Violent cold

В густой тьме отчётливо горели два зрачка оттенка крови. Огромное белое лицо с влажными чёрными прядями по бокам парило над деревом, около которого парнишка лет шестнадцати мастерил себе петлю. Методично, уверенными движениями пальцев, он затягивал узел верёвки, проверяя его на прочность. Обратив лицо к нависшему между ветвей существу без чёткого тела, парень расплылся в довольной улыбке и ухватился за самую низкую ветку, подтягиваясь выше. Земля на окраине леса была заболоченной, отчего к старым кроссовкам пристала грязная жижа, плотными ошмётками спадающая вниз от усилий подростка забраться повыше. Его одежда была далеко не первой свежести, пропитавшаяся потом и запахом дешёвых сигарет, а волосы сальными прядями спадали на лицо. С поддержки чужой невидимой руки необъятных размеров он наконец садится на крепкую ветку, закрепляя конец верёвки на ней. Здесь пахнет лесной влажностью и смертью. Здесь холодно и темно, а ещё почему-то безумно тихо, хотя гуляет дикий ветер, который должен неистово пригибать к земле кусты и распугивать птиц. Дёрнув верёвку в последний раз, парень продевает голову в петлю и ещё пару мгновений сидит, болтая ногами над пропастью и смотря в устрашающие красные глаза на жутком лице смерти. Он срывается вниз. Ветка слегка покачивается, но он не зря потратил время, чтобы выбрать самую прочную. Подросток натужно хрипит и дёргает ногами. Его худые руки инстинктивно тянутся к шее, которую сдавливает всё сильнее. Лишённый кислорода мозг постепенно отказывает, хрипы становятся тише, руки падают вниз. Его тело заходится в дрожи, вызывая у смерти хищную улыбку. Ветер усиливается, становится таким мощным, что тело ещё живого парнишки раскачивается из стороны в сторону сильнее. Смерть смотрит в глубину леса, и её занесённая над человеком костлявая рука вздрагивает. Стремительным прыжком Чуя достигает дерева, цепляясь за его ствол когтями и принося за собой смертельный поток ледяного ветра. Переместив поток животной энергии в согнутые в коленях ноги, он переламывает толстую ветвь прямо у основания, срываясь вниз вместе с ещё живым человеком. Он разрывает верёвку на его шее, впуская в чужие лёгкие воздух, и укладывает его на землю у корней. В ту же секунду смерть оборачивается тёмным сгустком облака и уносится прочь. По её пятам с невероятной скоростью метр за метром преодолевает расстояние хозяин этого леса, не давший ей в эту ночь насытиться новой душой. Смерть слышит, как хрустит позади иссохшее дерево, ломаются камни, как заходится дрожью земля от каждого удара подошвы ботинок по ней, и взлетает выше, уклоняясь от молниеносного прыжка. Чуя резко приземляется на землю, слыша далеко позади поднявшуюся возню. Он улавливает запах вытекающей из тела души и с расширенными от ужаса глазами срывается обратно. — Нет… — он отталкивается от земли, поднимая ворох пыли и грязи, и достигает того самого дерева. Сжимая горло руками, парень стремительно краснеет и издаёт нечеловеческие звуки страданий. Чуя ругает себя за то, что не сделал чего-то важного в упущенный момент, но он всё ещё успевает. Присев у ног человека, Накахара убирает его руки от шеи и смотрит ему в лицо. Голубые глаза прорывают черноту ночи голубым светом, и человек уже не в силах пошевелиться и моргнуть. — Слушай меня. Ты не хочешь этого делать. Повторяй. — Я не хочу этого делать. — Ты хочешь жить. — Я хочу жить. — Теперь спи. Услышав это, парень закрывает глаза и обмякает со сладкой улыбкой на губах. Чуя прикладывает горячую ладонь к его шее, опуская на кожу золотистый свет, струящийся по венам на его предплечье. Глубоко вздохнув, он морщится от внезапно нагрянувшей слабости и убирает руку, когда следы от верёвки на чужой шее уходят, а сломанная подъязычная кость возвращается на своё место. Он подхватывает лёгкое человеческое тело на руки и обращает взор к небу, где от тёмного облака смерти не осталось и следа. — Я поймаю тебя, тварь, — зло говорит Чуя и разворачивается, унося с собой спасённого человека.

