Багровые узы

      — Тебе когда к врачу? Завтра или послезавтра? — спросила Катерина, не оборачиваясь. Она мыла яблоки у раковины, а Маша, в халате, сидела за столом, обхватив ладонями кружку.       — Завтра, — тихо ответила девушка.       — Хорошо, — кивнула мать. — Хоть узнаем уже, что там у тебя с женским здоровьем. Надо разобраться, и всё.       Маша не ответила. Она смотрела в чашку, как будто на дне могла увидеть разгадку. Ей не хотелось думать ни про врача, ни про результаты, ни про завтрашний день вообще.       Катерина бросила взгляд в окно — и тут же замерла.       — Господи…       — Что? — Маша встрепенулась.       — Это что ещё за… — Катерина наклонилась ближе к стеклу. — Дочь, глянь-ка.       Маша подошла к окну и тоже выглянула. По двору, уверенным шагом, шла тетя Нина — в пальто с застёжкой до подбородка. Сумку она держала как боевую торбу, будто в любой момент готова была ею отбиться. Рядом шёл Вадим — чуть позади, как будто заранее дистанцировался от грядущей атаки.       — Господи, ты только посмотри, щас она штурмом возьмёт квартиру, — проворчала Катерина.       Маша нервно хихикнула, но тут же посерьёзнела.       Зазвонил дверной звонок. Противная, длинная трель. Катерина зло выдохнула:       — Пойду им скажу, как мы рады их видеть…       Она открыла дверь. На пороге стояла Нина Николаевна — сжимающая ремень сумки как оружие. За ней — Вадим, слегка отводящий взгляд.       — Здравствуй Катя, — сказала Нина Николаевна. — Мы пришли поговорить. Позволишь войти?       — Здравствуйте, — произнесла она с подчеркнутой вежливостью, но с порога не двинулась. Её серые глаза скользнули с Нины на Вадима — и сузились.       Наглец. После всего, что натворил снова пришёл «поговорить», ещё и с мамочкой под ручку. Классика.       — Машу оповестили об этом?       Нина немного нахмурилась. Челюсть её напряглась.       — У меня с сыном был откровенный разговор. — начала она не к делу, не отвечая на вопрос Кати. — Сложилась очень, очень неприятная ситуация. Я думаю, ты понимаешь, что нужен семейный совет.       Семейный совет им нужен. Катерина скрестила руки на груди. Внутри у неё клокотало — усталость, раздражение, злость. Пауза была долгой, почти вызывающей.       Нина Николаевна не дождалась её реакции:       — Мы уже очень давно не видели Васю, ребенку нужен отец, —       — Две недели назад он его видел. — отчеканила Катерина, не мигая.       Нина приподняла подбородок, будто переходила в атаку:       — Я хочу видеть своего внука, —       — Вася в садике.       — Катерина Юрьевна, — вмешался Вадим, голос у него был хриплым. Он все ещё стоял немного сзади, словно был меньше уверенный в праве быть здесь, чем его мать. — Можно мы зайдём? Просто поговорить. Если Маша попросит, я уйду.       Через плечо Катерина бросила взгляд на дочь, которая всё это время стояла в углу кухни, крепко сжимая кружку — и почувствовала, как внутри у неё поднимается волна материнского гнева. Ей хотелось встать между Машей и этим цирком, заслонить собой.       — Ладно, проходите. — сказала она, хотя каждая клетка ее тела сопротивлялась этому. Сопротивлялась, но надо было высказать правду — раз и на всегда. — Только имей ввиду Вадим, без фокусов.       Она шагнула в сторону, негостеприимно, но давая пройти.       — Какие фокусы, что это вообще значит, — возмущенным полушепотом проворчала тетя Нина, обращаясь к сыну. Вадим раздражённо дёрнул подбородком в сторону прихожей, жестом показывая матери ускорить процесс, одновременно помогая ей снять пальто. Его взгляд начал метаться по квартире, в явных поисках Маши.       Маша стояла у дверного проёма в гостиную. Она не сказала ни слова — просто смотрела. Увидев её, Вадим на миг застыл. Его глаза встретились с её. Он хотел что-то сказать, хоть кивнуть, но Маша уже отвела взгляд.       — Здравствуй, Маша, — с демонстративной вежливостью сказала тетя Нина, заметив невестку.       Маша слегка кивнула, без улыбки:       —Здравствуйте, Нина Николаевна.       Пауза повисла неловкая. Все стояли в коридоре, как будто не решались переступить границу. Маша сглотнула, опустив глаза. Горло было пересохшим.       — Я… — она чуть не закашлялась от неловкости. — Я сейчас чай поставлю.

