Гуща

Кальверт сверил тяжёлым суровым взглядом исподлобья вошедшую, слегка скованную Тейлор. Она, одетая в гражданскую одежду, совсем не внушала никакого страха, ни единой толики — и Кальверт, моментально прожигая её тяжёлым взором серых очерствевших глаз, заставил её чуть ли не замереть на месте. Но Тейлор, решительная, смелая, проследовала вперёд и уже совсем скоро осторожно сидела на стуле рядом с мужчиной. Кальверт не расслаблялся, лицо его оставалось всё таким же бесстрастным, однако в глубине души уже начала разворачиваться буря. Та строгость, высеченные на его хмуром злом лице острые углы, которую он так старательно подавлял, была лишь фасадом, который с каждым днём трескался всё сильнее. С каждым новым днём боли, который стал замыкающим ужасающим кругом ада, откуда нет выхода, Кальверт уже с титаническими усилиями старался держать себя в руках. Пришедшая Тейлор, его верная подданная, которая искренне любила своего босса, видя в нём непосредственно отца, только ещё больше расшатывала изнутри лодку, когда чаша терпения Кальверта уже переполнилась и вот-вот выплеснется наружу — так же, как прорвёт плотину на его эмоции. Внутренняя пустота, которая заполонила каждый уголок его и без того чёрной, сухой души без морального компаса, всё-таки вышла на передний план, и Кальверт сумел совладать с собой, пока оценивающе глядел на её понуренный, виноватый вид, будто она взвалила на себя все проблемы человечества. Тейлор сидела, скукужившись, сложив на коленях руки, пальцы слегка вздрагивали, когда она виновато теребила ткань своих штанов, и плечи опущены, как у нашкодившего щенка, ещё не приучившегося ссать в лоток.       Кальверт не выдал ей ни единой эмоции. Тейлор не смогла разглядеть на его суровом лице ни радости, ни печали, ни раздражения и — тем более, чего больше всего не хотел Кальверт, — боли. Взгляд его оставался пронзительным и уверенным: переводил с её худеньких рук на лицо, омрачённое печалями и ночами, проведённых без сна, когда сама Тейлор утопала в горьких слезах. Движения его сурового взора были пугающими, словно он скользил по ней не взглядом, а холодным острым ножом. Тейлор, в свою очередь, не в силах поднять голову и посмотреть боссу в глаза, лишь перевела взгляд на его сломанные ноги — и в этот момент Кальверт, почувствовавший непомерное раздражение, монументальным трудом заставил себя подавить взмывшее напряжение, которое всё-таки порывалось отразиться на его выдержанном лице. Однако Кальверт, лишь на мгновение нахмурив брови и сжав губы, снова вернул себе нейтральное выражение.       Он ненавидел этот позорнейший, ужасающий миг слабости. Этот проблеск раздражения в его глазах всё-таки просочился пугающим отражением того ненавистного ощущения беспомощности — а Кальверт никогда в жизни не мог позволить себе выглядеть уязвимым перед кем-то. Даже перед хрупкой, раздробленной вдребезги под его личные нужды и собранной заново по его образу и подобию девушкой, которая искренне считала его «отцом». Кальверт и правда заменил ей отца, протянув руку помощи и показав ей мир, её способности и научил защищать себя, оказывая твёрдую поддержку, а на деле — налепив на её растоптанную уверенность и истерзанную на кровавые куски душу чувство нужности, одобрения и абсолютной поддержки. Тейлор никто не защищал в школе: ни одноклассники, ни учитель, ни тем более — даже! — родной отец. Кальверт не был поглощён в собственные проблемы настолько и умело абстрагировался от чувств, действуя по методу твёрдой сухой эффективности, где не было места эмоциям. Именно он показал Тейлор мир, а та, в свою очередь, наконец-то обрела смысл жизни и была преисполнена невероятной, безграничной благодарности своему спасителю — злодею и жестокому преступнику Выверту.       Тейлор не знала, как начать разговор: ждала, пока её босс, её «отец», найдёт линию и проведёт её за руку через тернистый извилистый путь, подобный серпантину с крутым склоном и без ограждающего забора. Кальверт видел, как она метала в его сторону взгляды, мог даже догадаться, какие вопросы она своими долгосрочными рассуждениями может ему задать — и каждый момент, который мог исходить от Тейлор, действовавшей исключительно из своих искренних чистых побуждений любви к своему отцу, оказывал совершенно противоположный эффект. Кальверт чувствовал, что она потихоньку вскрывает ящик Пандоры, обнажая в нём самые страшные слабости, которые он прятал даже от самого себя. Он не мог позволить себе быть слабым, но в её красных глазах — Тейлор плакала совсем недавно, — увидел отражение своей мерзкой позорной уязвимости. И это было невыносимо. Глаза, полные сочувствия и искренней бескорыстной любви, выжигали его защиту. Кальверт понимал, что ему правда было больно. Под её пристальным гнетущим взором всё тяжелее становилось казаться грубым и жёстким, каким он всегда хотел быть и — реально был. Кальверт не хотел, чтобы она думала, что он нуждался в её жалости. Он был человеком, который всегда держал всё под контролем, но сейчас, когда она так жалобно, щадяще на него смотрела, Кальверт чувствовал, как эта железобетонная выдержка и крепкая, как тиски, хватка слабели.       Кальверт не чувствовал ничего тёплого по отношению к ней, но вынужден был играть навязанную роль. Он повернул голову в её сторону, чуть приподнимая подбородок, тем самым обозначая его доминирующее положение — а Тейлор даже на секунду не вскинула взгляд. Она не привела ни единого насекомого в его дом, потому, хоть и постоянно привыкшая опираться на чувство роя, ощущала ещё более скованной — без способностей, полагающаяся на свои человеческие инстинкты. И это состояние отбросило её в те пугающие бездны школьной травли.       Кальверт заговорил:       — Спасибо, что пришла.       Он с трудом выдал благодарность, при этом задумавшись над фразой порядка десяти секунд. Собственные слова, произнесённые его жёстким голосом, казались чужими. Тейлор вскинула взгляд и тут же отвела, но этой доли секунды ей хватило, чтобы выяснить его намерения. Она успокоилась, заметив его тёплое расположение — заслуга его колоссального контроля над своими эмоциями, манипуляции, которые заставили её почувствовать реально отцовский инстинкт с его стороны по отношению к ней. И Тейлор нашла его руководство прямо сейчас.       Тейлор медленно приподнялась с тёплого насиженного стула. Её руки позорно дрожали, когда она неуверенно протянула их к подушкам. Каждое движение было обременено тягучим, тянущимся во все углы её непрочного каркаса неуверенности в себе, который был настолько раздроблен, что представлял собой перебитый полностью стеклянный стакан, части которого скреплены толстым слоем противного вонючего клея. Тейлор больше всего сейчас боялась сделать что-то не так и разочаровать «отца». Внутри неё волнами начало захлёстывать, как гнетущее цунами, ощущение отчаянной липкой безысходности, как будто даже простая забота могла стать причиной его новых витков боли, от которой Кальверт безумно за эти три месяца невыносимо устал. Тишина давила, как стотонный пресс.       — Как Вы… сэр? — с трудом выдала Тейлор.       Она опустилась на ещё не успевший остыть стул. Она так сильно хотела обратиться к нему «пап».       — Всё в порядке, — соврал Кальверт.       Ему было определённо больно, особенно активная реабилитация и уже разрабатывание коленных суставов на операцию сгибания-разгибания буквально выбивала из него дух. Это было невыносимо. Но, к счастью, не так больно, как в первый день после аварии. Сейчас Кальверт уже принял обезболивающие, но боль всё равно витала, не оставляя ни на секунду. Он тщательно скрывал свои ощущения от Тейлор, но ноги держал строго выпрямленными: даже незначительное сгибание послало бы вспышку по раскалённым от боли нервам. Железные спицы, нещадно пронзавшие ногу, всё ещё пульсировали. Левая нога, от лодыжки до бедра перемотанная тугим эластичным бинтом, беспокоила чуть меньше.       Тейлор осмелела, так сильно желавшая помочь, но как всегда она делала это по-своему. Она села на край мягкого дивана около его ног, и матрас прогнулся под её весом. Кальверт почувствовал укол страха, что она могла задеть его ноги, но нет — девушка была осторожна, словно от её действий зависела вся её жизнь.       — Мне не нужна твоя жалость, Тейлор, — сухо объяснил Кальверт.       Он сохранял стойкое выражение лица и оставался безразличным к её чувствам.       — Эта травма временна. Пройдёт время, и я встану на ноги, — Кальверт говорил это твёрдо, повторяя слова Баланса, реабилитологов, Солнышка, Генезис, Сплетницы и, конечно же, Суинки, но сам не верил в истину, которую вторили чуть ли не десяток человек. — А до тех пор ты будешь продолжать следовать моим указаниям, как и прежде.       Он искренне хотел выдать более правильное «подчиняться мне», но скрасил сгустившиеся краски.       — Разве Вам не нужна моя поддержка, помощь и сочувствие, сэр? — спросила уверенно Тейлор.       Она больше не обшаривала взглядом паркетный пол или углы кровати, а целенаправленно устремила свой полный сочувствия и решимости взгляд в потухшие, затмившиеся болью глаза Кальверта.       — Помощь? Да. Поддержка и сочувствие? Нет. Я лидер, а настоящий лидер не должен показывать слабость.       