***

— Может, он выбирает только женщин? Я вот всё думаю: удушение, сердце, безымянный палец… Выглядит как бред на первый взгляд, но что если это наказание? Они обе отрекались от всего живого вокруг себя, топили одиночество в алкоголе, после чего напоролись на… ха-ха, нож в сердце. А отрубленный палец – символ загробного безбрачия. Так патетично, что меня аж блевать тянет. А ты что думаешь? Раскачивающийся на двух ножках стула Осаму поворачивает голову к своему собеседнику и осекается. Он и забыл, что Ода уже вряд ли поделится тем, что думает. Лёгкая щетина на его лице делала из него такого знакомого Оду Сакуноске, что Дазай поневоле всё равно ждал от него ответа. Прежде кирпичного цвета волосы заметно отросли, становясь у корней родного чёрного цвета, что выглядело совсем не естественно. — Подстричься бы тебе, Одасаку. Ода продолжает молчать, и Дазай мог бы обидеться на такое наглое игнорирование, но не в этой ситуации и не с этим человеком. — А как тебе такое: он отрубает пальцы спустя время. Что у Нагаи, что у Абэ. Во втором случае, кстати, прошло куда больше времени. Что за идиот вообще выжидает, чтобы отрубить палец у убитой жертвы? Принесённые в палату акации с широкими листьями издают приятный тянущийся запах нежности. Дазай поднимается со стула и подходит к столику у кушетки Оды. Проводит пальцами по белым цветам, отрывает один лепесток и смотрит на него так пристально, будто пытается увидеть что-то потустороннее. — Скажи, Одасаку, ты веришь в оборотней? Чужая грудь совсем слабо поднимается. Может, Дазай и вовсе себе это надумывает, потому что в таком состоянии Ода не способен даже дышать без аппарата ИВЛ. — Мне кажется, я рехнулся, — Осаму засовывает белый лепесток себе в рот, катает его на языке и прикусывает, морщась от горького привкуса. Выплюнув обслюнявленный ошмёток на ладонь, он вытирает её о брючину и снова смотрит на лицо бессознательного Сакуноске. — Я не могу нормально спать и есть, а ещё в последнюю ночь с Юри у меня даже не… Ну, ты понял. Ты тоже проходил этот этап ближе к тридцати, когда тебе вообще ничего не нужно, у тебя сидит в башке беспросветная хрень и не встаёт член? То ещё дерьмо. Он снова садится на стул, упираясь локтями в колени и склоняясь к кушетке. Глаза Оды закрыты, его лицо кажется таким спокойным, будто он просто прилёг отдохнуть и действительно слушает каждое слово Осаму. — Я опять думаю о самоубийстве. Лицо Сакуноске никак не меняется. Дазай рад, что он не злится. — Я даже не знаю, почему. Мне… холодно? Скучно? Хреново? Одиноко? О, похоже, у меня развивается шизофрения, потому что я вижу что-то странное. Как… тогда. Помнишь, я рассказывал, что пытался вскрыть вены ещё в восемнадцать? В доказательство своих слов Дазай задирает рукав белой рубашки, оголяя левое абсолютно чистое предплечье. — Мой шрам полностью затянулся. Странно, да? Я был уверен, что меня откачивали. Но, видимо, всё это мне тоже привиделось. Я даже не удивлюсь, если на самом деле это не ты, а я лежу здесь в отрубе и смотрю абсурдный сериал, который мой мозг сочиняет в глубокой коме от скуки. Он опускает свою руку, не застёгивая рукав на пуговицу. Странное чувство тоски овладевает им в момент, когда он осознаёт, что, по сути, сейчас разговаривает сам с собой. Ода его не слышит, и Дазай прекрасно это понимает, напрасно ворочая языком в попытке почувствовать хоть какое-то тепло. — В то время, — продолжает он, — когда я пытался убить себя… Я слышал голоса. Какой-то вой. Даже не отдельные слова или слога, просто… как будто кто-то положил голову мне на плечо и тихо плачет на ухо, — он вздрагивает от воспоминаний, подпитывающихся привычным холодом. — Но я всё ещё думаю, что я не… Не как она, короче. Уверен, что большинство странностей мне не мерещатся. Как минимум, я уверен насчёт Накахары. Хотя, может, я просто долбанулся. Но он… Дазай тормозит, не решаясь сказать настолько очевидный бред вслух даже при том условии, что его абсолютно никто не слышит. — Даже не могу представить, что бы ты на это сказал, — он слабо и нервно усмехается, — порекомендовал бы обратиться к специалисту? Послал бы меня? Посмеялся? Или ты бы поверил мне, Одасаку? Линия на кардиомониторе непрерывно скачет в мерном ритме, ни капли не меняясь, сколько бы Дазай на неё ни смотрел. — Ты бы мне поверил. Я знаю. С прошлой встречи с Накахарой прошло пять дней. Всё это время Осаму пытался уверить себя в том, что ему всего лишь показалось. Такое просто невозможно. Он был уже готов поверить в то, что он сумасшедший, нежели убедить себя в обратном. Он привык всему находить объяснение, логическое объяснение, работающее в пределах реального мира и времени, в котором он жил. Он может свыкнуться с собственными неполадками с головой, может свыкнуться со своим возвратившимся желанием умереть, да даже с тем, что всё-таки не способен в нынешнем состоянии адекватно рассуждать и влиять на ход следствия, но никак не с тем, что Чуя не человек. Что в принципе