***

      На кухне Маша начала лихорадочно шарить по полке в поисках чая, хотя прекрасно знала, где он лежит. Просто нужно было занять руки. Она раздражённо бросила чайные ложки в кружки. Зачем она вообще это делает? Почему должна играть в эту жалкую комедию, когда единственное желание — выгнать всех к чёрту и закрыться в комнате?       Он вошёл почти бесшумно. В дверном проёме — Вадим, постояв секунду, прислонился плечом к косяку. Выглядел он не так, как раньше: как будто сдулся. Тот самый надменный блеск исчез — осталась только усталость и то, что в Маше болезненно отзывалось: знакомая мужская хищность, только теперь замешанная на отчаянии.       Вадим заметно похудел, и это придавало ему юношеский вид. Скулы заострились, под глазами легли тени, взгляд стал тревожным, но по-прежнему упрямым. Он выглядел разбитым — и это раздражало Машу даже больше, чем если бы он пришёл наглый.       Нашёлся страдалец. Это он разбил ей сердце, а не наоборот.       Она невольно вспомнила первые месяцы их отношений — как он смотрел на неё, как держал за талию, как говорил что любит. На секунду внутри что-то дрогнуло — тревога, жалость, или, что хуже, ностальгия. Она тут же оттолкнула эти мысли — решила не поддаваться:       Нет. Он сам всё разрушил.       — Успокоилась? — со странным вызовом спросил Вадим, слегка приподняв бровь.       Успокоилась?       То он тащит её в машину, почти выворачивает руку — будто она вещь. То валяется в коридоре, чуть не на коленях, дрожащим голосом умоляет, что не может без неё. А теперь вдруг — «успокоилась?» Будто это она устраивала сцену. Как будто всё происходящее — её вина. Словно они играют в каком-то нелепом спектакле, а Вадим — главный режиссёр.       Больной, виноватый, жалкий — и всё думает что может что-то здесь доказать.       — Нет. Не успокоилась. Как же я тебя ненавижу. — вырвалось у неё раньше, чем она успела остановиться.       Она вовсе не собиралась это говорить. Не хотела давать ему удовольствие знать, как сильно он её достал. Но слова просто сорвались.       Маша сжала губы и посмотрела на него холодно:       — Зачем приперся, ещё и с мамой?       Её слова ненависти прошли по нему, как удар током. И не потому, что он не ожидал — ожидал. Но всё равно надеялся, что она этого не скажет. Что не настолько велика её нелюбовь. В груди будто что-то сжалось, неприятно, туго, как комок проволоки.       Вадим отвёл взгляд, губы дёрнулись.       А ведь ещё недавно она засыпала на его плече, целовала, ребёнка от него хотела. А теперь — ненавидит.       Он резко поднял взгляд, вернув на лицо маску холодной злости, словно пытаясь скрыть боль под привычной грубостью.       — Разве не ясно было сказано? Читай что это семейный совет.       — Думаешь, если притащил сюда маму, это как-то изменит моё решение? — бросила она, не глядя на него. — Она как обычно мозг всем вынесет, и я, лишний раз убеждусь в правильности своего решения.       — Не смей говорить так про мою маму, — Вадим шагнул ближе. Голос его был тихим, но в нём звенело напряжение. — Она пришла потому что переживает. Она всю жизнь за нас переживает, в отличие от некоторых.       Маша медленно повернулась к нему.       — Ты на что намекаешь? Ты ещё и на мою маму гонишь? Лучше про себя расскажи. Ты как, под маминым крылышком теперь или со шлюхой своей живешь?       Её губы дёрнулись в ядовитой полуулыбке:       — Маменькин сынок, пришёл разбираться с женой. Интересно, что ты ей наговорил? Она в курсе, почему я от тебя ушла? Или ты даже слова вставить не успел — она, как обычно, всё за тебя решила?       