подкожно

            на языке островерхим рычанием, ступая розоватым кончиком по диатоническим ступеням экмеликой, неумелым, давно отпевшим хоралом в лик святой сестрицы, он зовет ее « идиотка » чисто, растворяет аляпистую марку у корня в пепельную кашицу и теперь мажет грязью. голубое платье алисы вначале — раздражает, режет расширенный экстазно зрачок пуще кислотной иконы; через секунды две, может, три, когда на четвертую за мартовским зайцем лезешь, ударяясь белесой макушкой о низкий косяк дверцы, — терпимо, желаемо, даже, взгляд держать ровно на перевязанной атласной лентой талии и не касаться, ведь до чаепития. . . какое число сегодня? неужели, отстали на два дня?             уже — безразлично. эйгон предлагает придвинуться чуть ближе, наплевав и на то, что в этой истории с алисой он — трехликое никто — синтез чешира, зайца и шляпника на широком диване-заднем-сидении-машины [ блядская картина штрихами-куплетами песни морено ] с видом на анфас католического храма подделкой на готику и без сонной [ святой? ] софии подобием живой рампы. все, что безразлично, значит, что хелейна — визитерша самая дражайшая; значит, что сначала следуют губы деланной ласковостью, бессловесно приказывая отсчитать секунды перед тем, как суховатая длань зароется в идентичные его собственным пряди, а язык, проталкивая за ряд чужих резцов напитанную психоделиком слюну, подаст антре́ — не угодно ли вина? — но на смену вина сегодня лишь сладость: паточные слова в ушную раковину да паточный наркотик в глотку трепещущего тельца.             и она переняла от щедрого распорядителя глаза без радужки до потешного живо — да винчи придется написать заместо очередной мадонны сиамских близнецов. дальше: губы с губ на кисейную шейку с системой синеватых вен до желания раскусить одну, вымазав светлый салон дорогого авто и лазурь поясную алью. впрочем, не станет — сейчас идея-фикс в воспаленном разуме иная. эйгон на запятье сестрицыном сцепляется вольфрамовыми оковами, тянет по нартексу, глубже, дальше, боже и блять, раздражение в висках пульсирует поочередно, заставляя меж тисков, сжатых сильнее, ощутить полулунную кость и взвизг тоненький услышать где-то позади. и ничего более — вновь боже — невозможность зреть лики немых преподобных за дымкой молочной, как и смертных словоохотливых, почти блаженна. по нефам ступает чудом святого франциска, сестре наказывает не отставать, заворачивает в конфессионал — священника сегодня по противоположную сторону не нашлось, ныряй в дверь без замка дельного, алиса, да постарайся не шуметь — нынешнее действо — не святотатство.             и собственному коленопреклонению есть место особое, по-платоновски неизменное, если хелейна, напротив крупного решета изображением распятия, за которым воображение нарисует марево беспроглядное, а где-то в самой его гуще, может, чуть позже, выведет и стан старческий, удушаемый колораткой крахмальной, захнычет не от раскаяния, забившегося набатом по хрящам в горле, но все — потом. вернее, коленные чашечки о гладь деревянную бьются в это самое мгновение за отсутствием всякого терпения, остальное же — после, точно-точно.             действия на сплошных импульсах, лощенный юноша метаморфозой в комок оголенных нервов: подрагивающие перста тянутся к банту платья, разрешения не спрашивает, словно тот подвязкой для подарка рождественского под пространными лучинами ели, ему принадлежавшего безоговорочно, служил, но то — морочащая фикция и подарка для него не нет так же, как и патера для разыгрываемой аристофанской комедии без масок, а значит, что эйгон упоения в томительности не сыщет — простой математический алгоритм: стоит с руками совладать форой на действие, или два, догнать зайца, ухватившись грубо за серенькую холку, чтобы ленту утопить в чернявой периферии, бедра парафиновые обнажить, разом подобрав синь в массивные складки, представив персонификацию ойкумены. если повезет на третье, то оскалом на робкий взгляд вниз отпечататься в девичьем сознании до химеричности мысли об абстиненции. ⠀⠀⠀             закуски мерзлые к теплой щеке изнутри прискучивают скоро — приходится перейти к главному курсу спешно, уже знакомую процедуру, зубы-губы-язык, пробуя ныне по сокрытому участком кожи запирательному нерву. выше, выше, поцелуи-укусы в перерывах между шипением в исступлении на скулеж экспансивный, чтобы далее зализать на прощание с этим местом, кончиком вновь поднимаясь острием по интервальным ступеням выше диатоники, переходя в субсистемную, — по хроматическим двигается процессией естественной: губы-язык, главное, чтобы зубы не вмешались свежей памятью. ⠀⠀⠀             если и вмешаются, то только напоминанием фарфоровой куколке крестик златой со взмывающей груди сорвать отвращено — вера новая демонтированием всякой ньютоновской теории: уста — кверху, — их уголки лишь на секунду, но подобием эйдоса, — вечно и кверху, — руки — кверху, — зрачки — кверху, заглядывая с третьего адового круга к элизиуму монотеистическому. единоверие сейчас — эротом, не христосом, — разваленной грецией в дланях по теплым ногам венеры милосской: рваные срезы под белесой исподницей сократить до ничтожного сокращениями мышц от прикосновений грубых, уподобиться вакху в дифирамбе, а сестрицу представить ариадной, по нёбу растянуть амброзию. здесь и нет никакого в и н а. ей — двумя мокрыми пальцами по рту. промахивается, раздражаясь отказом в плотно сомкнутых губах, мажет вниз к подбородку, дрожмя затыкает да насыщает, ощутив на фалангах перлы хищные — если прислушаться чутче, можно и рычание различить ближе к стаккато. ⠀⠀⠀             он не слушает, однако — слишком много задач для раскрасневшегося болезненностью, что сродни психоза, мозга: вверх, вниз, вверх, [ вниз? ]. . . кончится ли когда-нибудь падение? извини, алиса, резные стрелки на циферблате, утопленные в забродившем винограде и молоке самым примитивным, животным желанием, застыли, пронзив римскую двенадцать в мясное сердце, и эйгон сам теряется, скрывая зрачки в плоти белесой и пачкаясь подобно щенику с молочным рядом зубов, — упадут, кажется, лишь когда червонный отлив анатомирует синеватый берег, когда в липкости на подушечках указательного и среднего покажется молитва всеми грехами ко всевышнему [ ты ближе к богу только со мной, когда я тебя трахаю, а ты кричишь его имя ]. но пока даже нимб золоченный увит лозой. . . пока, — вейся, без попытки раздразнить, вейся, вейся — пусть отведает марку разъевшуюся в ином биоматериале, оскверняя ткань алисиного платья.