Кальверт не хотел аргументировать ход своих мыслей, но Тейлор вынуждала. Но даже под её настойчивым, подавляющим взглядом он не дрогнул. Не проявив слабости, которую так тщательно закапывал, мужчина продолжил говорить:       — Ты умная девочка. Ты должна это понимать.       Поначалу он хотел построить предложение по-другому: «Ты же это понимаешь?»       — Вы сейчас такой уязвимый, — начала Тейлор.       Кальверт не сдержал себя и сурово нахмурился, опустив тёмные брови и придавая взгляду ещё более устрашающий вид. Он смотрел на Тейлор так, будто хотел порвать её на части, но девушка не заметила этого и в этот момент отвернулась в сторону, пытаясь сосредоточиться на том, что хотела ему сказать. Слова казались такими тягучими и сложными. Намного хуже, чем на каком-нибудь устном экзамене.       — Однако, несмотря ни на что, Вы позволяете мне быть рядом сейчас.       Тейлор резко встала — матрас отогнулся, и Кальверт снова почувствовал укол в ногах, — и взяла его худую, испещрённую мозолями от костылей руку своими маленькими ладошками.       — Я понимаю, что Вы мой босс, сэр, но я правда рядом. Даже в такой трудный и невыносимый момент. Но… почему сейчас Вы продолжаете оставаться таким холодным? Неужели то, что я пришла и вижу Вас в столь тяжком состоянии, ничего не значит? Разве отношения между нами не настолько тёплые?       — Мне не нужно твоё сочувствие, — более строго, с присущей ему жестокостью и уже прорывающейся холодностью в тоне, повторил Кальверт.       Он напряг руку в нежной хватке Тейлор, однако оставался непоколебимым.       — Я просто сосредоточен. И всегда практичен. Эмоции только мешают. Единственное, что имеет значение — это результат. Эффективность и результативность.       Тейлор слышала его безэмоциональный ровный и твёрдый голос. Его грубая ладонь, которая не спешила обвивать её нежные пальцы, будто выстроила ещё один неразрушимый барьер. Тейлор с болью отпустила его руку, медленно отстраняясь и пальцами стараясь задержаться на его огрубевшей коже.       — Тогда почему позволяли мне относиться к Вам, как к отцу, всё это время? Зачем Вы меня обманывали, если я для Вас ничего не значу? — твёрдым, но уже с подступающими к горлу эмоциями спросила она.       — Я позволял тебе вести себя так, как тебе же и нравилось. Не принимай это за сентиментальность — мне просто полезно иметь тебя рядом с собой. Объективно мне нет до тебя дела.       Тейлор не могла поверить в услышанное. Кальверт на мгновение замолчал, давая ей тщательно переваривать невероятно жестокий ответ.       — Ты средство для достижения цели, — продолжил он, будто вскрывая словами грудную клетку и разрывая её сердце на куски, — не моя дочь и никогда ею не будешь. Не путай практическую пользу с привязанностью.       Тейлор замерла, застыв в бездне отчаяния. Его слова были самыми острыми ножами в мире, которые пронизывали её душу, рвали на части её израненное сердце, которое было разбито столько раз до этого. Она чувствовала, как мир мгновенно начал терять краски. Кальверт молчал, и единственным звуком, доносящимся до неё, оставался глухой стук её разбитого измученного сердца. Всё вокруг напоминало ей об оглушающем одиночестве, снова возвращая её в пучину безысходности. Она снова осталась одна.       — Вы всё это время… мне лгали? — не могла поверить Тейлор.       Она не узнала свой собственный голос. Вырвавшиеся из её уст слова казались такими горькими — намного противнее льющихся градом ночами слёз. Она не могла поверить, что вся её жизнь, смысл в которой помог найти Выверт, надежда на будущее, вера в себя и, что самое главное, каждый миг привязанности и взаимодействия с ним — были лишь грубой иллюзией. В этот момент Тейлор ощутила, как её существование было обесценено в миг. Она стала несведущим призраком в собственном мире, и её словно отбросили в бездну отчаяния, из которой она пыталась выскребаться. Выверт протянул ей руку, помог вытащить на край, но сейчас будто отцепил её пальцы от края склона… хотя более правильное сравнение — это что он наступил ей на эти пальцы, и Тейлор, не в силах справиться с болью, рухнула вниз, и её склеенная горьким клеем душа сейчас разобьётся на ещё более мелкие осколки, которые уже не собрать ничем.       — Я никогда тебе не лгал, Тейлор.       Кальверт говорил без эмоций, и каждая его фраза пронзала хуже ножа, оставляя за собой лишь мёртвую пустоту.       — Я просто не стал поправлять твои собственные мироощущения, — объяснил дальше он.       Тейлор чувствовала, что внутри неё разразилась буря: гнев смешался с глубоким горем. Слёзы всё-таки накатили на неё уставшие глаза с вздрагивающими веками, и она до последнего прятала взгляд за толстыми круглыми очками.       — Ты сама решила верить в то, что хотела сама. Я не вмешивался и не стал тебя переубеждать. Это был вопрос практичности. Я хотел обеспечить твою постоянную преданность и послушание. Очевидно, подход сработал.       Тейлор привыкла жертвовать. Она не дрогнула бы перед лицом опасности и сделала бы всё ради выполнения своей цели, только сейчас её цель полностью совпадала с целью босса, который, оказывается, всё это время видел в ней лишь инструмент. Он умело подыгрывал ей — и ведь стелил крайне убедительно, но Тейлор не чувствовала к нему ни ненависти, ни обиды. Ей не хотелось мстить. Ей было просто до безумия грустно и оглушающе одиноко, как никогда раньше.       Тейлор готова была бросить всё ради того, чтобы ему было хорошо. Подверженная всё ещё крайне низкой самооценке, одинокая, с комплексом глубинного чувства вины она сосредоточила все свои резервы лишь на нём, его идеи затмили её собственные, она полностью растворилась в этом человеке и выдала его задачи за свои личные цели. Она привыкла жертвовать, привыкла решать проблемы, причём рассчитывая только на себя. Она не могла видеть Трикстера как союзника — он казался слишком ненадёжным, однако её чувство ответственности за других, попытка сделать всё для босса идеально, причём всё это ложилось на её раздробленную душу и глухую разрушительную неуверенность, граничащую с ненавистью к себе — и на выходе выдавало чувство, что только она способна справиться с вышестоящей проблемой, только она способна исполнить задачу правильно, даже если придётся пожертвовать и собой, и всеми остальными.       Тейлор была самоотверженной жертвой. И каждый раз она перепрыгивала через крышу, продолжая жертвовать собой ради других, не получая взамен ни признания, ни благодарности. Отсутствие ценности со стороны самого важного человека в её жизни, которое теперь она ощущала остро, как никогда раньше, лишь усиливало её и без того низкую самооценку и вгоняя ещё более в тягучее чувство вины, тем самым создавая замкнутый круг, в котором она теряла себя. Однако даже так она продолжила ставить интересы своего босса выше своих собственных.       — Вы разве совсем не рады тому, что Вы важны и нужны кому-то… — попыталась зацепиться за его чувства Тейлор. — Как, например, что я люблю Вас как своего отца? Вы так и продолжаете рассуждать с точки зрения работы и эффективности? Вы так привыкли судить по меркам пользы…       Кальверт молчал, не проникаясь её искренними речами. Однако Тейлор видела по его глазам, что в этот момент подтверждались её самые страшные опасения. Но, несмотря на это, она решительно была настроена не сходить с проторенной дорожки, продолжив действовать, как и прежде, стремясь выполнять все его задачи, пусть и непомерно сложные, и выпрыгивать из штанов, стараясь оправдать все его ожидания, даже если это капитально вредило ей самой…       — Вы помогли мне, и теперь моя благодарность Вам вечна, — искренне подвела итог Тейлор, продолжая чувствовать из чувства долга и ответственности. — Моя искренняя благодарность не из-за того, что Вы мне что-то дали, хотя, честно говоря, Вы дали мне многое: показали место в этом мире. Вы действительно помогли мне. Но я полюбила Вас не из-за поступков. Вы по-настоящему заменили мне отца.       Тейлор понимала, что не могла разорвать этот порочный круг. Кальверт тяжело вздохнул, однако никак не смягчился от её искренних глубоких речей.       — Я ценю твою преданность и готовность работать на меня, но формулировка о любви… Это громкое слово, Тейлор. И я не чувствую к тебе в ответ ничего подобного. Я не могу быть для тебя отцом. Я искусный тактик, опытный лидер, убийца, преступник — кто угодно, но не отец. Я не могу дать тебе то, в чём ты так остро нуждаешься. Могу предложить только то, что практично.       Каждое его слово, которым Кальверт вроде как хотел утешить Тейлор, наоборот загоняло её в бездонную яму отчаяния, приводя к ещё большему чувству одиночества и отсутствия признания, в чём она так невыносимо нуждалась.       — Мне так жаль, что я не могу ожидать от Вас сочувствия. У Вас его нет, — Тейлор горько признала истину.       С этим сорвавшимся с губ болезненным предложением она почувствовала глубочайшее разочарование и очередной прилив ненависти к себе.       Кальверт будто не замечал её ничем не прикрытую явную боль, словно она разорвала себе грудную клетку и показала ему истерзанное окровавленное сердце.       — Именно таким образом я выжил и пришёл к успеху, в этом мире иначе никак, — всё продолжил таким же холодным и безэмоциональным голосом говорить он. — Сочувствие, эмпатия… Это крайне непрактичные эмоции, которые только мешают результативности. Я не могу позволить тратить своё время на какое-то баловство тебя или кого-то ещё. Я должен сосредоточиться на своей цели, плане «Перестановка»: стать самым влиятельным человеком в Броктон-Бэй, а впоследствии и в близлежащих городах региона. И, естественно, я приложу всевозможные усилия, чтобы этого добиться, даже если при этом мне придётся пожертвовать собственной человечностью.       Тейлор слушала его и с каждым произнесённым словом удивлялась всё больше, будто бы он перестал быть её опорой, кем он и был всё это время для неё, а стал совсем уж чужим, неузнаваемым человеком. Она прекрасно знала, что тот был способен на злодеяния разного рода — однако убийство и насилие, которое он сеял, приказывая чужими руками вредить людям, Тейлор сумела для себя оправдать великой целью. Она не была согласна с методами Трикстера, осуждала его извращённые фантазии по поводу похищения и последующих издевательств над Вистой; категорически не хотела даже приближаться к Баллистику, который не контролировал свой гнев и злость ни на грамм; не видела смысла общаться с Генезис, воспринимавшей жизнь как игру, хотя разрывала людей на части по-настоящему; не желала общаться с Солнышком, которая хоть и казалась самой адекватной и человечной из всех, но всё равно воспринимала группу как своих друзей, даже если бы и была против их злодейств, то никогда не выступила бы с протестами активно. Кальверт продолжал безжалостно говорить о том, как напрямую бросал Скитальцев, выдавая им чудовищные задания, а Тейлор видела лишь в этом то, что это они были бесчеловечными монстрами, наслаждающимися чужими страданиями. Подсознательно она обеляла Кальверта и находила оправдание даже ему самому зверскому аморальному поступку.       — Но у Вас есть наёмные люди… Моя группа, Скитальцы… — пытаясь подавить нарастающий внутренний конфликт, произнесла Тейлор. — Все они работают на Вас, потому что Вы платите им деньги. Но если Вы никому не будете давать зарплату и никого в принципе не наймёте, то с кем Вы в конечном итоге останетесь?       Тейлор явным образом намекала на себя. Чувствуя ещё одну приливную волну болезненного предательства, она ощутила неподавляемое, неконтролируемое чувство обиды.       — Я всегда была рядом с Вами не ради выгоды, а из-за любви и преданности.       Кальверт окинул её раздражённым взглядом. Тейлор заметила это и забоялась ещё больше: как бы ни было сильным её стремление донести до него её истинные чувства, страх быть отвергнутой всё ещё пересиливал желание закричать о своей любви на весь мир.       — Ты меня об этом реально спрашиваешь? — сухим голосом спросил Кальверт.       Тейлор заставила себя сдержаться. Тот продолжил:       — Мне не нужна компания, не нужна любовь. Мне никто объективно не нужен. Только моя собственная сила, амбиции и способности. Скитальцы — такие же инструменты, как и все наёмники. Да, они исполняют мою волю, служат определённой цели, но на этом всё. Они для меня не важны. Меня удивляет, что я должен тебе настолько досконально это объяснять. Если бы кто-то из них ушёл, да даже если бы сам Трикстер перестал сотрудничать, то я бы просто заменил их какой-то другой группой, вот и всё.       С каждым словом Тейлор всё сильнее теряла надежду. Она чувствовала, что тёмные мысли, как грызущие плотоядные черви, разрывали её изнутри. Каждая мысль, каждое воспоминание о теплоте со стороны «отца» ощущалось теперь невыносимо болезненным страданием. Кальверт говорил без эмоций, вряд ли ставя перед собой цель уничтожить Тейлор, но его речи, как острые ножи, будто наживую срезали с её плоть, заставляя истекать кровью. Он просто объяснял ей свою собственную философию — законы, по которым жил, — однако Тейлор, угнетённая и расплющенная, не могла найти в себе силы даже дышать.       — Никто не нужен? — повторила сдавленно, еле проглатывая комок в горле, даже не узнав свой собственный голос. — Даже я?       Внутри неё уже разразилась буря эмоций, но Тейлор не могла позволить им вырваться наружу. Она была сильной — нужно оставаться такой же сдержанной, как «отец». Тейлор сейчас просто ждала ответа, надеясь, что Кальверт, наконец, скажет ей что-то другое, что могло бы снять с её тягучее болезненное бремя. Она всё ещё верила в него.       — Я не буду повторять тебе десять раз, Тейлор.       Кальверт выразил это своим неизменным тоном, в котором не было ни капли жалости, ни понимания. Тейлор зря надеялась, и от этого пронзившая её снова боль ощущалась новым витком страданий. Разбитое ожидание — она ведь верила ему! — теперь раздробило её ещё больше, и теперь Тейлор даже не знала, как жить в мире, где её существование не имело значения. Кальверт помог ей это понять. Но сейчас же рубил топором всё то, что построил. Словно тесаком, как жестокий мясник, срезал с неё шматы плоти — так Тейлор чувствовала, как теряла свою уверенность из-за каждого его слова.       — Сэр, — почти шёпотом позвала Тейлор.       Кальверт даже не удосужился ответить и лишь изогнул бровь в ожидании.       — Вы когда-нибудь убивали человека своими руками?       — Конечно, убивал, — с нескрываемым негодованием ответил Кальверт.       Это его даже уязвило: она что, ещё сомневалась?       — Я слышала историю о том, как Вы убили человека в Эллисбурге.       Кальверт мрачно нахмурился и поспешил свернуть эту тему как можно скорее.       — Не стоит об этом говорить, — он старался вести диалог таким же бесстрастным тоном, как и прежде, когда вспомнил это событие, — тот человек был помехой, я устранил его, чтобы обеспечить самому себе безопасность. Если ты сомневаешься в моей силе, думая, что я постоянно посылаю на миссии Скитальцев, то очень зря. Я делаю всё исключительно ради собственной безопасности. Я просто посылаю на убой цепных псов. Это никак не умаляет моей решимости. Если мне нужно кого-то убить, то я сделаю это без колебаний. Я не понимаю, что ты ещё хочешь услышать от меня, Тейлор. Ты знаешь меня уже давно и достаточно хорошо. Этот разговор лишён смысла.       И снова каждое его слово обжигало её с новой силой. Тейлор просто не могла поверить в то, что видела и слышала перед собой. Кальверт никогда в жизни не разговаривал с ней таким образом, прямым текстом обесценивая её преданность. Даже посмел унизить её «любовь». Её былое представление рушилось с каждой секундой, и Тейлор испуганно почувствовала, будто между ними разверзалась бездонная пропасть. И она пыталась кричать ему с другого берега, но Кальверт либо не слышал, либо попросту не хотел. Тейлор будто бы начала знакомиться с ним заново — с человеком, который стал и был ей так близок. Кальверт теперь казался ей совсем чужим.       Тейлор почувствовала, как захлёстывающая её неуверенность толкнула её в омут. Она какое-то время молчала, и Кальверт успокоился, мол, наконец-то перестала мучить его своей сентиментальной подростковой болтовнёй. Однако Тейлор, даже вскинувшая к груди руку и сжавшая ткань своей тёмно-синей толстовки в своём хрупком кулаке, чувствуя ритм своего истерзанного сердца, утонула в болотине своих страхов, неуверенности и дошедшей до пределов ненависти к себе…       — А Вы сможете меня сейчас застрелить?       Тейлор знала, что Кальверт всегда хранил при себе пистолет. Она поняла это и без насекомых — интуитивно чувствовала, зная его слишком хорошо. Вернее, теперь эта мысль уже не внушала доверия так сильно, потому что он предстал для неё незнакомцем.       Кальверт сначала раздражённо нахмурился, а потом тяжело вздохнул и, не отводя мрачных глаз от Тейлор, начал говорить:       — Не проси меня об этом. Ты на самом деле не хочешь, чтобы я убивал тебя. Просто мечтаешь избавиться от страданий.       Тейлор сглотнула ком, который заставил её поперхнуться, но она не закашлялась. Кальверт на мгновение стал тем самым любимым и поддерживающим «отцом» — он всегда видел её, как открытую книгу, прекрасно распознавая её внутренние травмы, читал каждую её эмоцию и удивительно находил пластырь — нежные утешающие слова — на каждую её моральную рану.       — Выкинь из головы эти мысли.       — Вы же мне сказали, что сделаете это без колебаний, — с лёгким горьким смешком произнесла Тейлор.       Кальверт разозлился: она вела себя, как типичный подросток, который требовал к себе внимания!       Нарастающий гнев трудно было подавить, потому что она будто бы испытывала его прочность, хотя Тейлор, пытаясь скрыться за фасадом нервного сарказма, не желала делать ему что-либо назло. Ей было просто до безумия больно. Намного больнее, чем когда она слышала от своего родного отца безразличные фразы или когда учитель в школе отверг её жалобы на травлю. Кальверт знал, что ей так больно. Знал, что её эмоции — это не просто капризы с привлечением внимания. Знал, что ранил её каждым словом, но не мог изменить себе и своим принципам.       — Очевидно, речь шла о моих врагах, не сопоставляй, — с лёгким недовольством объяснил Кальверт.       — Ну, я же ведь ничего не значу для тебя, да? — изо всех сил Тейлор еле находила в себе остатки уверенности и продолжила говорить, подавляя слёзы. — Я же просто полезный инструмент, да, пап? Скажи мне, пожалуйста, — смело перешла на «ты» она, — ты ко мне хоть какие-то тёплые чувства испытываешь, а? Ты ценишь меня? Ну, хоть немного. А?       — Я не ценю тебя так, каким образом ты от меня этого ждёшь. Не испытываю к тебе чувств, которые ты так жаждешь. Я ценю в тебе тактическую проницательность, смелость, ответственность и прочие качества из подобной оперы. У тебя своеобразная, но уникальная точка зрения, которая для меня полезна в планируемых операциях.       Тейлор больше не могла терпеть. Слёзы хлынули по её щекам, и она сразу же сбросила очки, почувствовав вокруг, как мир расплывался и будто бы начал терять краски. Тейлор с болью прижала руки к лицу, пока её очки лежали на коленях, и горько всхлипывала. Так болезненно и жалобно плакала, но без криков навзрыд — просто льющиеся ручьём горькие слёзы. Она так сильно ждала, что Кальверт позовёт её к себе, раскроет руки и предложит утешительные объятия. Он обнимал её несколько раз до этого, и каждый раз Тейлор чувствовала себя в этих объятиях бесконечное чувство поддержки, уверенности и, конечно же, любви. Значит, ему было выгодно так поступать с ней. Но ведь он столько раз общался с ней мило. Столько раз слушал её, как она истерично плакала, и готов был разговаривать с ней часами, лишь бы оказать ей поддержку. Неужели это всё с самого начала было ложью? Невыносимо даже думать об этом.       Тейлор хотела верить, что их связь была настоящей, и Кальверт действительно заботился о ней. Но теперь, когда она рыдала, а он даже не сказал ни слова с целью её утешить, — эта вера начала со скрипом трещать по швам. Тейлор чувствовала, как сердце разрывалось от боли, и каждый раз, когда она пыталась вспомнить его улыбку, с которой он говорил, как верил в неё — сейчас лишь видела холодный взгляд человека, не спешащего её утешать.       — Не нужно слёз, Тейлор, — безразлично сказал он.       Девушка лишь продолжала. Кальверт сказал уже с нескрываемым раздражением, отразившемся на его лице:       — Твои слёзы здесь не помогут! Я не собираюсь давать тебе лживых утешений, а скажу только правду! Я отказываюсь притворяться, что испытываю к тебе чувства, которых на самом деле у меня нет!       Он выдержал паузу, дав ей собраться с мыслью и осознать сказанное, однако Тейлор не думала успокаиваться: слёзы так и продолжили течь. Она пыталась заглушить свои мысли, думала, что слёзы помогут ей хоть как-то прийти в себя, но всё казалось напрасным.       — Хватит рыдать. Это бесполезно, — лишь подтвердил её ход мыслей Кальверт. — Прими уже эту реальность, выкинь из головы свои сказочные надежды. Меня не волнует, как тебе сейчас больно, ты должна уяснить то, что я говорю. Я выстрогал из тебя мощного кейпа. На этом всё. Я тут не для того, чтобы дарить тебе привязанность и любовь.       Тейлор всё ещё плакала.       — Да замолчи! Ты всё ещё не поняла? Твои эмоции не важны. Твои чувства не имеют значения. Меня волнует только твоё дальнейшее развитие как бойца. Откажись уже от этой эмоциональной баланды. Сосредоточься на стратегических способностях, выкинь из головы, ещё раз говорю, чушь о нашей какой-то там сокровенной связи! От этого зависит твой прогресс как кейпа.       Слёзы всё ещё не переставали течь. Тейлор, хоть и чувствуя накопившуюся внутри безумную горечь, оторвала от лица руки и начала говорить:       — Я чувствовала, что это и была моя жизнь. Ты дал мне направление в жизни. Ты научил меня быть собой, научил владеть силой, научил верить в себя! — она надрывно всхлипнула. — Ты не представляешь, как мне больно видеть тебя в таком состоянии… — она плакала, плохо видела без очков, но всё равно перевела взгляд на его сломанные ноги. — Ты сам-то вообще чувствуешь свою боль? Ты хотя бы о себе заботишься, пап?       Кальверт почувствовал невероятный прилив раздражения — оно буквально вспыхнуло внутри, как вулкан.       — Не смей называть меня так! — закричал яростно он.       Тейлор вздрогнула и не ожидала, что Кальверт вообще так среагировал. Она привыкла к его твёрдому безэмоциональному тону, но услышать из его уст чистую свирепую ярость готова точно не была. Кальверт знал, что внутри разбушевался ураган гнева, но он не собирался сдерживаться.       Он чувствовал, что терял контроль. Именно это и вызвало ярость.       — Не путай мою стойкость с бесчувственностью, — с тяжёлым дыханием произнёс Кальверт, вернув себе твёрдость. — Я прекрасно понимаю боль.       Эта мысль захлестнула его ещё больше — эта мразь смеет поднимать с ним самую болезненную тему?! Два месяца он страдал! Не в силах сдержаться, Кальверт даже не думал давить на тормоза — не тогда, когда Тейлор полезла в его душу. Он, очевидно, дал волю агрессии, снова вспомнив Баллистика, пытаясь защитить себя любым способом.       — Мне больно, — признал Кальверт, — но я не позволю боли отвлечь меня от своих целей. Я не позволю эмоциям диктовать мои действия. Мне всегда приходилось принимать жёсткие решения и совершать жестокие действия, всё исключительно ради собственных целей. Но ты, Тейлор, запуталась, муха в паутине, — оперативно ввернул актуальное для неё сравнение он. — Твоя потребность в эмоциональной поддержке — это слабость. Ты стала зависимой от меня и моего внимания до такой степени, что уже не можешь жить сама. Отсутствие сочувствия с моей стороны тебя разбило сейчас вдребезги. Но пойми, что это единственный путь к успеху. Я сумел отключить эмоции, оставался бесстрастным в любой ситуации, именно поэтому настолько успешен сейчас. Это крайне полезная способность при планировании и проведении сложных операций. Именно по этой причине я скоро стану директором, потому что Суинки не может принять столь сложных решений. Она слабохарактерна и эмоциональна, очевидно, что я на порядок выше её. И я буду необычно эффективным директором в противовес ей. А что касается преступного сектора… Тут излишни любые комментарии.       — Тебе больно физически… — прошептала Тейлор, низко склоняя голову.       Кальверт молчаливо злился: она слышала только то, что хотела, полностью проигнорировав его доскональную аргументацию. Слёзы её лились непрерывным потоком, тёмные кудряшки пышной шевелюры прилипли к мокрым щекам. Она плохо видела без очков, но даже если бы и хорошо различала окружающий мир, то всё равно бы не нашла в себе смелости взглянуть Кальверту в глаза.       Однако Тейлор взяла себя в руки и сумела продолжить говорить:       — А мне больно морально — видеть, что ничего не значу для тебя. Что мои успехи, которыми ты научил меня гордиться, нужны лишь для достижения твоих собственных целей. Мне безумно больно, что я ничего не значу для тебя, Выверт…       Мужчина снова не выдал ни единой эмоции, ответив холодным тоном:       — Ты слишком сентиментальна. Мне малоинтересны твои личные чувства или привязанность ко мне. Ты для меня ресурс. Твои успехи важны для меня в том ключе, когда они приносят пользу мне или моим целям. У меня нет к тебе личных чувств, а твои собственные не имеют для меня значение. Ты должна научиться отпускать свою потребность в эмоциональной связи и перестать так цепляться за моё принятие каждого твоего действия.       — Тогда я ухожу, — надрывно и отчаянно заявила Тейлор. — Мне больше нет смысла оставаться рядом с тобой.       Кальверт и в этот раз не изменил выражение лица. Казалось, что он абсолютно безэмоционален, как бездушный истукан.       — Я сдаюсь, — опустошённо подвела итог Тейлор.       Она изливала душу, говорила максимально эмоционально, хотя не привыкла никому показывать боль. Будучи глубоко травмированным человеком, не могла справиться со своими наваливающимися, как снежный ком, проблемами, так мало того — ещё не на кого было положиться. Ни друзей, ни опоры в виде взрослого, ни наставника в школе — абсолютно никого. Тейлор была абсолютно одна. И Кальверт, человек, который заменил ей отца, заполнил пробелы в её социальной жизни, объединив в себе роли всех людей, с кем она не смогла наладить контакт, став смыслом её существования и лучом света в её тёмном царстве теперь своими жестокими, бессердечными высказываниями перемолол её в труху. Тейлор, разбитая вдребезги, уже не знала, на какую стенку лезть от эмоциональной боли предательства, а Кальверт продолжал оценивать будто бы даже с каким-то презрением — так бесчувственно относился к её искренним речам, которые она, разрывая на куски свою и без того израненную душу, изливала ему гущу на протяжении битого получаса.       Кальверт спокойно произнёс, явно не обеспокоенный её решением:       — Если ты действительно хочешь уйти, то пусть так и будет. Не обманывай себя, что это акт неповиновения. Ты не можешь справиться и сбегаешь.       Тейлор не могла никуда деться от его пристального взгляда. Кальверт, в свою очередь, смотрел на неё вскользь, не вдаваясь в подробности и не утруждая себя разглядыванием заплаканного лица девушки с раскрасневшимися от горьких слёз глазами. Когда она, всхлипывая, пыталась что-то сказать, его не интересовали её слова — он не задавал вопросов, даже не пытался понять или переспросить, что именно чувствовала Тейлор. Ему будто абсолютно безразлично на её колоссальную боль, которая ощущалась намного разрушительнее, чем когда её закрыли в школьном шкафчике подружайки, ставшие бывшими. Боль, которую Тейлор сейчас испытывала, была не сравнима ни с чем из того, что переживала ранее.       — Если ты веришь, что сможешь добиться успеха или саморазвития без меня, то ты глупа, Тейлор.       Произнесённые Кальвертом небрежные слова раздробили в один миг всю уверенность, которую по крупицам собирала Тейлор. Она, будучи до ужаса в себе неуверенной, ненавидевшей каждый день своего жалкого существования в бренном теле, наконец-то, обретя силы, поверила в себя, свои возможности. Тейлор чувствовала, что, находясь в костюме злодея, не боится школьных обидчиц. Она могла убить их, натравив сотню ядовитых ос, смертельно опасных пауков и кусающихся щипучих муравьёв. Тейлор действительно могла это сделать. А когда она вдруг сомневалась, то вспоминала, что за ней всегда стоял Выверт. Даже если он практически никогда не покидал пределы своей защищённой базы, которую хоть ещё и недоделал Алан, Тейлор чувствовала его поддержку. Ей достаточно было подумать о том, как «отец» в неё верил — и Тейлор ощущала немыслимый, ничем не объяснимый прилив сил. Она чувствовала себя непобедимой. Тейлор была полна уверенности в своих силах, и в её голове не мелькало ни единой мысли, способной поставить под сомнение её поступки или слова. Она знала, что справится с любым порученным делом. Знала, что всё могла преодолеть. Эта обретённая от одной лишь мысли об «отце» внутренняя сила и стойкость давали ей уверенность, что даже самые трудные испытания, свалившиеся на её несчастную душу, не смогут сломить её дух.       Но Кальверт, как даровал ей уверенность и силу, так же безжалостно, действительно бесчеловечно их у неё отнял.       Тейлор не могла с ним спорить: испытываемая, накатывающаяся волнами боль — гуща! — была невыносимой, и бедная девушка чувствовала, как тьма заполняла все уголки её сознания. Тейлор не могла найти в себе силы даже вскинуть трясущиеся руки, которые вмиг стали тяжёлыми и неподъёмными от эмоций, и утереть льющиеся градом горючие слёзы.       — Ты… меня так просто отпускаешь? — с перерывами между каждым словом, пытаясь справиться со слезами, спросила Тейлор. — Ты даже уговаривать меня не будешь?       Кальверт выразил эмоцию, но отнюдь не обнадёживающую: чуть нахмурил брови.       — Мне тебя убеждать смысла нет, — с промелькивающим раздражением и недовольством ответил он. — Если ты настроена уйти, то больше не достойна моего внимания. Если ты хочешь уйти — ну, так уходи и не трать моё время. Не жди, что я буду «умолять» тебя.       Тейлор не представляла, что она вообще всё ещё держалась в столь убийственной ситуации. Она не подумала о том, насколько на самом деле сильной была — иначе бы не выдержала. Она безудержно плакала, но продолжала сидеть рядом, вслушиваясь в каждое его слово, какое бы бесчеловечное и уничтожающее оно ни было. Пыталась обмозговывать сказанное и даже была способна — под всей-то толщей негативных эмоций — на какой-то вразумительный ответ. Тейлор позабыла о своей внутренней силе, которую Выверт просто вытащил из её души — эта её огромная сила, её стержень были там всегда. Тейлор всегда считала себя слабой. Однако её сильная — и истинная — суперспособность заключилась в том, чтобы продолжать двигаться вперёд, не сдаваться, как бы жизнь её ни била.       — Я никого никогда не любила больше, чем тебя.       Тейлор смотрела на него, пытаясь найти в глазах хоть каплю понимания, но там не было ничего, кроме стандартной холодной отстранённости. Больше всего на свете сейчас она хотела от Кальверта утешения, чтобы тот почувствовал её боль, но вместо этого лишь ощущала, как его слова отдаляли её всё дальше.       — То, насколько я тебе предана, не сравнятся ни с чем. Ни с одним твоим наёмником, которые на тебя толпами работают, ни с тем, что я испытывала к кому-либо раньше. Мне так больно, — искренне пожаловалась Тейлор и физически почувствовала боль в груди, — и я уже не могу вынести этого. Так больно, что меня буквально разрывает на части.       Кальверт будто бы вообще был лишён каких-либо эмоций.       — А тебе всё равно, — болезненно заключила Тейлор.       Но мужчину не тронули признания в любви и преданности, сорвавшиеся надрывным голосом с мокрых солёных от слёз губ Тейлор.       — Преданность — это инструмент. Любовь — это слабость. Инструмент можно эксплуатировать. Слабость можно использовать.       Тейлор одним резким движением надела очки на заплаканные глаза и в одно мгновение ринулась к нему, пронёсшись, как неостановимый ураган. Она схватила его за переднюю часть рубашки, болезненно скручивая ткань в своих хрупких кулаках, но не приподняла его с подушки. Однако Кальверт продолжал смотреть на её холодными безжизненными глазами, всё такими же — лишёнными привязанности и теплоты.       — Ты единственный, кто имеет для меня значение в этом ёбаном мире!       Кальверт, очевидно, предвидел такую реакцию — ещё удивился, что Тейлор так долго продержалась, а не налетела на него раньше. Он не обращал внимания на безрассудные, а самое главное — бесполезные, попытки девушки добиться от него какой-либо реакции: ему было просто всё равно. Если Кальверт не дрогнул, не испугавшись, когда Чистота, нависая над ним, беспомощным калекой со сломанными ногами, угрожала мучительно убить его, то какой-то разрыдавшийся подросток и яйца выеденного не стоит.       — Если бы ты действительно меня любила, то сделала бы всё возможное ради меня, моих потребностей и перспективных задач. Но вместо этого ты цепляешься за свои бесполезные эмоции и позволяешь им затуманивать твоё сознание. Твои эмоции делают тебя слабой. Слабость — это всегда уязвимость. А уязвимость делает тебя расходником.       Кальверт вскинул руку и одним лишь жёстким движением оттолкнул девушку в грудь — Тейлор сразу же расцепила хватку и отшатнулась, еле удержавшись на онемевших ногах.       — Если ты действительно хочешь мне помогать, то выбрось «любовную» чушь. Твоим эмоциям здесь не место.       — Ты хоть представляешь… насколько мне больно? Тысяча ножей вонзились мне в сердце, разрывая меня изнутри?       Тейлор в ужасе, потеряв над собой контроль, прижала трясущуюся руку к груди и сжала ткань толстовки, будто бы бесполезно пытаясь удержать окровавленные осколки своего разбитого вдребезги сердца, которые неостановимо рассыпались.       — Ты сказал мне такие вещи… Ты оторвал от меня кусок души. Вырвал у меня сердце. Оставил меня истекать кровью и горькими слезами, пустую и потерянную!       Тейлор, до этого хоть рыдавшая, но говорила более менее спокойно, но тут плотину прорвало. Она потеряла контроль над своим голосом, который тут же поднялся до отчаянного, практически воющего крика — неумолимая, адская мука. Кальверт хоть и старался абстрагироваться от её чувств, но вспомнил себя, что он таким же образом чувствовал себя в первые дни после аварии — ненавистная вытяжка, непрекращающаяся боль, которая не оставляла ни на секунду… Тейлор выла в голос и рыдала, стоя перед ним, обнажая раздробленную душу и разодранное в клочья окровавленное сердце. Кальверт её понял — не дурак всё-таки. Не хотел проникаться. Тейлор склонила голову, и слёзы из-под очков текли по красным щекам и капали с подбородка на красивый паркетный пол. Искусанные растрескавшиеся губы обжигали горючие солёные слёзы. Но всё, что могла в этот момент чувствовать Тейлор, — это лишь невыносимая боль.       — Ты не видишь мою преданность… — продолжила она, но не поднимала головы. — То, что я испытывала к тебе, невозможно купить ни за какие деньги. Трикстер уйдёт, когда ты перестанешь ему платить. Он уйдёт, когда поймёт, что ты не сможешь исцелить Ноэль.       Кальверт нахмурился. Тейлор, однако, попала в яблочко. Однако она продолжила:       — Ты не представляешь, насколько на самом деле верной, бескорыстной, всепоглощающей и настоящей была моя любовь, которую ты так безжалостно растоптал.       Кальверт чуть опустил голову вниз, теперь пронзая её испепеляющим злым взглядом исподлобья. Тейлор навскидку швырнула в него сравнение, но он сразу почувствовал укол его состоянию: он не мог стоять прямо без опоры на костыли, а она утверждала, что он что-то там абстрактное у неё «растоптал». Если её чувства были аморфными, неосязаемыми и абстрактными, по его мнению, то кости у него были сломаны по-настоящему, как и железки, пронзающие его кожу, — реальные, холодные и ощутимые, как чугунная батарея.       — Ты не веришь, да? Не веришь в мою любовь или что?       Тейлор с новой силой сжала хрупкие тощие пальцы на своей изношенной толстовке, пытаясь хоть как-то заглушить невыносимую боль. Она тяжело дышала, а затем, всё ещё подверженная эмоциям, будучи не в силах адекватно реагировать на рамки, всё-таки оторвала руку от груди — понимала, что сжимание ткани не избавит её от боли — и начала дёргано закатывать рукава. Кальверт бесстрастно смотрел, как она обнажала розовые, где-то даже не зажившие ссадины и царапины — результат её вылазок на передовую. Когда Тейлор защищала идеалы Выверта — её резали ножом, ранили всеми возможными способами, но перенесла немыслимые муки, безжалостно на неё свалившиеся.       — Разве это не доказательство искренности моих слов? Сломанные ради тебя кости, десяток шрамов — всё это ради тебя. Ты владел мною тысячью жестоких и бесчеловечных способов.       — Мы не на конкурсе литераторов, чтобы ты выдвигала мне разнообразные метафоры, — оборвал её искренние душевные речи Кальверт. — Твои поступки и правда были доказательством готовности сделать ради меня всё. Но они так же являются и прямыми доказательствами твоей слабости. Ты бы убила за меня или умерла бы сама, а мне даже пальцем не пришлось бы пошевелить, но это, так или иначе, самая настоящая слабость. Я презираю любые проявления эмоций. Твои травмы только доказывают, что ты мой инструмент. Ты добровольно подвергла себя страданиям, чтобы служить мне. И взамен ты ожидала, что я буду заботиться о тебе и любить в ответ. Но мир устроен не так, девочка.       Тейлор неверяще посмотрела на Кальверта. Она могла понять его ненависть к слезам или открытым проявлениям боли у других, ведь он сам был твёрдым и непоколебимым, как скала. Обладал выдержкой покруче шаолиньских монахов, которые посвящали всю жизнь тренировкам своей воли. Но называть слабостью её желание пожертвовать собой ради него?! Это не укладывалось в голове. Тейлор, наоборот, считала это наивысшим проявлением храбрости и силы, а он взял и повесил такой ярлык.       — Почему ты считаешь это слабостью?       Кальверт ответил мгновенно, будто уже предугадал её вопрос — у него уже был сформированный ответ в голове.       — Потому что так и есть, в чистом виде. Твоя «готовность», как ты выразилась, признак неспособности видеть общую картину в целом. Я объясню тебе, — он изменил свой тон на более холодный, и Тейлор, всё ещё плачущая, поёжилась. — Во-первых, ты готова умереть за меня без задней мысли, независимо от того, как мало я могу о тебе заботиться или ценить твоё присутствие рядом — и это делает тебя уязвимой… Ладно для меня, но, что ещё важнее, для любого, кто захочет воспользоваться тобой. Это и есть слабость. Во-вторых, ты добровольно ставишь себя в изначально невыгодное положение, служишь другому, причём не получая ничего взамен и не имея никаких логических оснований. Эмоции никогда не должны диктовать условия в момент принятия каких-либо решений. Ты ведёшь себя так, будто я не имею права презирать твою слабость. Всё, что ты сделаешь, в конечном итоге лишь замедлит меня.       — Ты ошибаешься, — наконец, нашла в себе силы Тейлор взглянуть ему в глаза, несмотря на горькие слёзы. — Это мой выбор. И я не вижу ничего плохого в этом. Ты меня не убедишь в обратном!       Кальверт почувствовал вызов в её резком тоне. Тейлор успокоилась, больше не сжимая толстовку и не пряча взгляд, а смотрела уверенно, как никогда прежде, как обычно выглядела перед лицом врага. Пододвинув стул ближе, она села прямо — больше не ютилась на кровати в его сломанных ногах, — приподняла очки и быстро вытерла слёзы. Хоть и чувствовала грызущие сомнения, вызванные недавним эмоциональным срывом, Тейлор вновь обрела уверенность в себе, подпитываемая силой, в которой она себя и убеждала, приняв образ сурового вождя.       — Подвожу итог, — вынужденно продолжил Кальверт, чувствуя, что Тейлор начала немного ускользать от его хода мыслей. — Ты готова рискнуть всем, чтобы почувствовать себя любимой. Чтобы эта твоя сказка стала реальностью! Ты с радостью позволяешь мне использовать тебя. Для тебя нет ничего ценнее меня, даже твоя собственная жизнь. Любой нормальный человек не поступил бы так, потому что способен оценить, насколько это глупо. Но ты продолжаешь это делать, потому что любишь меня сильнее, чем вообще должна.       Тейлор почувствовала, как с каждым его словом, которым Кальверт, очевидно, хотел её задеть, её уверенность только возрастала. Несмотря на эмоциональную бурю, она сумела успокоиться, взять себя в руки, восстановить свой голос, который из всхлипываний превратился в ровный и твёрдый, и ответить его с недрогнувшим взглядом:       — Моя преданность — это моя сила. Она позволяла мне стоять твёрдо на обеих ногах, — Кальверт снова сильно нахмурился, когда Тейлор привела подобное сравнение, будто возвращала ему причинённую ей же боль, — когда другие колебались и сомневались в твоих методах, приказах или успехе. Я не собираюсь отказываться ни от своих чувств, ни от своего подхода.       Тейлор глубоко вздохнула и полностью восстановила дыхание. О её предыдущем срыве говорили лишь красные глаза и разрумяненные щёки, которые всё ещё немножечко поблёскивали от слёз, не стёртых с лица. Её решимость, отражённую в сильном голосе, заметил Кальверт, но не придал этому значения. Он для себя определил, что будет стоять на своём, независимо от её перебора тонны аргументов.       — И куда эта сила привела тебя?       Однако Тейлор, невзирая на боль от его слов, чувствовала, что её непоколебимая приверженность останется навсегда.       — Верность — это инструмент, а не цель как таковая, — продолжил Кальверт.       Но Тейлор нахмурилась, и её выражение лица стало жёстче от произнесённых им слов. Наглость и пренебрежение её преданностью после всего, что они пережили вместе, явно злили Тейлор, но она всё ещё сдерживала себя.       — Я буду стоять рядом с тобой, потому что сама так решила. Моя преданность — это не то, чем ты можешь вертеть, как хочешь, превращая в очередной инструмент.       Тейлор чувствовала, что внутри уже клокотали горечь и гнев, а не обида. Она была абсолютно тверда в своей позиции, однако всё ещё подсознательно — неуверенность не отпускала её — опасалась, как отреагирует на её слова Кальверт.       Тот, в свою очередь, ощущал нарастающий гнев. Это было уже не просто раздражение — Тейлор осмелилась спорить с ним, и это основательно выбивало из колеи.       Кальверт всегда был тем, кто контролировал ситуацию, но, видя сжатые кулаки Тейлор и её гордо поднятый подбородок, он почувствовал, что терял хватку. Каждый её контраргумент, каждое произнесённое с невероятной непоколебимой решимостью — и любовью! — словно вырывали у него из рук ту самую железную власть.       — Ты не стоишь рядом со мной, — прорычал Кальверт, — а стоишь на коленях передо мной, пресмыкаясь из-за крупиц иллюзий, которые ты называешь «любовью».       Кальверт, до этого державшийся, всё-таки не совладал с собой и повысил голос. Но во взгляде Тейлор не было страха. Кальверт чувствовал, как его нерушимый фасад начинал трещать по швам. Существовало очень мало обстоятельств, способных вывести его из равновесия.       — Если, как ты говоришь, я и даю тебе силу, то реальна и обратная ситуация: я разбиваю тебя вдребезги. Лучшее, на что я способен, — это быть временной опорой, которая лишь усугубит твоё жёсткое падение в будущем, которое определённо станет ещё более болезненным, когда я снова, как сейчас, укажу на твоё место, и ты уже будешь вынуждена поддерживать себя сама.       Кальверт понимал, что терял контроль, и это сводило его с ума.       — Опорой? Как костыль? — спросила холодно Тейлор.       Тейлор больше не выглядела просто подчиненной — она стала ему равной, и это вызывало в нём не только гнев, но и страх. Страх потерять не только контроль, но и уважение, которое Кальверт так старательно по кирпичикам выстраивал на протяжении многих лет.       — Возможно, моя зависимость от тебя — это слабость, как, в принципе, мне и говоришь.       Но Тейлор вдруг заговорила, явно поняв, что задела его за живое — искренне этого делать не хотела, но из-за бурлящих внутри чувств преданности, смятения и боли эта жестокая аналогия всё-таки вырвалась с её уст. Однако слово — не воробей, и Тейлор постаралась сгладить углы. Кальверт почувствовал её нарастающие сомнения, слышал, как каждое её слово смягчалось, и тон из ледяного превратился в сострадательный и заботливый.       — Любишь ты меня или нет, я останусь, — высказала уверенно Тейлор, оставаясь стойкой.       — Тебе нужен я или иллюзия, что тебя любят? Это не одно и то же, между прочим.       Тейлор заметила, что его манера разговора тоже изменилась — теперь был не напряжённый давящий и подавляющий всё её существо контроль, а его какое-то невиданное доныне горькое понимание ситуации. Может, Кальверт посчитал, что ему будет сложно достигать своих целей без столь преданного подчинённого, как она, особенно учитывая тот факт, что Трикстера он на дальний план отодвинул? Тейлор не знала.       — Ты хочешь правды, Тейлор? Или хочешь продолжать этот жалкий самообман, который ты выстроила для себя?       Кальверт снова разбил её. Тейлор думала, что она уже достигла вершины горы, с которой никакие его жестокие слова не сбросят, однако жестоко ошибалась. Она снова, ещё более въедливо вздрогнула от его слов, и её каркас, которым так старательно защищала своё изнурённое сердце, всё-таки растрескался под резкостью его заявлений. Она всегда боролась с понятием и принятием любви, но холодный, безальтернативный подход Кальверта, с точки зрения которого он всегда привык решать любые вопросы — в том числе, и эмоционального разряда, — делал ей безумно больно. Кальверт буквально утверждал, что разобьёт её сердце — и Тейлор растеряла остатки своей решимости. Её разум снова поглотила килотонна неуверенности и сомнений, хуже её собственного роя — над которым Тейлор, в отличие от собственных тревог, имела контроль.       — Может, я действительно хочу этой иллюзии, — дрожащим голосом призналась Тейлор, — может, я настолько сильно за всё это цепляюсь, потому что правда слишком болезненна и невыносима.       Кальверт, очевидно, не удивился — ожидал такого ответа. Тейлор его нисколько не удивила. Он не дал ей опомниться и отдышаться, ведь снова заранее проработал ответ:       — Твои фантазии, иллюзии… на первый взгляд они кажутся успокаивающими, но на самом деле это холодная и одинокая тюрьма лжи и разбитых мечтаний. Думаешь, Генезис счастлива? Она выглядит весёлой и радостной, когда бегает по базе, трётся о ноги своих друзей, лижет их лица и виляет хвостом. Но как же она громко воет от боли, когда возвращается в своё хрупкое несчастное парализованное тело.       Тейлор ничего не ответила. Она и правда неоднократно слышала плач Генезис — истошный вой безутешной девушки, который так различался от её уверенного и мощного рычания в образе шипастой собаки-убийцы.       — Не лучше ли разбить иллюзии и взглянуть лицо суровой правде?       — Наши с Генезис ситуации… они разные, — подметила Тейлор.       Кальверт улыбнулся лишь уголками губ и протянул руку, не обременяя себя излишними движениями, но вдруг Тейлор наклонилась к его прикосновению. Он провёл по её уже высохшей от слёз щеке мимолётным невесомым касанием. Тейлор больше всего жаждала тепла его объятий, утешения и такой желанной, отчаянной любви, но как только Кальверт опустил руку, то реальность пронзила её сердце.       — Да, обстоятельства и правда разные, — еле нашла в себе силы заговорить Тейлор, всё ещё дрожавшая от отцовской нежности, — но мы с ней справляемся с болью одинаково. Генезис всё больше проводит времени в обличье страшной собаки. Алан однажды мне сказал, что вообще не представляет её девушкой больше — только эту псину. Солнышко представляет лица своих друзей, но он — нет. Честно говоря, когда я думаю о Генезис, то мыслю таким же образом. Как ты только что мне её в пример привёл — я сама вспомнила её, неустойчиво стоявшую на задних «ногах», нетерпеливо виляющую хвостом и пытающуюся когтистыми «собачьими» страшными лапами налить кофе из кофемашины, потому что её попросили Трикстер или Баллистик. Она ещё так грустно прижала уши и заскулила, когда этот злосчастный аппарат всё никак не мог выдать ей капучино. Трудно смотреть в лицо холодной жестокой правде. И мне, и ей.       Тейлор хотела обнять его, как никогда не обнимала своего отца, и найти отчаянное, долгожданное утешение.       — Очередная слабость, — констатировал Кальверт, говоря хоть и спокойным голосом, но болезненно резал и снова вскрыл самую суть её неуверенности, — неспособность взглянуть правде в глаза, отказаться от всего, что было лишь ничтожным утешением.       — Я просто хочу, чтобы ты меня ценил, любил и всегда был рядом, — отчаянно поделилась Тейлор, уже не знавшая, какие слова подобрать. — Просто очень сильно любил. Что я нужна и важна для тебя. И больше ничего.       Ей было всё равно, что она выглядела и рассуждала, как эмоциональный подросток. Тейлор просто жаждала счастья и любви, которых никогда не испытывала от своего отца — и разве можно её за это винить?       — Опять… — шёпотом произнёс Кальверт.       «Опять эта гуща».       Тейлор молчала. Кальверт немного молчал, думая, как разбить вдребезги, наконец-то, безвозвратно — он знал, что боль будет единственным способом освободить её от иллюзий.       — Твоё желание — это самая твоя большая слабость. Желание недостижимого. Ты никогда не сможешь добиться от меня того, чего хочешь. Я не стану твоим отцом, не полюблю тебя так, как он. И пока ты продолжаешь этого хотеть, то тем самым позволяешь мне использовать тебя, как тряпку. Пока ты будешь хотеть моей любви, то я буду продолжать тебя эксплуатировать. Неужели ты этого не видишь?       Слова Кальверта оглушительным звоном отозвались в голове Тейлор. Они были такими же безжалостными, как и его безэмоциональное ледяное выражение лица. Кальверт говорил это таким спокойным тоном, будто обсуждал погоду, а Тейлор истекала кровью от каждого его удара слова-ножа.       — Хотеть чего-то — это то, что и делает нас людьми. Это движет нами, формирует нас и даёт цель. Это придаёт жизни смысл, в конце концов! — выпалила Тейлор. — Ты забыл, что значит быть человеком. Это твоя слабость, а не моя.       — Желание — это слабость, — настаивал на своём Кальверт. — Тяга, которая может быть удовлетворена лишь на несчастное мгновение. Слабость, которая мешает тебе рационально мыслить. Ты думаешь, что я ничего не хочу?       Тейлор молчала, искренне не зная ответа. Кальверт продолжил:       — Конечно, хочу. Но разница в том, что я не позволяю этим желаниям затуманивать мою логику. Я всё так же принимаю решения, всё так же оперативно действую. Это то, что отличает нас друг от друга, хотя у нас всё же есть много схожих качеств. Но это и делает меня выше всех остальных людей. Именно поэтому я скоро стану директором. Именно поэтому я криминальный авторитет, контролирующий город. И с высоты моего положения я вижу, какая ты есть на самом деле — слабая.       — Ты считаешь себя «выше», потому что отрицаешь свою собственную человечность. Это не превосходство, не идеал. На самом деле ты пуст. Внутри и снаружи. Ты сознательно лишил себя всего, что делает жизнь стоящей. У тебя нет любви. Нет твёрдых социальных связей. Нет сострадания. У тебя, в конце концов, даже нет настоящего чувства собственного достоинства. Ты бездушная, расчётливая машина, а не человек, и это для тебя — превосходство? Нет уж, — пожала плечами Тейлор и даже горько усмехнулась, — я лучше предпочту человечность и любовь, с багажом недостатков и слабостей, чем бездушно существовать, как ты.       Она не боялась отстаивать своё мнение и заметила, что это взыграло эффект: Кальверт, до этого не выражавший эмоций, сильнее стиснул зубы, а на лице проступило нескрываемое напряжение вперемешку с недовольством.       — На самом деле ты трус, который боится своих чувств, — осмелела Тейлор, — ты отрицаешь и закапываешь, хоронишь в глубине, притворяясь, что их не существует.       — Пытаешься задеть меня за живое? — совладал с собой Кальверт, разжав челюсти, но говорил строгим голосом. — У меня нет чувств и страхов, которые понадобилось бы хоронить или прятать, понимаешь, мною движет логика и практическая потребность, которая эффективно достигается моим собственным подходом. И мне не нужны твои сопливые утешения, заверения в какой-то ерунде наподобие признаний в любви или оценке моих действий. Я абсолютно независим от этого, а вот ты держишься за идею любви, даже зная, что это тебе только навредит — вот это больше подходит под определение «трусости».       Тейлор чувствовала, как её сердце разрывалось в груди от невероятной, снова нарастающей боли. Это слишком злило. Разговор был абсолютно бесполезный. Кальверт не собирался ей уступать. Но мало того, он каждый раз её любой аргумент оборачивал против неё, прекрасно используя её слабости — знал же!.. И Тейлор совсем устала. Она устала бороться, барахтаться в воде. Она больше не могла позволить своё сердце быть израненным. Она больше не хотела чувствовать боль.       Тейлор ощущала, как её сердце, собранное из окровавленных лоскутов, которые еле друг с другом держались, разрывалось от невыносимой, вновь накатывающей боли. Это вызывало в душе бурю — по-настоящему злило. Разговор не приносил никакой пользы. Кальверт не собирался ей уступать. Более того, он каждый раз любой аргумент оборачивал против неё же, мастерски манипулируя её слабостями — он это, засранец, знал! Тейлор была на пределе. Безумно устала бороться, бесполезно барахтаться в воде. Не могла больше позволить своему сердцу страдать — ей больше не хотелось ощущать боль.       Но густая боль от его слов была невыносимой. Тейлор почувствовала яростное желание закричать, в голос завыть и разрыдаться, как маленькая девчонка, обиженная в песочнице. Она хотела, чтобы Кальверт, наконец-то, проявил хоть что угодно — но только не это холодное, безжалостное безразличие, ранящее её до самого нутра.       — Я не поверю, — дрожащим голосом, еле удерживая себя от надрывных рыданий, залепетала Тейлор, — что ты и вправду ничего не чувствуешь. Не поверю, что ты хочешь быть лишённым всех человеческих чувств.       Кальверт не изменился в лице: всё то же самое холодное и сдержанное поведение, невозмутимый и ледяной тон, которые и были на протяжении всего разговора.       — Ты реально думаешь, что я хотел бы испытывать страх и тем самым стать уязвимым? Быть зависимым от эмоций, чтобы ощутить проблеск мимолётного счастья? Любить, только чтобы потом отняли мою любовь? Я бы предпочёл быть бессердечным, чем быть рабом собственных чувств — что, собственно, и делаю сейчас.       