Feel bad Inc

Нам Гю жмурит глаза. Тревожная темнота сжимается в сознании, как озябшая крыса. Скалит зубы. Его рука, горячая и сухая, ползет по боку. Раскалённая кожа плавится и прилипает к рёбрам. — Нам Су-у-у, мне так грустно и одиноко, — матрас скрипит под чужим весом. Танос ощущается, как приходящая с моря буря, как добивающие раненых солдаты, как мрачно курящие под твоим окном коллекторы. Нам Гю не говорит, что его зовут не так. Он не знает, кого Су Бонг хочет в нём видеть. Может, он просто в край сторчавшийся самовлюбленный придурок. Танос падает на него, проламывая грудную клетку крестом, спрятанным под майкой. Нам Гю молчит. Нам Гю тает, стекает по кровати и капает на пол с громким стуком. Тяжело и жарко, он громко дышит в шею, суматошно сжимая в пальцах кожу на животе. Нам Гю не знает, что такого нужно было сожрать, чтобы тебя на протяжении часов не попускало, но он явно хочет тоже. Поэтому поджимает губы и задирает голову, подставляя шею под чужое сбитое дыхание. — Какой ты теплый, — сбивчиво шипит Танос, мазнув сухими губами по коже. Губы потрескались, чёрствые хлопья слабо царапаются, хотя покраснения не останется. Если он этим не озаботится. — I'm so cold. Чхве Су Бонг — слепленная из речной глины и оставленная жариться на солнце фигурка косоглазого кота. Детского гонора в нем до краев, блестящий сырой бок, потрескавшиеся от августовской жары лапы, ярко-красная гуашь на морде и сытые щеки. Хранимый и бережно передаваемый в семье, надежда юного сорванца, на которого были сделаны все ставки. Вот только в итоге мальчик в жёлтых резиновых сапогах сопьётся, а фигурка кота упадет с полки в прихожей, когда он в очередном алкогольном угаре заявится домой под утро. Чхве Су Бонг — то, чего все так всегда боятся, но что неизбежно происходит. Происходит с ним, Нам Гю, прямо сейчас. И он не может ничего поделать. Поэтому просто разрешает этому происходить дальше. Первый раз, когда он понял, что наступил конец, был на первой игре. Когда Танос быстрым привычным движением закинул в рот разноцветную таблеточку, размером эдак с полногтя, а потом одним движением убил четверых человек, еле сдержавшись от смеха. Тогда-то и наступило первое осознание, что и Нам Гю окажется среди убитых им в метамфетаминовом экстазе. Список будет расти, люди, которые неудачно подвернулись под руку, будут падать на арену, заливая песок кровью. Всё в радиусе размаха рук вымрет. И тогда Нам Гю посмотрел в зеркало в туалете, смыл с лица кровь и испуг и сказал себе: друзей держи близко, а врагов — ещё ближе. Нам Гю вцепится в него так, что случайно уже не вытолкнешь с круга. Если падать, то только под весом двух тел. И так Нам Гю оказался рядом. Из чистого желания выжить. А ещё потому, что кости по ночам ломило так, что он готов был сдирать с себя кожу, чтобы разгрызть себе большую берцовую, как невоспитанная овчарка. Хотя казалось, что времена, когда бывшая приковывала его к ножке кровати дешманскими наручниками из секс-шопа в сомнительном районе, давно прошли; вены на внутренней стороне локтя уже не кипят, судороги не стягивают грудь. Но здесь он быстро вспомнил, почему закидывался в туалетах клубов, пока менты на танцполе клали мордами в пол особо борзых. Нам Гю чувствовал себя грязной шлюхой, сосущей за дозу левому барыге. Хотя в этом была очередная пугающая черта Таноса: он не пытался воспользоваться им. Взять плату за такое. Он казался искренним наркоторговцем-самаритянином, божьей дланью сеющим мелкие четвертинки убойной херни. Нам Гю с такими хорошо был знаком, о-о-о, он был хорошо знаком с теми, кто притворялись бескорыстными, а потом ковыряли слизистую носа перочинным ножом до тех пор, пока не будешь на коленях