Тени ожиданий

***

Теплый свет прожекторов струился по стенам тренировочной комнаты, создавая в воздухе мерцающий ореол, будто сам воздух был пропитан золотистой дымкой. Лучи отражались от зеркал, заполняя пространство бесконечными отблесками, и скользили по каплям пота, сверкающим на разгорячённой коже участников. Запах мокрой ткани и нагретого тела густо висел в воздухе, смешиваясь с резкими звуками кроссовок, скользящих по полу, и приглушённым эхом тяжёлого дыхания. Хан Джисон стоял у стены, тяжело дыша. Грудная клетка судорожно поднималась и опускалась, а рваное дыхание казалось слишком громким в этом пространстве. Каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах, словно его тело стало натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Голова раскалывалась, словно в неё вонзались тысячи раскалённых иголок, а пересохшее горло горело, будто в него насыпали песка. Но он старался не подавать виду. Вместо того чтобы позволить себе остановиться и отдохнуть, он лишь сильнее напрягался, стиснув зубы так, что скулы заныли. — Джисон, ты можешь хоть раз сделать всё правильно? — раздражённо бросил Хёнджин, резко остановившись на середине движения. Его голос, обычно звонкий и живой, сейчас звучал как хлёсткий удар, обжигая уши. — Может, хватит тормозить? — добавил Чанбин, не скрывая ни раздражения, ни разочарования. Его голос был твёрдым, как удар кулака по столу, и резким, словно скрип ногтя по стеклу. Джисон почувствовал, как внутри всё сжалось в болезненный ком. Тонкие ниточки самообладания натянулись до предела, готовые разорваться. Он знал, что они правы. Он видел, как остальные выкладываются, слышал их тяжёлое дыхание и видел, как усталость едва не валит их с ног. Но он не мог найти слов, чтобы объяснить, почему его тело сегодня отказывалось слушаться. Почему каждое движение отдавалось болью, а концентрация рассыпалась, как песок сквозь пальцы. Вместо оправданий из его уст вырвались колкие слова: — Может, вы попробуете вместо меня, а я посижу? Или это слишком сложно? Слова прозвучали грубее, чем он хотел, и он сразу же заметил, как лица участников потемнели. Взгляд Хёнджина стал ледяным, губы Чанбина сжались в тонкую линию. Атмосфера в комнате загустела, становясь почти ощутимой, как тоненькая волосинка, которая от малейшего прикосновения порвётся. — Да что с тобой не так, Хан? — устало проговорил Минхо, проводя рукой по лицу. В его голосе больше не было ни раздражения, ни злости, только разочарование, тяжёлое, как камень. — Мы все стараемся, а ты... — Хватит, — коротко бросил Чан, пытаясь прекратить спор. — Джисон тоже старается. Давайте повторим ещё раз. Но Хан больше не слушал. Его взгляд затуманился, голоса звучали как издалека, а в ушах всё сильнее гудел собственный пульс. Он заставлял себя стоять прямо, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Музыка зазвучала снова. Джисон попытался войти в ритм, но ноги дрожали, и он чувствовал, что ещё немного — и он упадёт. "Ещё чуть-чуть", твердил он себе, стискивая зубы.