существует что-то… такое. Не то чтобы Осаму это пугало. Но это ломало саму фундаментальность реальности, разрушало устойчивую концепцию мира, переворачивало с ног на голову систему его восприятия и делало всё шатким. Ненадёжным. Мир без опоры, благодаря которой Осаму держался всё время – есть реальность и есть искажённое восприятие. Первое – норма, второе – уже звоночек. И рядом с Чуей эти звоночки работали на постоянной основе. Ещё одна проблема заключалась в том, что Дазай оказался в этом один. У него не было свидетелей, у него не было Юри, у него не было улик и доказательств – только своё собственное сознание, которое надежды, однако, не особо-то и внушало. Единственным подтверждением или опровержением мог быть сам Чуя, но если чего Дазай и боялся, так это полностью оттолкнуть его от себя. Как это вообще можно проверить? Вновь заявиться к нему и сказать: «эй, я знаю, что твой ошейник кусается, а твои глаза светятся как новогодняя гирлянда, и вообще я думаю, что ты грёбаная ведьма»? Сидя за рулём машины и направляясь домой, он косится на мобильный с входящим звонком от Юри, и его напряжённое до этого лицо разглаживается. Хотя бы что-то в его жизни остаётся устойчивым и понятным. — Да? — он бросает телефон на громкой связи на панель за рулём. — Не хочешь сегодня пораньше уйти с работы? Осаму поджимает уголок губ, потому что с работы он и так ушёл уже довольно давно, свалив всю ношу редактуры ещё не вышедших в свет статей на бедолаг Танизаки. — Тебя забрать? — вместо ответа спрашивает Осаму. — Это было бы замечательно, — он слышит усталость в её голосе, но вместе с тем огромное облегчение и самую малую искру радости, которую она изо всех сил старается скрывать. Дазай не ленится. Он покупает цветы, берёт ей кофе и действительно забирает из полицейского участка, воспользовавшись удобным случаем и спросив оставшегося в офисе Тачихару о подвижках. Ничего кроме новых следов обуви на втором месте убийства, но и они особо дело не продвигают. Комиссар Сакагучи повесил на Юри сбор спецподразделения, в котором оказываются Доппо, Тачихара, криминолог Хироцу Рюро, Акутагава и сама Игараси. Каким-то чудом к ним напросились ещё и Ацуши с Ичиё, хотя они всего чуть больше года как стали офицерами, но Дазай особо не лезет. Если дело пойдёт и дальше так туго, они будут брать всё больше людей и, возможно, из других участков тоже. Пока Юри торчит в ванной, что растягивается обычно на целый час, Дазай проверяет по почте собственную писанину, подправленную Джуничиро, читает пробную статью Наоми о роли трасологии в раскрытии преступлений, кривится и кидает ей множество правок, не забыв добавить блюющий смайлик в самом конце. Он заполняет вазу водой и ставит в неё распустившийся букет белых лилий. С их красно-коричневых тычинок слегка опадает крошка пыльцы, создавая на нежных лепестках с прожилками узор веснушек, который Дазай размазывает большим пальцем. Он подносит его к лицу, разглядывая, как в папиллярные линии на подушечке забивается пыльца и повторяет узор на его коже. Из спальни слышится возня, и Осаму отвлекается. Он проходит в коридор и резко замирает. В ванной, рядом с дверью которой он сейчас стоял, отчётливо слышно, как Юри шумит феном, но он только что также слышал, как в её комнате кто-то ходил. — Юри? — А? — она отзывается, отключив фен. — Что? — Ты скоро? — Уже выхожу. Её «уже выхожу» обычно означает, что ей нужно ещё минут десять, так что Дазай, постояв ещё пару секунд, идёт в спальню. Он точно помнит, что закрывал дверь после того, как взял из этой комнаты зарядку для телефона, но сейчас она почему-то оказывается распахнута. Он шагает внутрь, сразу же оглядываясь за спину, стоит почувствовать родной холодок по позвоночнику. Позади него ничего не меняется – короткий коридор, освещённый лампами с кухни, дверь ванны и его сброшенная ранее сумка. Когда он поворачивается обратно, его рот немо раскрывается из-за сковавшего его страха. Он совершенно ничего не видит. Света в комнате не было, но сюда всегда проникал блёклый луч от фонаря и слабое свечение от вывески круглосуточного супермаркета через дорогу. Даже с задвинутыми шторами Осаму всегда безошибочно угадывал расположение вещей в этой комнате вплоть до нижнего белья Юри, которое она по привычке бросала на спинку стула у столика с косметикой. Он знал, что ему хватит трёх шагов, чтобы упереться голенью в кровать, а если сделать четыре шага влево, он наткнётся на гардероб, дверь которого почти всегда была немного приоткрыта. Но сейчас перед его глазами буквально ничего. Сплошная тьма, что вызывает поганое и незнакомое прежде чувство полной дезориентации, от которого холодеют пальцы на руках и встают на затылке волосы. Он на пробу делает шаг в сторону, и его нога вдруг подкашивается, будто он остался совершенно без сил в считанные секунды. Ладони находят пол, и это уже что-то. Он старается смотреть по сторонам, натыкаясь только на плотную мглу. Осаму начинает думать, что он