Всё закончилось

      Переговоры в Праге. Кажется, словно они были вчера. Заседание ведущих глав правительства Германики, Ватикана и Альбиона, чтобы решить судьбу земель Богемии. Переговоры, повлекшие за собой смерть Папы АлессандроXVIII, одного из представителей Ватикана. Инквизиция тут же задержала, как они решили, виновных, началась суматоха, в ходе которой как-то и забыли, зачем собирались. Руководство Богемии выдохнуло с облегчением. А люди Ватикана между собой говорили: «Да лучше бы и не собиралась на это заседание».       Со дня похорон Его Святейшества Алессандро брата Петра никто не видел в Ватикане несколько дней. Членов основного состава Бюро не особо напрягло отсутствие шефа, без него было даже как-то спокойнее. Никто не орал над ухом, не толкал пафосные речи, точно тут все в кабинетах не доводят до ума документацию, а что ни день, то в последний бой.       Брат Матфей забавы ради рассказал брату Андрею, что Петр перевелся в АХ и его тут же куда-то на задание отправили. Мальчишка был в ярости, что его кумир так внезапно сорвался с места, но потом решил для себя, что это план Петра развалить треклятый АХ к чертям изнутри, и нашел эту идею гениальной.       А вот простые служащие отнеслись к происходящему иначе. Кто-то выискивал Петра на мессах, кто-то пытался связаться через контакты. Если б хоть кто-нибудь знал, где он живет, может быть, и туда бы пошли. Но подобного рода данные были под грифом «секретно», потому даже особо пылкие почитатели своего начальника при всем своем желании не могли разыскать его. Однако в один прекрасный день кого-то из солдат озарило, кто может помочь им разыскать Рыцаря Разрушения.       — Входить без стука невежливо, — сурово сказал Вордсворт вошедшему в кабинет, но даже не удосужился поднять на наглеца взгляда. Да и какое это имеет значение.       Несколько месяцев назад по долгу службы Вордсворт побывал на квартире Петра, чтобы передать от Сфорца некоторую документацию. Орсини так старательно избегал его, что пришлось выследить его и завалиться прямо на дом, о чем инквизитор в свое время знатно и долго ворчал уже непосредственно в отделе. Поэтому некоторые, кто начальника слушал не только по долгу, знали, кому известен адрес шефа.       — Виноват, Профессор Вордсворт! — быстро и громко выпалил служивый.       Голос гостя Уильяму знаком не был, потому он оторвал взгляд от бумаг, которых после суматохи из-за смерти Папы и предстоящего суда стало предостаточно, и осмотрел вошедшего.       Это был молодой солдат в инквизиторской форме, стоящий почти что у дверей по стойке смирно. Вид у него был взволнованный. Уильям чуть сощурился, ухмыльнулся от такой картины и выглядел теперь как довольный сытый кот. Чтобы к нему, простому книжному червю, пришел солдат из Бюро, да еще и в таком неприглядном виде. Видимо, произошло что-то очень значимое, может, сам кардинал Медичи нашел какое-то дело весьма сложным, причем настолько, что никто из Бюро не может найти решения, и потому направил одного из подчиненных к нему самому! Эта мысль не могла не льстить.       — Я вас слушаю.       — У нас ЧП, сэр! По имеющимся у нас данным, только вы можете помочь, сэр!       «Сэр», боже, какая отрада для ушей. От этой мысли Вордсворт невольно улыбнулся. Так к нему обращались очень редко.       — И что же за ЧП такое, раз даже ваш отдел не справился? — Уильям скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла.       — В течение нескольких дней мы не можем связаться с нашим шефом, сэр! Поступила информация, что вы знаете адрес его места жительства, сэр!       — Хватит уже называть меня «сэр», ей-богу, я не дослужился до этого! — с усмешкой отмахнулся Профессор. — Что до остального. Не знаю, кто вам сказал…       — В свое время сам шеф, сэр!       