обещать выплатить всю ту хуйню с процентами, которую ты пару месяцев назад нерасторопно скурил в своей собственной гостиной, пока очаровательная брюнетка делала тебе минет. И брюнетка тоже в доле. Все в доле. Никому никогда нельзя доверять, потому что бесплатный сыр только в мышеловках и желудках на столе патологоанатомов. Поэтому Нам Гю покорно ждал, пока к нему придут за расплатой. И он дождался. После завтрака Танос опускает на плечо свою лёгкую сухую руку, стукнувшую по кости, как молоток судьи из американских фильмов. Нам Гю поджимает губы. — Пойдем поссым, — предлагает весёлым тоном, потащив его в сторону выхода. — А чё, сам член уже держать не можешь? Помощь нужна? — огрызается в ответ Нам Гю. — Да я курить хочу жёстко, — он вздыхает, — повод нужен просто, не бурчи. И одному скучно, you know. Танос останавливается возле двери и требовательно пинает её ногой. Нам Гю тревожно ведёт плечами. Так, наверное, себя чувствуют заложницы грабителей банков, которым чтобы выжить приходится переспать с главарем шайки, как в том испанском сериале. Господи Боже, он согласен быть сексапильной заложницей под главарем шайки, если шансы умереть ниже, а заработать — выше. — Эй, нолик, open the door, man. Дай по делам сходить! — Танос не прекращает бить кулаком по стеклянному окошку. Не открывай, думает Нам Гю и сам себе морщится. Открывай. Если не откроешь, он меня не тронет, но если не откроешь… он меня не тронет. В этом была проблема: Нам Гю хочет, чтобы его трогали. Он мог бы сказать, что ждать кредиторов хуже, чем платить, но себе он не врал. А ещё ему очень нужны эти таблетки. Через маленькую вечность дверь всё же тяжело открывается и безликий розовый монстр грузно кивает в сторону. Танос хватает его за запястье — ну почему он берёт его всегда только так, — и тащит по знакомой дороге в сторону туалетов, время от времени озираясь на их конвоира. Нам Гю еле передвигает ноги. Дурацкие слипоны плавятся и прилипают к плитке, оставляя за ним белые резиновые следы. Хочется взять его за руку. Хочется никогда больше его не видеть. Хочется растаять в этом же коридоре. Хочется чтобы он прижал его к стенке. Хотелось бы никогда его не встречать. Он бы мог стать чистым, раз и навсегда, как обещал маме. Но ебаный Танос со своим ебаным крестом. В туалете Танос почти падает на раковины, вынимая из кармана сигарету и зажигалку. Пальцы дрожат, когда он прикуривает. Жадно затягивается — его кадык рвано вздрагиват — и выдыхает прямо в потолок, туда, где должен быть дымовой датчик. Разумеется, ничего там нет. Привалившись спиной к двери кабинки, Нам Гю хмуро наблюдает за тем, как этот придурок жмурится, счастливо улыбаясь, и вертит в руках сигарету. — Откуда у тебя? — фыркает он спустя пару секунд, но только чтобы сглотнуть мерзкую соль в горле. Танос нагло улыбается, не раскрывая глаз. — По всем традициям жизни заключённых — пронес в очке, — он затягивается, с пошлым чпоком выпуская дым. — Ладно, шаманка дала. Она-то рабочая, сразу видно: в такую хоть танк влезет — пронесёт, не заметишь. Нам Гю фыркает. Он не спрашивает, трахал ли её Танос, потому что прозвучало бы странно. Он и так уже достаточно натворил странных вещей. Да и она милфа шлюховатая, на такую даже смотреть противно. — Дай мне тоже. Горячие-горячие пальцы касаются холодной-холодной руки, когда он передает флегматично дымящую сигарету. Нам Гю вздрагивает и чуть не роняет её. Но такое бы ему не простили похлеще нарушения правил игры. Игры с Таносом — это те же игры, за какие в день люди в розовом расстреливают от двадцати до ста человек. Только у его противника нет М16, пистолета или хотя бы хорошей такой железной биты. Нет, Танос бьёт по-другому. Он предпочитает