резко ослеп – Наоми вполне способна проклясть его и весь его род за один только смайлик с рвотой в её адрес – но всё же он что-то видит. Два красных огня прямо над головой, на которые он смотрит до момента, пока они не начинают приближаться прямо к его лицу. — Осаму? Он вдыхает так резко, что начинает кружиться голова. Каким-то образом он очутился у окна, раскрыв его настежь и смотря на улицу с высоты девятого этажа. Он не помнил, как поднялся, как дошёл до него и как раскрыл, что пугает его только сильнее. Он сжимает выступ оконной рамы пальцами, сглатывая дрожащий вдох, и осторожно оборачивается. Ничего необычного. Очертания комнаты теперь очень отчётливо прослеживаются – Юри зажгла светильник над кроватью. Всё тот же изумрудный плюшевый плед на кровати, немного кривая стопка литературы на полке и их совместные фотографии с полароида, которые Юри прикрепила у двери на стену. И она… — О, — только и выдаёт Осаму, тупо разглядывая её. Она делает несколько осторожных шагов навстречу, прикрывая руками обнажённую грудь, под которой находится изящный белый корсет. Её светлые волосы, немного завитые на самых концах, плавно сползали с плеч и скрывались за спиной от лёгких движений. Дазай опускает глаза ниже, понимая, что этого комплекта белья он ещё на ней не видел, и она однозначно готовилась, так что он просто не имеет права слиться сейчас. Но всё, о чём он думает, оказываясь с Юри голым в постели – это то, что он видел какую-то поеботу, которая сначала лишила его зрения и ощущения пространства, а потом и памяти. Он действительно старается в этот раз, очень прилежно старается. Даже когда ему не особо хотелось секса, с Юри это было легко, потому что она знала, как его возбудить и что с ним сделать, чтобы он забылся. Но сейчас он думает лишь о том, что у него случился сильнейший за всю его жизнь приступ галлюцинаций, и это не даёт ему возможности хотя бы притвориться, что он с ней. Юри твёрдо упирается ладонью ему в грудь, слегка отталкивая от себя. Она садится перед ним, прижимая колени к груди и смотря с таким укором, что Дазаю негде от него спрятаться. Он отрывается от неё, перемещаясь по кровати назад, и ещё с минуту молчит, потому что не в состоянии что-то сказать. — Что с тобой? — спокойно спрашивает Игараси, слегка наклоняя голову набок. Она всегда так делает, когда пытается высмотреть улики и найти ложь. — Я… Схожу с ума. Болен. Вижу галлюцинации. Теряю рассудок. Одну из этих версий он вполне мог доверить Юри. Но знал, что стоит ему об этом хотя бы намекнуть, она неминуемо отправит его к мозгоправу, откуда ему будет дорога только в один конец – в соседнюю со своей матерью палату. Он усиленно пытается подобрать хотя бы одно стоящее оправдание, пока Юри сама его не находит: — Ты мне изменяешь? Он сразу же морщится от такого низкого предположения. Каким бы козлом он с ней ни был, если бы он хотел опуститься до такого, он просто расстался бы с ней, а не ходил втихую налево. — Нет. — Точно? — она ответно хмурится, поджимая пальцы на ногах. — Скажи, как есть. — Юри, — он шипит сквозь зубы, смотря ей в глаза почти со злостью, — я не изменяю тебе. Что за хрень ты придумала? — А что за хрень с тобой? Последние две недели ты тупо меня динамишь, и я прекрасно вижу, что у тебя… — Я просто устал. — От чего ты устал? От того, что пару раз в месяц готовишь мне ужин и покупаешь цветы? От того, что торчишь в своём офисе, сваливая после обеда, и суешь свой нос к нам в участок, доставая всех сотрудников? Или от того, что я хочу потрахаться с тобой нормально? От этого ты устал? Извини, если для тебя это такая ноша, я куплю себе вибратор, раз тебе так сложно. — Всё? — Осаму против воли рявкнул, чувствуя, как у него трясутся руки. — Или ещё что-то будет? Можешь добавить к этому списку то, что ты кроме своих личных проблем ни черта не видишь. Когда тебе плохо, я могу быть доставучим, но я никогда не виню тебя в том, что ты устала. Когда твои придурки-офицеры ничего не могут найти на местах двух убийств, я пытаюсь помочь тебе хоть чем-то, но вместо этого ты выбираешь оставаться гордой и независимой, обвиняя меня в том, что я сую свой нос туда, куда не надо. О, извини, что я редко готовлю тебе ужин, но когда ты последний раз сама что-то готовила вообще, а не заказывала доставку? Извини, Юри, что я не могу, блять, прямо сейчас потрахаться с тобой, но, если тебе так хочется, ты всегда можешь пойти и найти кого-то для быстрого перепихона. Поток его безобразных слов Юри останавливает пощёчиной. Её губы дрожат, глаза сильно краснеют и наполняются влагой, и Дазай сразу же жалеет обо всём сказанном. Он понятия не имеет, почему решил вывалить на неё этот поток словесного дерьма, от которого легче вообще не стало. Всё из сказанного его на самом деле не волновало – он просто захотел сделать больно в ответ за то, что сказала Юри, потому что она была права. Он не мог никому сказать о своём бредовом состоянии, так что напоролся на собственноручно