Вадим дернулся, но не ответил сразу. В груди у него что-то тянуло, как канат.       — Адвоката нашла и дерзкой стала? Я пришёл поговорить с тобой. — Он сделал паузу. — Хотя, кажется, для тебя это уже не вариант. Ты уже договорилась, да? Проконсультировалась?       — Да. Потому что с тобой по-хорошему нельзя. Я думала, увидимся в зале заседаний.       Он склонил голову, и в глазах вспыхнуло что-то мрачное.       — И кто тебя к самому Думавицкому подвёл?       Маша прищурилась.       — Не твоё дело.       Он шагнул ближе, почти нависая.       — Давай на чистоту. Мы оба знаем, что у тебя нет денег. — в его голосе появилась злость, подогретая ревностью. — Так чем платила?       Маша побледнела, дыхание перехватило.       — Ты… — Она сжала кулаки, взгляд стал стеклянным. — Если ты ещё хоть раз, намекнешь на подобное, я расскажу твоей мамочке всё. В деталях, начиная с группировки кончая сегодняшним днем.       Повисла пауза. У обоих едва заметно, но все-таки ускорилось дыхание.       Вадим провёл ладонью по лицу, потом вдруг криво усмехнулся.       — Злобная такая, да… Ты как будто забыла, как стонала по ночам. Может, тебя просто трахнуть надо, как следует? Сразу вспомнишь, что на самом деле ты меня не ненавидишь.       Маша замерла. Внутри неё что-то ёкнуло — низко, резко, предательски. Горячая волна пробежала по животу, и она прокляла своё тело, которое всё ещё реагировало на него.       — Ты животное, — прошептала она, стараясь не выдать себя. — Дай пройти.       И в этот момент она его оттолкнула — не сильно, но достаточно, чтобы тот, будто очнувшись, отступил.       — Чай стынет, — сказала она холодно, выпрямившись. — Иди к своей маме.

***

      Когда Маша вышла в комнату, щеки её пылали, но взгляд был ледяной. Она села на краешек дивана, рядом с мамой, ища в ней опору. Катерина, уловив тревожный взгляд дочери, нахмурилась. А Нина Николаевна, наоборот, как будто только ждала момента.       — Так вот, Машенька, — голос её был сухим, но преувеличенно вежливым. — Я самого начало, когда ты ещё просто дружила с Наташей, очень хорошо к тебе относилась. Сразу заметила как ты понравилась Вадику, я ведь всё понимаю, —       — Мам, — раздраженно попытался остановить её Вадим, усаживаясь рядом. Ему не охота было слушать всю предысторию — её все предчувствующие хорошо знали.       — Но сын у меня один, — невозмутимо продолжила тетя Нина, приподняв палец вверх. — И я никому не позволю его доводить.       Мама с дочкой чуть не поперхнулись на нервной почве.       — Я всё понимаю. У меня с Сашкой тоже всякое бывало по молодости. Но так нельзя! Нельзя доводить человека до белого коления, тем более он любит тебя, —       — А любящий сам говорить разучился? — саркастично вставила Катерина. — Это кто, кого довел, интересное дело.       — Он неделю в больнице лежал! — голос Нины Николаевны сорвался, вспоминая состояние сына. — А тебе все равно получается, — вновь обратилась она к невестке. — Как так можно вообще?       Катерина не повернула головы — только стиснула губы. Маша уставилась в пол.       — После запоя небось откачивали? — спросила Маша, ее взгляд все так же был направлен в одну точку. — Я не могу брать ответственность за то, что он вытворяет когда пьян.       — Нет, не надо. Вадим всегда тебя содержал. Заботился о тебе. Скажи он хоть когда то обидел тебя, предал, или оставил в беде?       