выкорчевать все чувства, играя в банальную и всему миру осточертевшую игру «трахнуть за три свидания»; он бьёт пощёчины, как Рекрутер, но не только когда ты проигрываешь, а всегда, на любой твой ход; он мило сопит под боком, касается плеча в толпе, постоянно ловит взгляд, а потом исчезает, он делает вид, что ему не все равно. Делает вид, что Нам Гю достоин того, чтобы его ценили. Чтобы в конце опрокинуть. — Ты знаешь Gorillaz? — Кого? Нам Гю выдыхает дым ему в лицо, а Танос, скотина, даже не морщится. Только улыбается странно и весело. Никак в косячке шаманском не только табак. — Ша, ша-ба-да, ша-ба-да-ка, — забавно шепчет Танос, виляя бедрами, — feel good. Нам Гю щурится и пристально следит за тем, как он кивает в не слышимый такт головой и дёргает плечами. — City's breaking down on a camel's back, — тыняет он, срываясь в шёпот на нескольких словах, и хватает Нам Гю за запястья, ловко выхватив сигарету. Она прыгает в уголке его рта, когда он шепчет слова песни. Танос двигается и Нам Гю, почему-то, тоже с ним. Они сталкиваются бедрами, он мягко касается плеча, ведёт по руке, замерев пальцами у внутренней стороны локтя, где кожу стягивают старые синяки. Странно смотрит. — Не надо. Танос безразлично кивает и продолжает напевать песню, забывая слова и заменяя их своими. — Windmill, windmill for the land, что-то там про hand, — мурчит ему под ухо, притираясь поближе. Горячий и раскуренный. Тающий в пальцах. — Ты реп-парт пропустил, — сипит Нам Гю куда-то севшим голосом. Танос фыркает. — Так ты знаешь эту песню? Нам Гю не говорит, что она играла в клубе, когда они впервые познакомились. Он не говорит, что накаченный синтетикой репер Танос под припев этой песни притянул его со своего кожаного красного дивана и впился в его губы так сильно, что старые ранки закровоточили. Не говорит, что ему не нравится эта группа, потому что в ушах крутился этот стремный смех с бэков, пока горячие-горячие пальцы ползли по остуженным сеульской зимой щекам, как накаченный под завязку экстази и травой Танос уговаривал «cute boy» остаться и помочь ему убить суку-скуку. Нам Гю говорит только: — Да, слышал разок. Танос смеётся и закидывает голову назад, жмурясь. Его шея, чистая и светлая кожа, совсем рядом, вот-вот задрожит под пальцами, вот-вот лопнет и растечется повсюду разведённым бокбунджа. И будет красиво. Да. — Давай, заканчивай и пойдем, — вздыхает он, осторожно вытягивая из чужих пальцев сигарету. Дым царапает горло; фильтр сладкий от апельсинового сока, который давали на завтрак. This Plus, ванильная бабская херня, почти не вяжущая язык. Нам Гю рассматривает сигарету и почти смеётся: когда это из младшего брата-ханжи, который выгонял сестрицу из своей комнаты, чтобы она не воняла тут, он превратился в человека, способного по одной затяжке определить такое? Вот и он не знает. — Игра скоро, — вздыхает Танос, не отводя от него взгляд. И вот опять эти странные глаза наркомана, выискивающие, кто бы мог продать ему за недорого. Он пока не знает, что Нам Гю в его команде. Или знает, просто делает вид? — Ага. Чё думаешь будет? — Нам Гю жадно затягивается. По скорости скуривания сигарет в пыль они бьют все рекорды. — Да через час и узнаем. Танос тянется к кресту на своей груди. Нам Гю задерживает дыхание. Да. Пожалуйста. — Anyway, у нас не так много времени, да, sweetie? — мурлычит он, подрагивающими пальцами цепляя крышку. Нам Гю не слышит. Нам Гю не слушает. Нам Гю смотрит только на разноцветные колёса, пока голову крутит жгущая боль. Она всегда была здесь, просто почему-то позволяет себе затаиться. Облегчает ненадолго жизнь. Как он мог подумать, что сможет жить чистым? Без этого? Да он бы всё отдал, ради таблетки