сделанные грабли – на свою маску легкомысленного умника, который живёт припеваючи и со всем справляется слишком хорошо, чтобы иметь глубинные проблемы. — Извини, — он прикладывает ладонь к щеке, поворачиваясь к ней и сжимаясь, когда видит водопады слёз. — Действительно извиняешься? — Юри вздрагивает от собственного хриплого голоса, после собирается и выпрямляет спину, звуча очень твёрдо. — Или так, для галочки? Ничего, я не обижаюсь. Могу прямо сейчас пойти и найти кого-то для перепихона, да? — Нет, — Осаму вздыхает, роняя руки и спокойно крутя головой. — Конечно, я так не думаю. Просто у меня, видимо, реально проблемы, и ты… сказала по факту. А я ответил. — Если у тебя проблемы, ты мог сказать мне о них, а не приводить всё к этому, — она поднимается с кровати, хватает со стула пижамную кофту и быстро надевает её на себя. — Сходи к андрологу. Это ненормально в твоём возрасте. Ненормально. Это слово скачет по комнате, ударяется о стены и возвращается многократно, заставляя Осаму чувствовать себя по-настоящему ущербным. Они больше ни о чём не говорят, успокаиваясь сами по себе, и эту ночь он не смыкает глаз, находя ещё одну причину для беспокойства. У него возникло стойкое ощущение, что он медленно умирает. Утром он повторно извинился перед Юри, и она уже не казалась такой рассерженной. Вспомнив его слова, она наспех попыталась приготовить завтрак, что выходило очень нелепо, потому что именно к готовке у неё душа не лежала никогда. Осаму на это было глубоко плевать, поэтому они просто посмеялись над этим, и всё как будто бы пришло в норму. Как будто бы. Докинув Юри до работы, на свою Дазай не спешил. Возможно такими темпами ему скоро прилетит хороший такой втык от директора, но пока оба Танизаки упорно покрывали его отсутствие, видимо, души не чая в таланте своего наставника, он собирался этим пользоваться. Произошедшее вечером окончательно подтолкнуло его к шагу, который он так муторно оттягивал. Сейчас он был уверен – если Накахара его пошлёт, он вконец удостоверится в своей невменяемости и просто всё закончит. Ему резко стало всё равно – если даже Юри, с которой он был на данный момент ближе всех, не может его понять, какое ему будет дело до реакции почти незнакомого человека с невероятными странностями? Вероятно, Чуя мог быть на работе, но что-то Дазаю уже не верилось, есть ли у него вообще работа. Он паркует свою белую хонду у подъездной дорожки соседей Накахары и сразу же выходит. Заветные тринадцать ступеней – несчастливое число, какое совпадение – и вот он по привычке уже тянется к звонку, но дверь вдруг открывается сама. Чуя выглядит непривычно. Мимолётно осмотрев его, Осаму сразу же замечает, что его кожа достаточно бледная, а глаза не такие яркие, как обычно, почти что серые, но всё же с отчётливым голубым оттенком. Рыжие локоны собраны в низкий пучок на затылке, свободная чёрная рубашка не заправлена в домашние хлопковые брюки и выглядит неряшливо. И только неизменная шляпа на рыжей макушке почему-то успокаивает и даже радует Дазая. — Что тебе надо? — почти рычит Чуя с порога. — И тебе привет, — Осаму сразу прячет улыбку, потому что его лицо из-за очередной бессонной ночи едва ли было способно сейчас натягивать привычную маску. С кем-то другим он бы ещё постарался, но с этим… существом смысла в этом не видел. — Есть разговор. — Я занят, — Дазай только сейчас обращает внимание на его запачканные полупрозрачной кровью руки. — Людей потрошишь? — Ещё бы. Так что убирайся, если не хочешь пойти соучастником. — Так ты всё же питаешься человеческим мясом? — Дазай как бы невзначай приваливается плечом к стене у самой двери, скучающе смотря Чуе в лицо, замечая, как на нём начинают меняться эмоции. — В нём больше… энергии? Так это работает? — Что ты несёшь? — Чуя слабо скалится, и теперь Дазай замечает несколько капель крови в уголках его губ и на зубах. — Видимо, я брежу. Может, это твоя зубастая кожаная херь заразила меня какой-то дрянью, когда укусила за руку? Или ты загипнотизировал меня, как ту собаку, что на тебя накинулась? Чуя шарахается от него назад, и на его лице читается неподдельный ужас. Он молчит, не говоря ни слова, и сейчас Дазай начинает осознавать по-настоящему, куда на самом деле ему не стоило совать свой нос. Осаму продолжает спокойно стоять у стены, хотя его нехило так потряхивает от осознания. — Так и будем говорить на пороге, или ты меня пустишь? — Уходи. — Я и так уже догадался. Прогонишь ты меня или нет – я понял. — Пошёл вон! — Иначе что? Сожрёшь меня? Чуя поджимает губы и делает ещё один шаг назад вглубь дома, убирая свои руки за спину. По его лицу блуждают сомнение и неуверенность, его сковывает оцепенение, которое ему совершенно не идёт. Он продолжает смотреть Дазаю в глаза, и в них можно прочитать «пожалуйста, не приближайся ко мне». Комичная ситуация, учитывая, что из них двоих именно Осаму — обычный человек. Дазай заходит в дом и тихо закрывает за собой дверь, поворачивая замок. Ему