После очередного такого обращения Вордсворт с невольным видом кашлянул. Мало того, что по такому пустяку пришли, так еще и не учитывают ранее оглашенную просьбу. Он вообще находил странным, что кого-то в Бюро напрягает отсутствие Петра. Только слепой, пожалуй, не видел, как Орсини относился к покойному Папе. Естественно, некоторым людям нужно время, дабы отойти от потери.       — Хорошо, так и быть, съезжу, разузнаю, раз вам это так важно. В самом деле, вдруг он там руки на себя наложил.       — Неправда! — Щеки служащего запылали от нахлынувшего негодования. — Шеф — глубоко верующий человек! Он бы никогда не сделал что-либо подобное!       — Неужели? — рассмеялся Вордсворт.       Наблюдательность для Вордсворта была одной из главных способностей как агента АХ. За те годы, что он служил в Ватикане, он изучил всех, с кем ему довелось работать, и это не миновало и Орсини. В конце-концов, интересно узнать получше того, кто не пропускает его лекции в университете.       — Юноша, сколько дней этот глубоко верующий человек не был на службах? Дня три-четыре, уж простите, не помню, какого числа была похоронная процессия, да и какое сегодня число не особо вникал.       После этих слов Профессора молодой солдат заметно побледнел и теперь уже казался растерянным. Тем не менее он постарался возразить, хотя теперь это уже звучало не так уверенно, как ранее.       — Все равно он бы никогда руки на себя не наложил. Это не в его правилах.       — Значит, паршиво вы знаете своего… шефа, — заключил Уильям, равнодушно пожав плечами. — Я навещу его, как только у меня будет на то возможность. Теперь даже самому интересно. А пока прошу простить, у меня слишком много работы.       Солдат молча чуть кивнул головой, щелкнул каблуками и так же быстро удалился, как и минутами ранее вошел. А Вордсворт взял очередной документ, осмотрел его, будто это и не документ вовсе, а чья-то детская мазня, и, немощно вздохнув, отложил его в сторону и закрыл лицо руками.       Тянуть с обещаниями Уильям особо не любил, потому постарался управиться с бумажной волокитой как можно скорее и если не сделать всего, то хотя бы часть, чтобы в дальнейшем было проще. Служба в Ватикане не была единственной его специальностью. За пару дней до того, он расправился с важными документами, касающимися предстоящего суда над Катериной Сфорца и тяжбами касательно причастности АХ и её агентов к произошедшим событиями на переговорах. И теперь, когда выкроилось свободное время, а точнее представился повод для бегства из кабинета, он поехал на квартиру брата Петра, чтобы узнать, как он и все ли в порядке. И стоит ли узнавать…       Было не так уж и поздно, однако на улицах уже вовсю горели уличные лампы и фонари, а небо было чуть ли не черным. Выйдя из машины и захлопнув дверцу, Уильям поднял взгляд и посмотрел на окна: не горит ли свет в квартире Орсини. Нет, не горит. Может, его нет дома? Надо узнать. Уильям быстро дошел до подъезда и поднялся на нужный этаж. Вот и та самая металлическая дверь с замком, который не взломаешь. Любому другому, но не ему! Недолго думая, Вордсворт постучал. Черт, точно, слышимость-то там нулевая. Но и такой поворот событий Профессор учел, поэтому с уверенным видом вытащил из кармана пальто набор отмычек, достал из внутреннего кармана и надел очки и сел на корточки, принявшись сосредоточено ковыряться в замке. За то время, что он возился с замком, с этажа выше кто-то спустился и, судя по звукам, остановился за спиной Вордсворта.       — Спецслужбы, ведем расследование, — не отрываясь от своего задания, серьезным тоном пояснил Уильям.       