во рту. Ради того, чтобы горячие пальцы мягко огладили по щеке. Танос впечатывает жёлтую пуговицу себе в язык. Интересно, что это всё-таки? Новая синтетическая дурость. Наверняка с нее внутренности себе повыжигала уже куча парней. — А… можно и мне? Он улыбается кислотно-ярко, как взорванное физиками-ядерщиками солнце. Тяжёлый металлический крест мерно раскачивается перед глазами, Нам Гю дорогого стоит не следить за ним, как голодная дворняжка. Ощутить его кладбищенский холод в своей ладони. Шёпот ползет по щеке. — У меня их не так уж много. Нам Гю пытается дышать. Глядя, как его спасение, его единственный смысл жизни скрывается под майкой, он пытается дышать и не плакать прямо здесь. Нам Гю врезается в чужие губы, испуганно жмурясь. Танос смеётся. Танос одной рукой обхватывает его за шею, а второй прижимает к себе за талию. Пытается смешать их. Как водку с Ред Булом, как ром с колой, как Чилсунг Сайдер с виски. Он смешивает их тела и улыбается в губы. Язык жгут чужие колеса. Нам Гю въедается в него, противно стучат зубы, больно сводит челюсть, но он чувствует горько-кислый вкус, чувствует и пытается не плакать. Горячие пальцы на шее. Сладкий запах отбеливателя, ацетоново-резиновый, выученный им наизусть. — Пожалуйста, мне очень нужно, — всхлипывает он, утыкаясь носом в чужую щеку. Танос мягко гладит его по голове. — Ну чё ты плачешь, kitty, — хихикает в ухо, обжигая шёпотом кожу, — ты попроси, спокойно, по-дружески. И я тебе, разумеется, по-дружески дам. И Нам Гю просит. Просит, позорно всхлипывая в губы, мягко касаясь кожи, прижимая к себе за плечи, дрожа, когда чужие руки нежно гладят по спине. Обещает все блага мира, всё, что сможет достать, всех, кого сможет убить в его честь, возвести памятники на каждой площади столицы. Танос молчит, позволяя целовать себя и оставляя на языке кислый привкус смысла жизни. Кто-то что-то сбивчиво шепчет. Танос ведёт рукой по его груди, касается шеи. Задирает подбородок, осматривает его блестящими пока ещё трезвыми глазами. — Закрой глаза, открой рот. Trust me. Нам Гю выполняет. Танос звенит таблетками, копошась с крестом. Слабость бьёт по ногам. Он вот-вот упадёт. Горячие пальцы касаются губ. Дотрагиваются до кромки, ведут по острию лезвия. Нам Гю испуганно тянет воздух носом. Горячие пальцы оттягивают щеку, давят на язык. Во рту шипит его позорная победа. Танос лениво клюет его в щеку и пропадает. Когда Нам Гю открывает глаза, его в туалете уже нет. Так, наверное, себя чувствовали пленённые полководцы, опускаясь на колени перед врагом, жертвуя своей честью, лишь бы их люди могли вернуться домой живыми. К тому моменту, как они оказываются на вертящейся платформе, Нам Гю уже хочется танцевать, трахаться и пить. Критически опасные огни легко спутать с софитами, горячая рука в его ладони, кто-то сбивает с ног и кричит. Хочется снять одежду и лечь. Хочется залезть на самую крышу. Хочется обнять их всех. Хочется руки, губы, горячо и близко, влажно и быстро, чтобы навсегда так. Влажная от пота рука постоянно выскальзывает из его ладони. Нам Гю всё понял: Танос хватает за запястья поэтому. Тянет его через весь зал. Они кого-то сбивают. Кажется, вытаскивают из комнаты. Рядом красивая девушка. Или это парень? Ладно, зато ебалом смазлив. Нам Гю что-то выплёвывает про перепихон с чиксой и Танос кашляет смехом. Существо неясного пола со смазливым ебалом смущается. Нам Гю глумливо улыбается. Он втирается в чей-то горячий пах, руки Таноса ползут по бёдрам, обхватывая поперек талии. Потерпи, котенок, be patient a little и не пожалеешь. Нам Гю теряет блестящий взгляд, теряет взгляд человека, ходящего по грани. Снова через толпу. Снова свет прожигает его на сквозь, он