всё ещё нисколько не страшно, хотя он до сих пор не имеет чёткого понятия, что такое Чуя. Может ли он действительно избавиться от него, убить или заставить уйти каким-то другим способом – об этом Дазай не думает. Он думает только о том, что в доме стоит неимоверно тяжёлый запах крови. — Стой здесь, — говорит наконец Чуя и быстро скрывается за поворотом, ведущим на кухню. Минуту Осаму и правда стоит. Он скидывает свои оксфорды и снимает плащ, вешая его на крючок. А потом проходит следом за Чуей, игнорируя его просьбу, и застывает в арочном проёме, не сдержав удивлённого стона. Накахара поворачивается к нему вполоборота, стоя у кухонного острова, столешница которого вся перемазана в крови и внутренностях. Судя по многочисленным валяющимся тушкам, это всё были мелкие животные наподобие зайцев или белок, и Дазай с промелькнувшим ужасом замечает что-то похожее на кошачьи хвосты. Вся мойка оказывается завалена снятыми окровавленными шкурами, на полу тут и там блестели кровавые лужицы, а сам Чуя… Смотрел на него таким разъярённым взглядом, что Дазаю перекрыло воздух. — Я сказал тебе стоять там. Чуя полностью оборачивается, роняя из руки белую, ещё не разделанную тушку кролика. Его затянутые белёсой дымкой глаза смотрели в никуда, а из вскрытого брюха виднелись постепенно вываливающиеся кишки. Дазая замутило, стоило представить, как Накахара это ест, и он прикрыл рот рукой. — Господи… — Нравится? — Чуя переступил тушку и направился к нему, заставляя Дазая пятиться несколько метров назад и в итоге упереться спиной в книжный шкаф в просторном холле. — Доволен увиденным? — он подходит в упор, с силой ударяя кулаком по боку шкафа рядом с плечом Осаму. — Что, мистер журналист, напишешь обо мне статью? — Ты… — Дазай сглатывает, чувствуя запах крови из-за непосредственной близости. — Кто ты?.. — Ты так и не понял? — Чуя склоняет голову, и тут его глаза наконец-то вспыхивают голубым огнём. — Могу подсказать. Он хватает Дазая за шею так резко, что тот не успевает даже шелохнуться – сильная ладонь с крепкими пальцами ложится на его горло достаточно ощутимо, но не так, чтобы лишать кислорода. Просто чтобы не убежал. В следующую секунду Чуя широко раскрывает рот, и вместе с этим Дазай чувствует что-то ещё на своём горле. Не имея возможности опустить голову, он смотрит на вторую руку Накахары, которую тот держит над своей головой, и видит, как его ногти начинают увеличиваться, превращаясь в длинные чёрные когти. Когти, которыми можно не то что вскрыть кому-то брюхо, а с лёгкостью снести тонкое дерево при быстром и точном ударе. Когда Осаму возвращает внимание его лицу, он громко вздыхает. Из открытого рта, нет, пасти зверя перед ним торчали длинные острые клыки, такие тонкие на концах, что можно было уколоться, подставив палец. А его глаза… Помимо голубого мерцания в них не осталось ничего светлого. Роговицы стали чёрными, пронизанными тёмно-красными сосудами, и из них разом ушла вся живость, к которой Дазай уже успел привыкнуть. От увиденного его начало трясти, он не мог понять, какая из эмоций преобладает больше: страх, шок, потерянность, изумление или любопытство. Но яснее всего этого он ощущал полный, всепоглощающий восторг. — Кицунэ, — голос Чуи тоже меняется, звуча грубо, низко и отрывисто, будто говорить ему давалось с большим трудом. — Я кицунэ. И я действительно могу сожрать тебя, ничтожество, если ты сейчас же не свалишь отсюда. Напоследок он прикладывает Дазая о шкаф, используя всего одну руку, отчего тот шипит и скатывается на пол, когда его наконец отпускают. Он недовольно трёт шею, затем макушку, чувствуя, как вспотела кожа его головы от напряжения. Затем он резко вскидывает голову, так и продолжая сидеть у шкафа, с которого из-за удара свалилось пару книг, и чётко произносит: — Так давай. Сожри меня, животное. Он не знал, чем руководствовался в данный момент, провоцируя Чую. Его облик не поменялся, и Дазай ждал, что в эту же секунду он либо вцепится ему клыками в глотку, либо одним отточенным движением пронзит грудь когтями. Чуя действительно молниеносно оказывается перед ним, переместившись с одного места на другое за жалкую секунду, и хватает его за волосы, притягивая ближе к своему лицу. Дазай даже может рассмотреть крупную слюну на его клыках, собирающуюся в сгустки на самом низу. — Повтори, — рычит Чуя, обдавая горячим дыханием. — Животное. Осаму видит, как он борется. Чувствует, как колотит чужие пальцы с длинными когтями в его волосах, как всё громче и рванее дышит Накахара ему в лицо, как его радужка становится всё ярче и ярче. И это всё вызывает у Дазая широкую, медленно ползущую улыбку, потому что он никогда не был близок к чему-то настолько жутко великолепному и завораживающему. Дикий зверь перед ним в шаге от того, чтобы разорвать его на куски, а он улыбается, боясь лишний раз моргнуть и упустить всё это из виду. Но это всё равно происходит, когда Чуя понимает, что запугивать его бесполезно. Его облик