Маша горько усмехнулась:       — Вам перечислить?       — Только вот не надо наговаривать! Обязанность каждой женщины сохранить семью! Что вы воевали с ним что-ли? — возмужщенно развела руками Нина Николаевна. — Всё у вас хорошо было, —       — Это вы так думаете…       — А у него, какие обязанности? Кроме зарабатывания денег? — остро вставила Катерина.       Желтухина с двумя сразу спорить не могла, так что отреагировала выборочно:       — Нет, — строго помотала головой тетя Нина, глядя на невестку. — Вы венчаны перед Богом. Муж и жена. А мужа надо любить и почитать, даже если он где-то был неправ. Может не понял тебя, не уделил внимания, —       — Нин, ты извини но, — вмешалась Катерина, резко выпрямившись. — Вот этого я слушать не собираюсь.       Нина сжала губы, удивлённо подняв брови.       — Скажи пожалуйста, за что его любить и почитать? За измены? За то, что он притащил заразу, с которой стыдно даже врачу показаться? За то, что он руку ей чуть не сломал? Маш, покажи руку!       Маша молча закатала рукав. На внутренней стороне руки — синяк, всё ещё не до конца сошедший: желто-сине-зелёный, болезненно пятнистый.       — Да быть такого не может! — воскликнула Нина Николаевна. Она будто не услышала все о чем сказала сваха, и видела в тот момент только синяк на руке девушки. — Это она могла удариться, или я не знаю там, —       Вадим все это время глаз с Маши не сводил, но при виде её руки, был вынужден отвести взгляд.       — Мам, давай не надо. Это действительно из-за меня.       Нина Николаевна отшатнулась, глаза её расширились:       — Как?       — Я хотел чтобы Маша ехала с мной домой. А она… Не хотела.       — Это он так пытался убедить её сесть с ним в машину. — пояснила Катерина. — Я прихожу домой с работы, а Маша в коридоре плачет на полу. Дочь, скажи честно, он тебя бил?       — Не бил! — почти по детски сказал за нее Вадим. — За руку, извиняюсь, силу не рассчитал. Маш, скажи, я честно не нарочно, —       Маша опустила голову.       — Этот позор все видели, как он меня чуть не по земле ташил к машине.       — Я что-то ничего не пойму, — пробормотала тетя Нина. — Вадь, что-то я ничего не понимаю, —             — А расскажи маме, Вадим, почему Маша разводиться с тобой? — ледяным голосом велела Катерина. Её глаза сверлили мужчину напротив. — Она, по всей видимости, не знает.       Тот упрямо молчал и смотрел в пол, будто хотел провалиться в него. Женщина повернулась к дочери.       — Скажи Маш, не стесняйся. Это его позор. Скажи вслух!       Маша подняла глаза. В горле стоял ком, но голос звучал спокойно:       — У него другая женщина. Он ходил к ней, а потом как в кайф сразу со мной ложился, —       — Блять, да не было такого! — сорвался Вадим. Он даже не заметил, что выругался в присутствии матери и тёщи. — Один раз по пьянки!       — Вадим, я ничего не понимаю, — Нина Николаевна смотрела на сына широко раскрытыми глазами, голос её предательски дрожал. — Что за женщина?       — Сонька Щербинина. — быстро пояснила Маша. — Сказала что беременна от него. Вот ему и пришлось признаться.       — Сонька?! Та что училась с тобой? — в ужасе переспросила Нина Николаевна. — Господи, зачем она тебе? Подождите, как беременна?       — Да вранье это все было! — Вадим раздраженно повернул голову в другую сторону, нервно проводя языком по внутренней стороне губы. — Она меня обманула.       — Кратко говоря, — добавила Катерина. — Предохраняться мы не хотим, и в результате его прохождений Маша уже больше не забеременет.       Вадим потёр лицо руками. Его лицо покраснело, губы дрогнули. Было ужасно стыдно обсуждать это в присутствии мамы и тёщи.       — Пусть врачи сначала скажут, — пробормотал он, глядя в сторону. — Что это точно от этого. Я уверен, что нет ничего такого. Я бы заметил.       — Заметил он! — в отвращение усмехнулась Катерина. — Эти болезни мужику ничего, а женщине вот, всё! Бесплодие в худшем случае!       Повисла тяжелая тишина. Никто не знал, куда деть глаза. Такие вещи — вслух, при матери, при свекрови — не принято обсуждать. Маша опустила взгляд, чувствуя, как лицо её горит. Хотелось исчезнуть — встать, выбежать, провалиться сквозь пол.       И вдруг, неожиданно для всех, Нина Николаевна взорвалась:       — Да ты что, извращенец что-ли?! — выкрикнула она, голос сорвался, будто женщина хлестнула сама себя этим словом.       Она размахнулась, пытаясь дать Вадиму подзатыльник, но из-за разницы в росте лишь хлопнула его по шее — не доставая до затылка. Он даже не отреагировал.       — Ты что, дурак что-ли совсем! — отчаянно кричала женщина, срываясь на визг. — Вадим, как так можно, а?!       Вадим лишь смотрел на жену, будто не веря, что она при всех, выносит всё наружу. Она будто целенаправленно позорила его, делала ему больно.       Нина Николаевна зашлась голосом, потом всхлипнула. Она резко отвернулась, словно не желая, чтобы кто-то увидел её в таком виде, и закрыла лицо обеими руками — жестом бессильным, почти детским.       — Я… всё, — прорывалось сквозь пальцы. — Простите нас. Мне нужно поговорить с сыном.       Такого Маша от свекрови не ожидала. Она в принципе не подозревала что тетя Нина способна признать ошибку Вадима, или свою.       — Идите. Поговорите. Только без нас. — глухо сказала Катерина.       Нина кивнула, схватила сумочку и вышла из комнаты. Вадим задержался на пороге. Его взгляд скользнул по Маше. Он хотел что-то сказать, но слова застряли.       Катерина подалась вперёд, будто желая выгнать его окончательно. Но не понадобилось — он сам отвернулся и вышел.       Когда дверь наконец захлопнулась, в квартире повисла тишина, как после урагана. Катерина медленно опустилась в кресло, прикрыв глаза. Маша встала у окна, инстинктивно смотря вниз.       Во дворе Вадим уже спускался по тропинке от подъезда широкими шагами. За ним, семеня на каблуках и размахивая руками, мчалась тетя Нина. Она догнала его у калитки и резко схватила за локоть.       Из окна было видно, как она говорит с надрывом, машет рукой перед его лицом. Через секунду, однако, голоса донеслись — глухо, сквозь стекло, но вполне различимо:       — Я думала, ты уважаешь женщин! Как ты с женой, Богом венчанной, обращаешься! Я тебя этому учила?! Я тебя этому учила?! Да как так можно, что за разврат!       — Отстань от меня! Мне, блять, тридцать лет, а ты всё за меня говоришь! Заебала!       — Как с матерью разговариваешь! Господи, да что с тобой, Вадим!       Он отдёрнул руку, махнул в сторону, будто отгоняя назойливую муху, и пошёл дальше. Тетя Нина, всё ещё бурча себе под нос, бросилась за ним.       Маша смотрела вниз, на их ссору, и чувствовала: в этом не было ни победы, ни облегчения. Только пустота. Как не странно, ей даже было жалко тетю Нину. Ведь она также как и сама Маша, разочаровалась в нем.       Катерина обняла дочь за плечи. Обе стояли молча, пока фигуры на улице не скрылись из виду.