видит вены в своих пальцах и капилляры в блестящих глазах Су Бонга. Если он и умрет в этом паршивом месте, было бы неплохо сделать это, чувствуя горячую руку на запястье. Слово «два» горячим клеймом отпечатывается на шее. Смеётся. Кто-то тащит его. Нам Гю сбивает какую-то девку с ног и радостно бьёт её в живот, перескакивая через тело. Су Бонг толкает его в зелёную дверь. Зелёное. Всё зелёное. И кожа, и глаза, и они сами, как два пришельца. Су Бонг прижимает его к стене, мокро целуя в шею. Жалит, оплетает, как медуза, медленно крадясь по бедру. Жарко. Ближе. Нам Гю режется о ёжик на его затылке, вдыхает кислый запах, вдыхает ошибку. Колено скользит между ног. Нам Гю шумный. Нам Гю стонет как последняя шлюха. — Успеешь кончить за полминуты, а, kitty? — смеётся Су Бонг ему на ухо, пока горячая рука ползет вниз. — Или продолжим в следующем раунде? Нам Гю что-то неопределенно мычит и ловит чужие губы. Горячее дыхание сжигает его изнутри. Уродливые зелёные треники забавно шелестят между ними. Нам Гю чувствует каждый сантиметр тела Су Бонга. Его волосы пахнут краской с перекисью, его руки пахнут мефедроном. Су Бонг втирается в него, вжимая колено между ног, тянет к себе так сильно, что трещит грудная клетка, хватает за горло. Нам Гю задыхается. Оторвешься от него сейчас и сдохнешь. Нам Гю липнет к нему, как кипящая жвачка, путается в его волосах, что не вымоешь, только срезать. Только ножницами, грубыми, тупыми, потому что другого под рукой нет. Остаётся разводами плохих портаков на коже, раковой опухолью в лёгких. Быстрее и жёстче, нужно сосредоточиться. Свет сшивает их губы. Нам Гю хнычет и трётся о чужое колено, как течная сучка, как девственник, с завязанными за спиной руками. Только вот руки у него не связаны. Слава богу. Своими не связанными руками он лапает Су Бонга, сжимая до синяков ягодицы, обхватывая за талию, царапая плечи. Нам Гю роняет чужое имя со своих губ и оно глухо падает на пол, как вымоченная в крови тряпка. Су Бонг вздрагивает. Так, наверное, себя чувствовали упоротые идиоты в конспиративной квартире, когда двери уже выносили, а сирены долбили по ушам. Они трахались, будто в последний приход, а потом, смыв в унитаз несколько миллионов вон, всадили друг в друга по последней дозе свинца. Нам Гю позорно кончает в трусы, не прикоснувшись к члену, как будто ему снова четырнадцать и до оргазма доводит один вид просвечивающих через майку сосков случайной женщины. Даже этот расклад был бы лучше. Су Бонг влажно целует его на прощание. — You are my debtor, — шепчет он в губы. Его дрожащие ресницы щекочут кожу. — Отдашь должок потом. Когда они выскальзывают из комнаты, к двери уже направляется охранник с автоматом на перевес. Танос пошло ухмыляется ему и, виляя бедрами, проводит кончиками пальцев по предплечью. Охранник не реагирует. Нам Гю стягивает кофту и завязывает ее на бедрах. Сейчас главное на крови не подскользнуться. С остальным они разберутся позже. Они. Он дурацки поджимает губы. Они на вкус, как остывшая блестящая слюна, как сигареты, отдающие ванилью и рыбой, как подслащенная угодливым барыгой аптечка. Они. Нам Гю хватается за его плечи, руки, пальцы, шею. Су Бонг блестит улыбкой. Не смотрит на него. Растворяется в толпе. Растворяется в людях, в этом бесполезном мусоре. Купается в золотом свете арены, поднимая голову, жмуря глаза. Его шея стянута засосами. У Нам Гю так же. Они. Обходя трупы, не убранные после последнего раунда, Нам Гю цепляется за его рукав, чтобы не потеряться в человеческом потоке, а Танос даже не обращает внимания. Снова с выученным осуждением и усталостью он смотрит на мир. С пренебрежением. На Нам Гю тоже. Нам Гю почти не против. Пережидать отходняк они