тает на глазах, возвращая привычную белизну вокруг голубых радужек, которые следом медленно потухают, переставая слепить огнями. Клыки становятся всё короче, пока не уменьшаются до обычного размера человеческих зубов, и когтей на своей голове Дазай больше не ощущает. — Уходи, Осаму. Чуя встаёт и разворачивается, застывая спиной к нему. А Дазай так и сидит с приоткрытым ртом, не в силах унять колотящееся сердце, готовое вырваться и порушить целый остров, а затем вызвать цунами, потому что на меньшее Дазай сейчас не способен. — Так ты лисица, — как в дурмане говорит он, осматривая прямую спину. — Лисица. — Я сказал тебе уходить. — Это твой настоящий образ? Ты можешь оборачиваться лисой? Сколько тебе лет? Есть другие? А как ты… — Ты что, совсем тупой, — Чуя гневно дышит, горбясь и прижимая окровавленные руки к груди, — не понял, кто я? — Почему же, — Дазай наконец поднимается, всё еще придерживаясь за шкаф, потому что его вело по кругу от эмоций, которых он так ждал всю свою жизнь, и вот они наконец здесь – чистые, неразбавленные и громкие, — я прекрасно понял. — И что, — кицунэ слегка поворачивает голову, смотря краем глаза на него, — не страшно тебе? — С чего бы? — Я же монстр. Нечисть. Демон, — он встаёт боком к Дазаю, медленно подходящему к нему, и горбится ещё сильнее, — животное, как ты сам сказал. — Но ты всё ещё меня не съел, и, вроде как, не собираешься. Не такой уж ты и страшный. А твои ноготки… то ещё очарование, конечно. Чуя вмиг хмурится, оглядывая свою кухню, похожую в данный момент больше на место для убоя скота, затем щурится в сторону Дазая и говорит: — Я сейчас очень голоден, так что не советую подходить близко. И впервые Дазай действительно его слушает, оставаясь за пределами кухни, где, вероятно, среди этого животного торжества будет представлять собой огромное искушение для голодного зверя.

***

— Так сколько тебе лет на самом деле? Дазай перехватил швабру удобнее и вновь пошёл вперёд до дальней стены кухни, смывая остатки крови. Да, вам не показалось: Дазай моет полы. Чуя ел бесконечно долго, пока Осаму обхаживал весь оставшийся первый этаж – на второй кицунэ подниматься ему запретил. Не то чтобы у Дазая неожиданно вспыхнул кинк на подчинение, но в данный момент шутить и перечить настоящему демону у него смелости не нашлось, так что целый час он занимал себя тем, что блуждал по оставшимся трём комнатам, хотя, уместнее будет сказать, залам, не считая огромного санузла и кладовой. В них оказался такой же завал, как и в увиденной в первый раз гостиной: целое собрания всякой всячины, половина которой никому, наверное, уже и даром не сдалась. Дазай отыскал гардероб с какими-то карнавальными шмотками, такими старыми, что можно смело огласить их раритетом; коллекцию таких же старых часов, и хорошо, что они все не работали, иначе у него бы голова пошла кругом от звуков, которые они способны издавать; монетки под стеклом, некоторые из которых Дазай даже не смог опознать, и неподалеку от них на соседнем стеллаже он обнаружил яркие водные пистолеты, выставленные по цветам. После всего увиденного фортепиано в центре третьего зала его уже не так шокировало, но он всё равно долго глазел на него и пытался представить, как Чуя сидит за ним и играет. И после того, как у Дазая возникло миллион вопросов в его воспалённом мозгу, Чуя учтиво согласился ответить на них за ответную услугу в виде мойки пола, чем журналист и занимался последние двадцать минут, осыпая Накахару вопросами. — Я был рождён в эпоху Муромати, в тысяча пятьсот двадцать пятом году, — отвечал ему спокойно кицунэ, уже переодевшись в очередной классический костюм, на этот раз приглушённого синего оттенка, сидя на столе и покачивая закинутой на колено ногой. — То есть тебе… пятьсот лет!? — Осаму отрывает взгляд от пола, не зная, куда именно ему хочется смотреть, так что бегает по Чуе глазами целиком. — Да, я ещё маленький, — слегка надувшись, отвечает Чуя. — Маленький?! — Взрослыми считаются кицунэ возрастом от тысячи лет, перед этим обретя все девять хвостов. — Каких хвостов? — не понял Осаму. — Тебе интернет для чего? — Хочешь сказать, в интернете всякая чертовщина сама о себе правду пишет? — Дазай фыркнул и вернулся к уборке, оттирая особо въевшееся в белую плитку коричневое пятно. — Люди за столько веков достаточно близко подобрались к истине. Хвосты кицунэ – лисьи хвосты, количество которых соразмерно возрасту и силе. Первый хвост появляется при рождении, второй через сто лет и так далее. С каждым из них сила и влияние увеличиваются, как и возрастает потребность в насыщении. Хотя старшие кицунэ обладают безупречной выдержкой, так что им вовсе не обязательно питаться человеческими телами и душами. — Так ты питаешься мясом или душами? — Чтобы просто жить, мне достаточно животного мяса, — Чуя сглотнул и опустил голову, скрывая лицо за краем шляпы, — но черпаю силы я из душ животных. — А людей почему не ешь? Накахара вскинул голову и