Тейлор сорвалась — внутреннее напряжение вырвалось наружу, как извергающийся вулкан, и как бы она ни пыталась строить из себя сильную, уверенную и стойкую, внутри оставалась всё той же затравленной девочкой, нуждающейся, как в воздухе, в чужом одобрении, признании и любви. Она громко зарыдала, не обращая внимания на её дрогнувший навзрыдный голос:       — Я люблю тебя, блять! Люблю тебя, папа!       Каждое слово, вырывающееся из её уст, было бешеным, отчаянным криком души. Всё её существо было истерзано немыслимой непередаваемой болью, от которого она не видела спасения. Кальверт слышал её навзрыдный вой, наполненный горем и отчаянием, но не проникся. Его физическая боль несравнима с её. Тейлор повторяла одни и те же фразы, как заведённая, — безысходное признание в любви, идущее от сердца к своему «отцу», будто это был единственный способ выразить всю ту боль, что разрывала её сердце, на котором уже не осталось живого места.       Кальверт молчал, бесчувственно наблюдая за её самым чистым проявлением эмоций.       — Я люблю тебя, — чуть поутихнув, но всё так же неизменно повторяла Тейлор, — пусть это жалко, глупо, слабо… Но я тебя люблю… Блять… Люблю. Пап… Пожалуйста, пап…       Она продолжила плакать, не в силах сдержать поток эмоций.       — Я люблю тебя, пап, даже если ты бессердечный ублюдок, который не любит меня.       Кальверт лишь тяжело вздохнул: его единственной эмоцией была искренняя усталость от этой её непрекращающейся на протяжении битого часа гущи-ерунды. Тейлор плакала — неконтролируемо рыдала! — чувствуя, как боль выливалась вместе с её горючими слезами. Её голос дрожал, и она не могла сдержать его, даже если бы и попыталась.       — Мне так больно. Каждый раз, когда ты отвергаешь меня, каждый раз, когда отталкиваешь и не слушаешь, мне безумно больно, пап. Это правда очень больно!       Тейлор не знала, как выразить свои эмоции. Больше всего ей хотелось достучаться до него. Но Кальверт не дрогнул…       — Я чувствую, что меня изнутри разрывает, это так больно, — снова предприняла безуспешную попытку Тейлор.       Она задыхалась, когда пыталась говорить охрипшим от рыданий голосом.       — Почему ты не можешь полюбить меня, как свою доченьку, хотя бы немного? Почему ты не хочешь видеть мои чувства, не хочешь признавать меня, что я готова отдать тебе всё?       — Потому что я не люблю никого и не хочу, ты не исключение.       Кальверт снова продолжал говорить с холодной отстранённостью, причём явно стремился свернуть диалог к концу. Тейлор чувствовала, как он с новой силой вкручивал ей нож — у неё ничего не осталось ни от сердца, ни души. Только окровавленные куски мяса, которые уже не похожи ни на что. Кальверт даже не потрудился выдавить хоть какой-нибудь намёк на сожаление или раскаяние — всё та же «эффективность».       — Тейлор, подумай вот о чём, — всё-таки решил с другого фланга зайти Кальверт, с привычного ему, — я предложил тебе ресурсы и возможности, причём гораздо больше, чем кто-либо тебе вообще когда-то давал. Ты стала могущественным кейпом с моей подачи. А ты просишь меня о какой-то ерунде наподобие любви.       Тейлор нахмурилась: это было что-то новое. Наконец-то не какая-то чушь наподобие превосходства или безжалостное дробление её слабых контраргументов… Но Тейлор всё равно сжалась от его слов, которые, несмотря на его очевидную — первую! — попытку ей помочь, всё же глубоко ранили её.       — Мне этого недостаточно. Они не заполняют пустоту внутри. Только ты, пап, можешь это сделать, — искренне объяснила Тейлор. — Но ты слишком жесток, слишком холоден и слишком отстранён. Я вижу, что тебе конкретно до меня нет дела, не то что до кого-то ещё. Но, блять, — с вздымающейся грудью от надрывных рыданий надломленным голосом заговорила Тейлор, — я бы отдала все ресурсы мира за твою любовь.       Кальверт лишь вздохнул. В его взгляде не появилось ни проблеска на сострадание — лишь равнодушное оценивание её безутешного плача.       — Неужели это так трудно понять? — всхлипнула Тейлор.       Она умоляла понять её.       — Пожертвовать всем — даже собой — ради бесполезного ощущения любви… Ты глупая.       Тейлор протянула дрожащую руку, чтобы коснуться его грубой тыльной стороны ладони, покоившейся на краю кровати.       — Неужели ты не видишь, как я забочусь о тебе? Как мне на самом деле больно, когда ты со мной обращаешься, как с инструментом, которым ты меня только и видишь?       Кальверт всё ещё оставался нетронутым ни её прикосновением, ни мольбой. Он смотрел на неё, его рука оставалась неподвижной, взгляд оставался мрачным, несколько хмурым, исподлобья — ни единого намёка на эмоции.       — Я это вижу.       Тейлор распахнула глаза: неужели она правда добилась? В её глазах плескалось отразившееся удивление, смешанное с надеждой, а сердце, будто бы сшитое обратно, пусть грубыми, ещё кровоточащими лоскутами, забилось быстрее, когда она осознала, что, возможно, наконец-то достигла того, о чем так долго мечтала.       — Вижу, как ты обо мне печёшься. Вижу, как тебя ранит моё отношение. Но для меня это бессмысленно.       Её наивная надежда казалась Кальверту до безумия глупой.       Тейлор почувствовала, как последние остатки её надежды разбились вдребезги. Скреплённое, еле бьющееся сердце теперь снова разорвано на кровавые кусманы. Тейлор обхватила себя руками, пытаясь удержать себя в сознании, в этом несчастном холодном мире, чтобы не развалиться окончательно.       — Зачем ты тогда меня столько времени вербовал и обучал? Я не представляю, как ты можешь так жить.       Кальверт проигнорировал второй вопрос, посчитав его неуместным, однако на первый всё-таки соизволил выдать ответ:       — Ты полезная. Очевидно, это единственная причина, по которой я тебя нанял. У тебя сильные способности, и здесь нет ни капли чего-то личного.       — Всё, что я делаю… не заденет тебя? Абсолютно ничего?       — Твои действия, твои слова — ничто из этого не может вызвать во мне никаких эмоций. И не вызовет. Глупая девчонка, считающая себя бескорыстной и преданной. На деле ты ослеплена своими эмоциями. Ты стремилась к тому, чтобы кто-то полюбил тебя и заполнил ту пустоту внутри, а когда я не смог удовлетворить эту потребность, то начала жалеть себя.       Тейлор, внезапно вскочив со стула, резко отбросила костыли «отца» в сторону. Те с грохотом ударились о пол, раздаваясь громким звуком, который, казалось, эхом разнесся по всей комнате, будто разорвавшаяся граната. Слёзы с новой силой наполнили её глаза — это были уже слёзы облегчения, а не отчаяния.       Но Кальверт, лишь на мгновение прикрывший глаза от секундного шума, снова безэмоционально её окинул взглядом, при этом ещё и раздражённо вздохнул. Тейлор была в ужасе… Она надеялась, что это действие — самое жестокое и немыслимое, которое только можно придумать, напомнить ему о его раздавленном беспомощном состоянии и сломанных ногах — вызовет в нём хоть какие-то эмоции. Но даже это не сработало.       Тейлор опустила руки. Она окончательно сдалась.       — Не испытывай меня, девочка, — жестоко заговорил Кальверт.       Тейлор добилась своего: он всё-таки проявил эмоции. Не такие, какие она ожидала, но… Это был гнев. Чистый безудержный гнев — вот таким предстал Выверт — её «отец»: преступник и безжалостный убийца. То, каким видели его остальные. Истинная личность, которую все враги со страхом вспоминали.       Теперь он был настоящим.       Однако Тейлор, как никогда раньше, осознала, что от него — Выверта — невозможно добиться ответной «отцовской» любви.       — Если ты не прекратишь свой «бунт», то тебя постигнет та же участь, что и Трикстера. Более того, если ты не изменишь своё поведение, я буду вынужден обращаться с тобой так же, как с любой другой угрозой.       Неповиновение Тейлор было недолгим.       — А теперь дай сюда костыли.       Правда о её зависимости от «отца» и реальность положения тяготили. Кальверт прекрасно понимал её характер, знал все слабые места и видел, как открытую книгу. Её бесполезная попытка восстать оказалась тщетной, а угроза наказания, которую Кальверт, конечно, неочевидно, не собирался претворять в реальность, всё-таки заставила подчиниться.       Тейлор наклонилась, подобрала его костыли и вложила ему в протянутую руку. Она заметила, как он сразу крепко обхватил их своей мозолистой жёсткой ладонью, вцепляясь пальцами, будто в горло врага. Тейлор почувствовала — причём так отчётливо и болезненно, будто ей дали пощёчину, — что она полностью была в его власти. Её дух сломлен, глаза, до этого горящие решимостью, померкли и снова стали тусклыми огоньками, которыми она давно смотрела на своих школьных обидчиц. Мечты об «отцовской» любви уступили место жестокой и болезненной реальности её подчинённого положения.       Кальверт улыбнулся. Тейлор не поверила, что он действительно что-то испытал. Он всё ещё крепко держал оба костыля одной рукой.       — Хорошая девочка. Ты наконец-то начинаешь окончательно понимать своё место. Для тебя ещё есть надежда, Тейлор. Твоё сердце может быть разбито, но стержень внутри тебя неразрушим. Твоя преданность и послушание остались неизменными. Больше никакого сопротивления, Тейлор. Только капитуляция и подчинение. Ты будешь играть роль, которую я тебе отвожу. И сделаешь это наилучшим образом, потому что я всегда этого от тебя жду. Ты ведь у меня умничка, правда, доченька?