***

Когда репетиция наконец закончилась, Джисон медленно, будто стараясь не упасть, поднял с пола рюкзак. Натянув капюшон глубже, он направился к двери. Спина горела от взглядов остальных, но он даже не обернулся. Никто не попытался остановить его. Шум шагов, эхо голосов и свет прожекторов остались позади. В голове было пусто, а в груди лишь затаённая боль. /// В общежитии он не стал ужинать. Слишком усталый, чтобы что-то объяснять, Джисон коротко пробормотал неразборчивый ответ на заботливый вопрос Чана и быстро прошёл мимо. Его плечи были опущены, словно на них действительно давила невидимая тяжесть. Чану это сразу показалось странным. "Вот чёрт, похоже, он злится из-за репетиции". По итогу Чан решает, что поговорит с ним утром. Так сказать "на свежую голову". Войдя в свою комнату, Джисон аккуратно закрыл дверь, как будто боялся, что лишний звук разрушит хрупкую тишину. Бросив рюкзак на пол, он почти сразу рухнул на кровать, не утруждая себя тем, чтобы переодеться. Холодная подушка встретила его горячий лоб, который тут же вспотел от лихорадочного жара. Тепло, которое вначале казалось успокаивающим, обволакивающим коконом, скоро стало душным и невыносимым. Его тело будто горело изнутри, ломота в мышцах не давала расслабиться, а каждый вдох становился тяжёлым, как будто воздух внезапно стал густым и плотным. Но вскоре, веки начали сами по себе слипаться, и Джисон погрузился в мир сна. /// Едва он провалился в забытье, как оказался в странном, тревожном месте. Пространство вокруг было тёмным, вязким, словно густая смола. Он чувствовал, как его ноги с каждым шагом вязнут всё глубже, словно что-то невидимое удерживало его, не давая двигаться. Вокруг него звучали голоса — холодные, обвиняющие. "Ты недостаточно хорош." — твердил голос Сынмина. "Опять всех подводишь." — разочаровано вздыхает голос Чонина. "Почему ты вообще здесь?" — упрекает Минхо. "Ты только всё портишь." — своим низким до мурашек голосом, будто ставя окончательную точку в этом всём, говорит Феликс. Слова накатывали волнами, обрушиваясь на него с новой силой. Они резали слух, отзывались тупой болью в груди. Голоса принадлежали разным людям, но каждый из них звучал одинаково осуждающе, будто они читали приговор. Перед глазами начали мелькать лица. Хёнджин — с его острыми чертами и презрительным взглядом. Чанбин — с мрачной складкой на лбу. Лицо Чана казалось особенно тяжёлым: в его глазах была не злость, а что-то хуже — разочарование, холодное и пронизывающее. Он пытался бежать, вырваться из липкой темноты, но чем сильнее он старался, тем быстрее эта вязкость затягивала его, словно сама земля была против него. Лица участников вдруг начали исчезать, сменяясь бесформенными силуэтами. Эти фигуры окружали его, двигаясь всё ближе, как хищники вокруг добычи. Их глаза ярко горели, словно сквозь них проглядывала сама ярость. Джисон хотел закричать, но горло перехватило, и вместо крика из его уст вырвался хрип. Вся его сущность казалась раздавленной тяжестью чужих ожиданий. Ему чудилось, будто его тело ломается — буквально, как хрупкая стеклянная статуэтка, трескающаяся под невидимым давлением. В какой-то момент тьма вокруг него стала плотнее, почти осязаемой. Она давила со всех сторон, обвивалась вокруг груди, будто пытаясь задушить. Джисон захлебнулся в воздухе, пытаясь вдохнуть, но только услышал собственное хриплое дыхание. Голоса не утихали — наоборот, становились всё громче, оглушительнее, каждый раз проникая глубже, словно ножи, вонзающиеся прямо в сердце. "Ты не справишься." "Они уже жалеют, что взяли тебя." "Ты лишний." Он остановился, больше не в силах двигаться. Ноги казались не его, руки были тяжёлыми, как свинец, а голова пульсировала от боли. Лица, которые ещё недавно смотрели на него с обвинением, вдруг исчезли, оставив его одного посреди этой бездны. Но ощущение чужого взгляда не уходило. Словно из ниоткуда, перед ним возникло зеркало. Его тусклая поверхность, казалось, была испещрена трещинами, будто оно вот-вот расколется. Джисон не хотел смотреть, но взгляд сам собой потянулся к отражению. Там, в глубине, он увидел себя — бледного, исхудавшего, с кругами под глазами и пустым взглядом. Руки его отражения были перепачканы чем-то тёмным, похожим на чернила, которые капали вниз, оставляя следы на земле. — Это всё ты, — прошептало его отражение, но голос был чужим. Он был холодным, безразличным и каким-то всезнающим. — Ты же знаешь. Зеркало вдруг затрещало. Трещины побежали по его поверхности, расползаясь, как сеть, и в один момент всё разлетелось на осколки. Эти осколки стали падать на него, обжигая кожу. Он закрыл лицо руками, но осколки всё равно проникали, врезались в тело, оставляя болезненные порезы. Джисон вскрикнул — громко, пронзительно, отчаянно. Он хотел выбраться отсюда скорее. — Джисон! Джисон! — Голос, казавшийся каким-то отдалённым, прорезал мрак сна. Он открыл глаза и резко сел, хватая ртом воздух. Сердце бешено стучало в груди, одежда прилипла к телу от пота, а руки дрожали так сильно, что он едва мог их сжать в кулаки. Несмотря на пробуждение, чувство тяжести никуда не ушло. Джисону казалось, что кусочки сна всё ещё цепляются за него, оставляя невидимые порезы. Тишина казалась такой же гнетущей, как голоса в его голове. Джисон обхватил голову руками, стараясь унять дрожь, но боль внутри только усиливалась. Комната была слабо освещена тусклым светом настольной лампы, чьи теплые лучи едва касались стен, создавая долгие тени, словно обвиваясь вокруг каждого предмета. Около кровати стоял Чан, его лицо было напряжено, а в глазах читалась глубокая тревога, как будто он не знал, как правильно поступить. Его руки были сжаты в кулаки, а дыхание — чуть заметно сбивалось. — Ты бредил, — тихо сказал лидер, его голос был полон не только удивления, но и заботы. — Мы услышали тебя. Позади него, словно тени, стояли остальные, их фигуры сливались в полумраке. На лицах каждого можно было прочитать смесь вины, тревоги и растерянности. Они не знали, что делать, как выразить свою поддержку, но понимали, что что-то важно упустили. — Почему ты ничего не сказал? — спросил Минхо, присев на край кровати, его руки невольно теребили края своей футболки, он не знал, как лучше подойти. — Ты выглядел плохо ещё на репетиции, — добавил Феликс, его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась неконтролируемая обида на себя. Джисон, наклонив голову и закрыв глаза, с трудом произнес, словно каждое слово давалось ему с болью: — Я не хотел вас напрягать… Тишина в комнате стала почти осязаемой, оглушающей. Каждый чувствовал вину и отчаяние. Никто не знал, как это произошло, как они могли упустить столь очевидное. — Прости нас, — вдруг произнёс Хёнджин, его голос был искренним и полным сожаления. — Мы были так заняты своими переживаниями, что не увидели... Комната снова погрузилась в тишину. Чан, вздохнув, с нежностью приложил руку ко лбу Джисона. Его лицо нахмурилось, он чувствовал, как жар кожи друга пронизывает его ладонь. — У тебя температура, — сказал он, едва слышно, но уверенно. — Тебе нужен отдых, а не наши упрёки. Чанбин, молча подойдя, достал аптечку из сумки, его руки слегка дрожали от беспокойства. Чонин быстро направился к двери, чтобы принести воду. Даже Сынмин, обычно спокойный и собранный, суетился, проверяя, чем еще можно помочь, его глаза не отрывались от Джисона. Было спокойно. Было хорошо. Было не одиноко.