расползаются на разные части зала. Тьма стягивается вокруг матраса Нам Гю. Он поджимает ноги к груди и оборачивается в одеяло, закрыв глаза. Ему тихо. Ему холодно. Ему одиноко. Он коронован железным обручем головной боли. Мысли, разбитые на осколки, никак друг другу не подходящие, режут его лоб. Думать тяжело. Тяжело. Пусто. Вот бы заснуть. Закрываешь глаза — и сознание мигает старыми неонами, из другой жизни, для другого тела. Обрывки лиц, узоров, чужих воспоминаний. Этого всего не было с ним. Это был не он. Не он. Не он. Теплая живая кровь бьётся под подбородком. Если бы он поднял руку, если бы ему хватило сил, он бы понял, что всё ещё жив. Хотя ему незачем. Он сидит и смотрит севшими глазами на то, как мельтешат тараканы в зелёном. Вкус во рту мерзкий, горьковатый, щиплет язык, как слабое напоминание о том, что ещё пару часов назад его кусали до крови. Накатывает тревога — беспричинная, глухая, липкая. Она не острая, а изматывающая, как будто что-то ужасное вот-вот случится, но ты не знаешь что. Как слепая ночь в Хондэ, благословенно закрывающая глаза окольцованными пальцами. Наверное, так чувствовали себя восставшие крестьяне Чосона, стоя на коленях перед дворцом, с повязанными глазами, пока палач готовил свой меч. Но самым страшным всегда будет осознание боли, а не она сама. Нам Гю знает, что происходит. И от этого хочется блевать. Химическая пустота, нехватка чего-то важного в мозгу. Вырезанная часть тебя же, захлебывающаяся в крови на полу общественного туалета. Ты никому не нужен, никому, никто не прижимает тебя сейчас к себе, утешающе грея в своих руках, никто не поджимает губы, открывая тебе дверь, и не оборачивает одеялом. И он просто ждёт, когда всё это закончится. Су Бонг чувствует это каждый день. Нам Гю хмурится. Раньше от героина у него ломались кости, он не мог встать с пола, чтобы попить, а с руки, привязанной к батарее, чешуей сползала кожа, как пепел оседая на грязную пропотевшую майку, пахнущую кошачьей мочой и блевотой. Не было мыслей. Только боль. Только ужас. То, что происходит с ним сейчас — благословение. В это сложно поверить, и Нам Гю, пялящийся на Таноса на сцене, крутящего микрофон в длинных блядских пальцах, хвастливо фыркнул бы, закатывая рукав. Ломает от экстази? Щенок, да мы разве что жжёную резину в себя не заливали. Но Нам Гю, запертый наедине с мертвецами, который едва находит силы сосредоточить взгляд на своих пальцах, горько улыбается. Да, могло быть хуже. Он плетётся к туалетам. Охранники выпускают его без вопросов. Нам Гю стыдливо вжимает шею, и кожа, наверняка уже побуревшая, верещит знакомой болью. Выученной болью. В туалете он. Танос сидит, оперевшись на розовую дверь кабинки и вытянув ноги. Дрожащими руками разглаживает складки на испачканных в крови штанах. Нам Гю вымученно опирается на раковины, становясь напротив. Танос не поднимает глаз от плитки на полу. — Я хотел поговорить. — Я так и понял, — фыркает Нам Гю, закрывая глаза. Под веками расползаются радиоактивные сиреневые следы от укусов. Чужие следы. От чужих укусов. — Я… хотел извиниться, — с закрытыми глазами выученный до всех бэков на куплетах голос Таноса расползается по комнате, как сизая плесень. Тянется к ногам Нам Гю. Наверняка она заразная. Может, именно так начинается зомби апокалипсис? — Мне не стоило так поступать. Так вести себя. Ну, с тобой. — Это так на тебя отходняк влияет? — бормочет Нам Гю. Темно-красный мир сквозь капилляры шатается вокруг него, выбивает мокрую плитку из-под уебищных слипонов. Нам Гю сейчас хочет только одного: чтобы у создателя этого громкого ужаса долго и мучительно отсыхал член. — Может быть. — Да, может быть. — Нет, знаешь, я все же… Я просто хотел