ты дурачок, Игорек. Почему тебе надо вечно вперед полезть? Как будто героев мало. Идиотка еще эта, студентка, прикол, предлагала мне меф, чтобы я ее отмазал. Я че на солевую давалку похож, чтобы соглашаться? И все равно, где-то в носу засвербило. Захотелось снова, чтобы кокс, музыка, танцы и жопастые девки. И так противно от себя стало. А ты "не на рейде, Петь". Да у меня с тобой вся жизнь, блять, как рейд. Только отвернешься, а ты опять в самый пиздарез залез. Только успевай латать. И потом в больничку даже под страхом смерти не загонишь..." Игорь, расплющенный обезболом, впервые слушает Петю такого… мягкого, беззащитного, искреннего. Старается не шевелиться, даже не моргать, лишь бы Хазин продолжал, лишь бы не понял чужого притворства. Спиной чувствует, как дрожит чужой голос, и все бьет себя по рукам. Старается не развернуться, не сграбастать его в объятья, пока Петя продолжал давиться словами: "Вот какого хрена о себе не заботишься? И другим тоже, падла, не позволяешь. На хромой козе к нему не подъедешь. Кровать не купишь, свитер новый тоже нет. Предлагаю билеты в театр на твоего сраного Достоевского, и тут промах. Да я в гробу видал его и его желтый Петербург, вместе с Раскольниковым и сраной бабкой. Ты бы хоть намекнул, че делать, Игорек." — И таким родным в этот момент ему кажется Петин саркастичный голос, что Игорь не выдерживает. Поворачивается, сгребает Хазина, вжимает в себя. Сам шумно дышит в чужую макушку, чувствуя, как горячие слезы на глазах наворачиваются. Хрипит как-то задушено: "Ты только говори со мной, Петь. И не ври. Никогда не ври. А там разберемся." Гром говорит и сам начинает в сказанное верить. Чувствует потихоньку, как разжимается пружина из тревог и страхов в его голове. Даже смешно становится, настолько похожие чувства они оказывается испытывали друг другу. Всё это время об одном и том же думали. Одно и тоже делали. Заботились как умели и в упор этого не видели. Прорывает плотину, слезы уродливо катятся по щекам, свисают с носа и срываются вниз, к Петиной макушке. И слова также. Вываливаются из Грома уродливыми комьями, катятся, как камни с горы, и срываются вниз, в пугающую пропасть. Так много сказать надо: чего боялся, чего хотел, почему беспокоился — а получается только задушенные хрипы: "Петь, Петк, Петька... ты у меня...". Обезбол, падла такая, вместе с эмоциональной бомбой и усталость с тройной силой наваливаются, заливают глаза свинцом и не получается ничего. Гром только и может словно со стороны наблюдать,  за тем как тело обмякает, продолжая Петьку держать в объятьях. "Гром! Игорь, бля! Дышать нечем, еблан." — Хазин сначала пугается так, что ещё чуть-чуть и сам по скорой удет, но ситуацию все-таки славливает. Обезбол, сотряс и остальные прелести жизни — такой себе коктейль. Хочется Игоря за уши оттаскать, как вздорного пиздюка противного, но сил на это и у самого не останется. Петя так-то не лучше лежит, зажатый чужими телесами, бухой и расхристанный. "Черт с тобой, лапуль, утром поболтаем. Так ты у меня ахуеешь, морда небритая"— Сам тоже отрубается потихоньку. И так ему спокойно впервые за последние три месяца с Громовского огнестрельного, что не грех по новой начать разводить слякоть. Никто никуда не бежит. Не летит под страхом смерти скорняк, воя мигалками. Все просто дома. Хорошо, тепло и даже матрас на паллетах не бесит. И думается как-то лениво, нехотя, да и то о светлом. ​