После жёсткого заявления человек решил спускаться дальше. Наконец замок поддался и щелкнул. Еще пара поворотов, и дверь была открыта. Почти — это стало понятно, когда Уильям дернул за ручку. Была еще и цепочка, но не составило особого труда от нее избавиться.       Уильям переступил порог, тихо закрыл за собой дверь, снял пальто, шарф и обувь и оставил все в прихожей, а затем прошел в квартиру, морально готовясь к худшему. Но, к счастью, надежды его оправдались: укутанный в плед хозяин квартиры лежал на диване, отвернувшись к спинке. О том, что с ним все в порядке, говорил чайник, от которого медленно поднимался вверх белый пар.       Стояла пугающая, давящая тишина.       Уильям и не знал, что делать теперь. Не каждый день его просили навестить человека, который, возможно, впал в глубокую депрессию, и ему ничего не пришло в голову, кроме как дать о себе знать. Он постучал по дверце стоящего рядом с ним комода, а там как само пойдет. И это сработало: Петр сначала дернулся, а через пару мгновений резко поднялся и обернулся на звук стука.       — Вечера, — с приветливой улыбкой начал разговор Профессор.       — Вы? Что вы здесь делаете?! На каком основании?! — в свойственной одному ему манере принялся наступать Орсини.       — Вас давно не видят на службе, решил узнать, как вы. Вот и…       — Я спросил, на каком основании! — Орсини уже и со своего места встал и медленно двинулся к незваному гостю.       — Основании? Каком основании? Что за основание?       — Не включайте идиота! Как вы вошли?       — Через дверь.       — Как вы вошли?! — выкрикнул Петр с явным раздражением. — Отвечайте на вопросы не увиливая, иначе, клянусь, войти вы смогли, а выйти уже не сможете!       После этого выкрика Вордсворт напрягся и поменялся в лице. Орсини, человек статный, теперь таким не казался. Взъерошенные волосы, помятый вид, небритое лицо и покрасневшие — явно от слез — глаза. Зная обстоятельства, Уильям без труда понимал причину такого его вида. Но не настроения.       — Я взломал замок… Отмычкой, — спокойно ответил он на вопрос с паузами между словами.       — Кто вам дал на это право? — процедил инквизитор сквозь зубы.       — Никто. Но…       — Никаких «но»! Убирайтесь отсюда, чтобы я больше вас не видел!       — Выслушайте!       — Дайте мне сдохнуть в одиночестве!       После такого заявления Петра у Уильяма внутри что-то оборвалось. Обычная реакция для сентиментального человека, каким Вордсворт и был. В другой бы момент он, вероятно, отшутился, но сейчас поступить так значило бы просто — и неуместно — поглумиться над чужими чувствами. Он не знал, что сказать, и по его растерянному виду это было понятно и Пётр явно это понял.       — Где выход, найдете сами.       Он вернулся на то же место, где его и застали минутами ранее, только теперь уже укутался в плед с головой, словно отстраняясь от этого мира. Каких-либо моральных сил выпроваживать незваного гостя у него не было, как и желания с кем-то лаяться. И он рассчитывал, что «предупредительного выстрела» будет более чем достаточно. Смерть Его Святейшества знатно его подкосила. Он дал ему слово. Обещал в тот злосчастный день, что ничего дурного не произойдет, он не допустит этого, что защитит.       И в итоге в тот роковой момент стоял в стороне, а после, по этому треклятому уставу, обеспечивал безопасность остальных! Может, он успел бы помочь, если не следовал этим чертовым инструкциям! Сам же проигнорировал волнение Папы, не воспринял всерьез его беспокойство, решил, что тот волнуется из-за важности события! А когда осознал, что его хотели предупредить о покушении на эту… эту… Бланшетт, было попросту поздно.       Он нарушил слово, клятву. Клятву, которую дал юноше, за чью жизнь готов был отдать свою не раздумывая. Видимо, этот момент и наступил.       «Давайте, забирайте! Мне здесь делать больше нечего! Такого же чистого душой наместника Бога на земле, как он, больше не будет! А других я признавать не хочу».       Потребовалось время, прежде чем к Уильяму вернулся дар речи.       — Послушайте, — начал он спокойным, почти ласковым, тоном, — я знаю, что вы чувствуете, и прекрасно понимаю.       — Да что ты можешь понять, — ответил Петр чуть слышно, словно вновь нахлынувшие эмоции принялись душить его.       Что могу? Так, значит, да?       От негодования Вордсворт нахмурил брови и чуть поморщил нос. Только гляньте, каков страдалец, единственный в своем роде! Помощь этому человеку уже стало для него делом принципа, потому он твердо решил никуда не уходить. Даже если в итоге его выкинут из окна. Уильям твердой поступью прошел на кухню, взял оттуда стул, принес его к дивану и поставил рядом, сел и закинул ногу на ногу. Решил доказать, что боль Петра ему знакома по личному опыту, доказать, что его слова — не пустой звон, не имеющий за собой ничего, кроме формальности, и он действительно хочет помочь, пусть не даст решения, не уменьшит горечь утраты, но сможет понять и поддержать.       — Я сказал, чтобы вы ушли! — проворчал из-под одеяла инквизитор.       — Давайте договоримся так, — заговорил Уильям с улыбкой, хотя и осознавал, что его сейчас не видят. — Я расскажу вам историю, а потом вы решите сами, оставаться мне или все же уходить. Идет?       Ответа не последовало.       — Будем считать это согласием. Итак… — Вордсворт хлопнул в ладони. — Начнем. В стране, откуда я родом, до сих пор существует традиция сватовства будущих жениха и невесты задолго до их совершеннолетия. Редкое явление, но имеет место быть. Такая участь не миновала и меня. Когда мне было лет… Пять, кажется, меня познакомили с девочкой, моей ровесницей. В будущем она, очевидно, должна была стать моей женой. Поначалу я не особо был от нее в восторге. Однако со временем она стала единственным человеком, с которым я легко мог найти общий язык. Она была той, кто мог понять меня без слов. Достаточно было жеста или буквально открыть рот, у нас было много общего, и при этом она во многом меня превосходила. И так уж вышло, что, хотя я учился в школе-интернате, видел я ее в разы чаще, чем собственных родителей. В конечном итоге, к отрочеству я понял, что дальнейшего своего существования без нее не смыслю, так как она была рядом на протяжении всей моей недолгой жизни и само её присутствие было таким же естественным, как восход и закат Солнца.       Тут Вордсворт сделал небольшую паузу и, тяжело вздохнув, продолжил.       — Мы окончили школу вместе и раньше положенного, в шестнадцать лет. Затем вместе поступили в один университет. Если бы не она, я бы выбрал другое учреждение: Оксфорд или Кембридж — более престижно. Но в результате решил пойти вместе с ней в Лондиниумский университет — и не жалею. К двадцати годам мы окончили бакалавриат и защитили совместный проект, получив возможность работать в самом университете. Этим и занялись во время обучения в магистратуре.       Кажется, все было не так уж и плохо. Виделись каждый день, общались на всевозможные темы, не имели друг от друга, как мне тогда казалось, секретов и вроде даже походили на обрученных. По крайней мере, я так думал… А потом я узнал, что она любит другого…       Было слышно как Уильям ухмыльнулся, хотя самому ему было горько вспоминать этот этап своей жизни.       — Сказать, что было больно… это ничего не сказать. Тогда для меня, не знавшего жизни сопляка, будто мир рухнул. Я ведь в самом деле подумывал свернуть шею этому парню где-нибудь в темном переулке. Посудите сами, я, представитель знатной семьи, образованный, хорош собой — на тот момент, во всяком случае — с множеством успехов в науке и не только. И этот… Сын пекаря, потомок мигрантов из некогда Индии, который и среднюю школу вряд ли осилил. Что нашла в нем, спрашивается!       