сказать, что я… Танос задыхается. Нам Гю щурит один глаз, следя за тем, как этот странный человек растирает покрасневшими на костяшках пальцами лицо. Кажется, упрямо прячет слезы. Надо же, костяшки красные, а сам весь побледнел так, что с плиткой сливается. У булимиков такие пальцы. Нам Гю знает, Нам Гю видел. — Су Бонг, послушай, все в порядке и я совсем не… — Не называй меня так, — он вздрагивает и отнимает руки. Его лицо стянула гипсовая маска выученного в драках злого безразличия, и только глаза опасно блестят. — Пожалуйста. Он боится. Боится, что Нам Гю знает. А Нам Гю знает. Кто он такой. Кто он такой на самом деле, за всей этой ерундой с английскими словечками, крашенными волосами и ногтями, раздраженными глазами. И чего он хочет, тоже знает. Ищет способы искалечить Нам Гю поинтереснее, потому что остальное все надоело. А любое напоминание о том, каким человеком он был когда-то, будит в нём совесть. — Послушай, я говорю первый и последний раз, — Су Бонг пытается говорить грозно, но получается умоляюще. — Мне жаль, что у нас с тобой это случилось. Мне не следовало себя так вести, я был под кайфом и очень сожалею. Пожалуйста, не думай, что это что-то значит. Я не хотел… я не имел ничего… — Ты перед каждой шлюхой на утро оправдываешься или это я такой исключительный? — хмыкает Нам Гю, сползая по стене. Он вытягивает ноги, упираясь в ступни Су Бонга. — Ты не шлюха, — хмурится Су Бонг, глядя на соприкасающиеся подошвы их обуви. — Ты мой друг. — Ты даже не знаешь, как меня зовут. Су Бонг криво улыбается. — Нам Гю, чисто статистически я не мог бы каждый раз забывать, если бы не делал это специально, — под конец его губы странно дрожат. Как будто ему холодно. Как будто ему так же холодно, как Нам Гю. — Я не буду извиняться за то, каким придурком был всю жизнь, только за последние сутки, когда… превысил свой уровень придурочности. Он неловко передёргивает плечами. — Мне не стоило давать тебе колёса и приставать на игре, как будто ты мне за эту хуйню ещё и должен. Я не хочу, чтобы ты думал, что я использую тебя. Нам Гю разглядывает его лицо, рассеченную где-то бровь и запекшуюся кровь на щеке. Су Бонг не смотрит в глаза. — Всё… всё в порядке. Не волнуйся. — Ты говоришь так, просто чтобы закончить разговор, — фыркает Су Бонг и пытается улыбнуться сколотому у раковины кусочку плитки, прямо над ухом Нам Гю. — Нет, это правда. Ну, в том числе, чтобы закончить разговор, но все же, — Нам Гю мотает ногой и Су Бонг, как приклеенный, мотает тоже. Нам Гю не говорит о рыночных отношениях, о том, что это был взаимообмен и между ними нет ничего, в том числе дружбы, что это был ахуенный эспириенс, чтобы потом пересказать снятой в мотель шлюхе, что даже, наверное, слушая песни Таноса, не будет особо горевать об их отношениях в эти пару дней. Танос притворяется. Да, это все какой-то… извращённый план. На отходных тепла захотелось. Вот и сидит тут, строя щенячьи глазки. Нам Гю давит улыбку. Су Бонг облегчённо улыбается в ответ. На его лице медленно проступает веселое выражение, как просвечивает рисунок на тетрадном листке, брошенном в лужу. Нам Гю молча наблюдает за тем, как Су Бонг уговаривает свою совесть успокоиться, скармливая дешёвые трюки. Минута тишины, когда Танос поспешно пытается отстроить свои жизненные ориентиры. — Ты знаешь, что я очень люблю медуз? — внезапный голос режет по ушам. — Нет, откуда мне, — хмыкает Нам Гю. — В детстве я мечтал стать океанологом и изучать медуз, — Су Бонг мягко улыбается, прислоняясь затылком к двери. — А ты… — Финансист по образованию. Нам Гю кивает, жуя губу. Он, наверное, должен сейчас сказать, что он по образованию юрист, что никогда не знал, кем хотел быть, чем должна была стать его жизнь, если бы он не испортил все, в который раз. Но Нам Гю не собирается сдаваться так просто. Так просто проигрывать человеку, который только и развлекает себя тем, что издевается над ним. — Ненавижу медуз. — Так в книге одной было, — хмыкает Су Бонг. — Она обожала медуз, а он их до усрачки боялся, но все равно потащился с ней в океанариум. — Не знал, что ты такой романтик. Су Бонг фыркает, пряча улыбку. — Ты бы сходил со мной посмотреть на медуз? — Да. — В двадцатых числах сентября выставка в аквариуме будет, — пожимает плечами он, пытаясь выловить взгляд Нам Гю. — Сгоняем? — Да, давай. Но чур платишь ты, — Нам Гю улыбается, но теперь его очередь прятать глаза. Смотреть на Су Бонга кажется неправильным. Не когда он знает весь его план. Пообещать, дать надежду, что он кому-то нужен, а потом опрокинуть, игноря третьи сутки. Как делают все. — Пф, да у меня денег столько будет, что я могу хоть круглый год тебя водить. — Если мы выживем, — поправляет Нам Гю и спотыкается на следующей фразе. Они ещё ни разу не говорили об этом. Не говорили вслух. — Мы же… выживем? — I promise, baby, — подмигивает Танос. Нам Гю решает думать, что он сказал что-то хорошее, и хмыкает. — Обещаю, что мы не потеряемся, когда выйдем отсюда, — добавляет Су Бонг, выдыхая слова в далёкий потолок. — Пережить такое и расстаться только потому, что я инсту забыл спросить — вот это факап века. Нам Гю не позволяет себе мысли о том, что будет, когда они выйдут отсюда. Наверное, он переведет половину суммы маме, уедет из Кореи куда-нибудь в Америку, круглосуточно пропивая деньги в казино Лас-Вегаса, а потом умрет от передоза с горячей мексиканской шлюхой, весь в коксе, водке и сперме. Шанса на то, чтобы жить, у него не будет даже с деньгами. Остаётся только красиво умереть. — Что будешь делать, когда выйдешь? — щурит глаза Нам Гю. Су Бонг пожимает плечами. — Долги закрою, маме дом в Каннаме куплю, или нет, лучше в пригороде. Завяжу с наркотой, — Су Бонг ёжится, растирая внутреннюю сторону локтя. — Тебя в аквариум свожу. — Это обязательно, — хихикает Нам Гю. Ну ладно, один поход к медузам он потерпит. Если это будет значить, что Су Бонг продолжит делать вид, будто он ему дорог. Будто Нам Гю может что-то значить. А потом Чхве Су Бонг умер. Он разбился, как разбился глиняный котик, судорожно прижимая руку к шее. Его побледневшее лицо, спрятанное под сеткой капель крови, стянуло страхом. Новые синяки от кровавой бани, устроеной в туалете, стирались на фоне лиловых засосов на шее, которые уже никогда не успеют сойти. Так, наверное, себя чувствовали солдаты, приговорённые к расстрелу посреди активных действий за какие-то плёвые военные преступления вроде грабежей и изнасилований. Проплыть океан и утонуть в луже. Game Over, как сказал бы Танос с ухмылкой, наваливаясь на Нам Гю со спины, как какой-то разгульный старшеклассник. Он, пахнущий перекисью и искусственным подсластителем, кожзамом и травкой. Он бы рассмеялся, спросил, почему не в глаз и чего это Нам Су такой довольный. Когда Нам Гю тянулся к нему дрожащими руками, еле скинув с себя тяжёлый труп человека, лицо которого он разрезал осколком кафеля, он думал о том, что убить кого-то очень-очень сложно, что человек цепляется за себя до конца, разбивая свои костяшки о твои ребра, что он больше не может так, что ему нужен этот крест, что ему нужно то, что в нем, что больше не нужно вскрывать себе душу, что больше никто не будет издеваться над его глупой верой в то, что он тоже достоин любви, что эти наркотики — единственное, что может спасти его. Никто теперь не узнает, что когда Нам Гю тянулся к нему дрожащими руками, Чхве Су Бонг думал о том, что он тянется обнять его.