Забавно, но она не видела моих чувств. Или не хотела видеть. Не видела, как я глазами дырявил ему голову или как всячески пытался её увести исключительно в свою компанию. В один прекрасный день она нас познакомила и так и представила его: «Любовь всей моей жизни». Как же хотелось тогда застрелиться! Она без ножа меня резала! И день за днем, всякий раз, когда мы виделись, она поднимала разговор об их отношениях. Чем не повод для самоубийства? Девушка, в которой я видел суть своего существования, выбрала другого! Но я надеялся, что она передумает, как последний идиот.       Тем не менее, спустя с полгода мучений, я все же решил, что будет лучше ее отпустить. Суть любви в том и заключается, чтобы тот, кого любишь, был счастлив; если счастлив любимый человек, то счастлив и ты. Я решил дать ей свободу выбора: если лучше с ним, пусть будет так, если что-то случится, я всегда буду рядом. А потом даже взялся помогать им со свадьбой. Да, было трудно, да, горько, но для меня было важнее ее счастье, и с каждым днем она словно сияла все больше! Но с ним, а не со мной. Это даже как-то приземлило моё эго. И, честно сказать, я рад был видеть ее такой, хоть и другой так на неё влиял и с другим ей было лучше, чем со мной.       Наступила значительная пауза.       Все это время Петр слушал рассказ, хотя поначалу ему не нравилась эта затея. Слушал сначала с неохотой, просто потому что за эти дни силы будто бы его покинули, и грубо прерывать рассказчика не было какого-либо рвения, Не было рвения говорить что-то вообще. Делайте, как говорится, как хотите: одна история — и катитесь на все четыре стороны.       Однако в ходе рассказа, он стал понимать, что это не просто сказочка, чтобы убить время. Его подводили к мысли, что есть те, кто прекрасно может его понять. Простая, но кажущаяся чем-то далеким, истина. Нет, есть тот, кто оказывался в большем кошмаре, чем он сейчас. Сидит за его спиной, его Петр несколько минут назад гнал прочь, пусть и на словах. Теперь он мысленно даже поблагодарил его за упрямство, что он не ушел, а остался. Пусть и из принципа, из своей вредности! Тем не менее, он был рад, что Вордсворт сейчас делился с ним своим сокровенным, своей болью. От этого становилось как-то… легче. С ним редко говорили по душам, делились чем-то, если только это не было исповедью. Но это не то, совсем другое, то процедура, добровольная необходимость. А здесь иначе. Здесь от сердца, искренне.       Впервые за эти дни пустота в душе перестала быть такой режущей. Конечно, одно дело — неразделенная любовь, совсем другое — лишиться друга, осознавать, что повинен в смерти человека, который видел в тебе свою защиту. Но как только рассказ был прерван и неясно было, продолжит ли Вордсворт и сидит ли он ещё за его спиной вообще, Петр приподнялся со своего места и повернулся лицом к Профессору. Тот все так же сидел на своем месте напротив и медленно крутил в руках трость, будто разглядывал ее.       — И… что же произошло? — напористо поинтересовался Петр.       Уильям чуть улыбнулся, хотя эта улыбка вышла скорбной, а не радостной.       — Она умерла, — ответил он.       Орсини явно не ожидал такого ответа, потому теперь он смотрел на гостя с нескрываемым удивлением. Зато теперь стало понятно, почему ему рассказывали именно эту историю.       — Несчастный случай, ошибка в настройке оборудования, — соврал Уильям.       Это был далеко не несчастный случай, и в том, что тогда произошло, была и его вина. Можно даже сказать в основном его. Но это его бремя, его крест, и делиться этим он не хочет. Не может, всё ещё не готов.       — Больше двадцати лет прошло… Ежедневно в мире умирают сотни людей — от старости, болезни, воли случая. Но для нас все эти смерти — пустые цифры, статистика. К сожалению, однажды и мы станем единицами этой статистики. Пустой цифрой без истории и содержания. Увы, близкие нам люди тоже окажутся там, и будь это возможно, я бы сделал все, чтобы этого никогда не произошло, чтобы они жили как можно дольше, если не вечно! Но это не в нашей власти… Когда ее не стало, я думал, моя жизнь окончена вместе с её. Не для кого жить, не за кем тянуться. Та, за чье счастье я готов был поставить крест на своем, умерла и я, со всем своим багажом знаний, со своими амбициями ничего не мог исправить. Она не пойдет под венец, не обретет семьи, не ощутит всей непредсказуемости жизни с ее бурями и штилем, не создаст карьеру, своё имя…       — Если жизнь была кончена, если она была вашим смыслом жизни, почему же вы тогда здесь? — спросил инквизитор так, будто хотел задеть побольнее.       — Хороший, но предсказуемый вопрос, — Уильям улыбнулся, поднял взгляд и посмотрел на собеседника. — Она была человеком верующим. Не сказать, чтобы она приписывала себя к определенной конфессии или религии, но у нее было убеждение, что те, кто физически больше не здесь, наблюдают за миром «сверху», извне. Наивно, но ей это шло. И потому я здесь. И потому вы, Петр, должны быть здесь.       Петр одарил Профессора взглядом, полным непонимания.       — Его Святейшество также был человеком веры. Христианство подразумевает вечную жизнь после, верно? Если эта идея правдива, будет ли она счастлива, наблюдая за тем, как тот, кого она считала другом, страдает из-за нее и ее смерти? Нет. Тогда какое я имею право причинять ей боль? И уже не имеет значения, есть ли что потом или нет. Я решил, что буду жить так, как если все же ее вера правдива, мне не будет стыдно посмотреть ей в глаза и сказать: "я прожил счастливую и яркую жизнь". Я решил жить несмотря ни на что, даже если вопреки. А если ее вера была ошибочна, жалеть мне тоже будет не о чем, что было можно, я сделал. Я осознал, что я не Бог, я не могу спасти всех. И это нормально. Нормально быть слабым, нормально ошибаться. И терять — это так же естественно, как и обретать. Другой вопрос, почему терять. Просто потому что разошлись пути, стали ли врагами, умер ли человек по естественным причинам или внезапно и что-то или кто-то помог. Никто не приходит в нашу жизнь просто так. Потеряв её, я обрел других, не замену, но таких же важных для меня людей, которые мне безмерно дороги, даже если это не всегда взаимно. Её смерть стала мне уроком и назиданием. Смерть Алессандро, наверняка, для вас будет тем же. Но ваша жизнь продолжается. В ней ещё будут те, за кого вы будете готовы отдать себя всего, без остатка. Конечно, если вы сами захотите таких людей обрести. А теперь ответьте для себя на этот вопрос. Если после этой жизни все же есть что-то и Его Святейшество сейчас наблюдает за вами, своим верным солдатом и другом, будет ли он рад и покоен, видя, как вы страдаете и убиваетесь из-за него? Не для того ли он защитил Бланшетт, чтобы умереть героем? Чтобы поступить достойно, заслужить ваше уважение, дабы вы, его идеал веры и преданности, им гордились?       Наступила тишина. Давящая, пугающая, частый гость в этих стенах. В гостиной приглушенно светил ночник, из чуть приоткрытого окна тянул сквозняк, покачивая шторы. Пар, который когда-то поднимался вверх из горячего чайника, уже не был виден.       Два человека, хозяин дома и гость, сидели напротив друг друга, и тот, чье имя внушало врагам ужас, сейчас, подобно ребенку, беззащитно обнимал своего гостя и, не боясь быть осужденным, лил слезы, уткнувшись ему в плечо. А гость ласково, с пониманием, обнимал его в ответ.       Всё закончилось, теперь всё будет хорошо, всё.