сморщился. Наблюдая, как Осаму методично отжимал тряпку и наматывал её вновь, он чувствовал подкатывающее отвращение и злость. — Ты серьёзно это спрашиваешь? — прохрипел Чуя. — Ага. А что? Это разве какое-то преступление в вашем мире? — У нас нет своего мира. Мы живём с людьми. И для меня это – преступление. — И что, ни разу не пробовал человека? — Дазай смотрит на него из-за плеча, внимательно сканируя напряжённую позу Чуи, который уже начинал вскипать, но всё ещё сдерживал себя. — Следующий вопрос. Дазай хмыкнул и в последний раз отжал тряпку, после чего отодвинул ведро и швабру в угол кухни и прошёл мимо Чуи, чтобы вымыть руки. Рукава рубашки были закатаны, но всё равно намокли, по лбу и спине скатывался пот. Он проверил время на телефоне, раздумывая, будет ли у него шанс заехать перед работой домой переодеться, но он и так уже прогорал по всем фронтам, поэтому без раздумий спрятал телефон в карман и вернулся к Чуе, запрыгивая на стол рядом с ним и начиная болтать ногами. Накахара только больше нахмурился и показательно отодвинулся от него, после чего Дазай с ухмылкой пересел ближе. — Соблюдай дистанцию, — буркнул Чуя, садясь на самый край. — Это почему? — Осаму с интересом нагнулся к нему, но подсаживаться ближе не стал. — Всё-таки донимает голод? — Нет. Ты мне просто неприятен. Что-то в сказанном остановило Осаму от очередной колкости. Он рефлекторно поджал губы, вглядываясь в сердитого и явно находящегося в конфронтации Чую, не понимая, что снова делает не так и чем вызывает такую реакцию. Отгоняя от себя едкое колющее чувство в груди, он попытался расслабиться, но сердце предательски на пару мгновений ускорилось. Создаётся впечатление, что чем ближе Дазай становится к кому-либо, тем сильнее он этого кого-либо раздражает. И это не обошло стороной даже пятисотлетнего демона. — А твои родители были людьми? — Я был рождён обычным лисом. И двадцать лет прожил в том теле. — О. Ничего себе, — это пока что удивило Дазая больше всего остального, и он почти забыл о маленьком уколе обиды. — Так ты реально животное… — Перестань меня так звать. — Хорошо, лисица, — Чуя громко фыркнул, отчего его верхняя губа резко надулась, что действительно было похоже на скалящуюся лису. — Как ты стал кицунэ? — Следующий вопрос. — Почему? — Потому что это слишком личное. — Я только что, если ты забыл, старикашка, — Дазай издевательски подчеркнул это слово, ловя зоркие голубые глаза на себе, — отмыл тебе всю кухню. Твою личную кухню в твоём личном доме. — Молодец. Могу тебя за это только похвалить, — Чуя вскинул подбородок, — полы ты моешь не как настоящее ничтожество. — М-да, характер у тебя и правда уёбищный, гнусная лиса. — Рот на ноль. — А то что? Рычать начнёшь? Стоило Чуе обернуть корпус в его сторону, в кухне поднялся порыв ветра, которого просто не могло быть – окна плотно закрыты, да и даже если бы на улице был ураган, он бы не залетел с такой силой в дом. Дазаю пришлось зажмуриться и прикрыть лицо рукой, потому что по глазным яблокам ударило неприятным потоком холода, а полы его рубашки начали подниматься и трепетаться на ветру. — Не забывай, с кем ты разговариваешь, потомок Ниниги. — Чей потомок? — Дазай опустил руку, когда ветер улёгся, и разлепил слезящиеся глаза. — Божок, из-за которого появились люди. Он влюбился в одну богиню, настоящую красавицу, Деву Цветения Коноханасакуя-химэ, и захотел взять её в жены. У неё была сестра, Иванага-химэ, которая красотой не отличалась, но страстно хотела добиться от Ниниги взаимной любви. Однако он предпочёл свою избранницу, на что в ответ Иванага прокляла всех его потомков, даровав им прекрасную, но недолговечную людскую жизнь, подобную лепесткам сакуры. — То есть все люди произошли от богов? — Так и есть, — Чуя коротко кивнул и скрестил руки на груди. — Из-за этой связи у некоторых людей даже в нынешних поколениях прослеживаются божественные способности, правда, в очень малой степени. Кто-то наделён чрезмерной по человеческим меркам силой, а кто-то видит то, что скрыто от глаз других. Или чувствует. Особенно от злых духов или демонов, подобных мне – своеобразное дополнение от ваших божественных прародителей в целях защиты от нечисти. Ты… — Чуя застопорился, хрустнув костяшкой пальца, пока Дазай с открытым ртом слушал его и внимал каждому слову, — ты тоже что-то чувствуешь от меня, да? — Тепло, — не думая ни секунды, вымолвил Осаму. — Тепло? — Чуя склонил голову к плечу, быстро моргая в раздумьях. — О… Ты чувствуешь мои хвосты. Так вот, что это было. Теперь Дазай, вспоминая свои ощущения, действительно мог описать это как что-то пушистое. Он сглотнул, смотря за спину Накахары, где ничего не было. Теперь ему до смерти захотелось подойти к нему и потрогать руками пространство вокруг, пощупать, ощутить, даже если не так отчётливо, как если бы он в действительности сжал в руках один из его хвостов, запуская пальцы в мех, подбираясь к основанию и… О чём ты, мать твою, думаешь вообще? — И ещё твои глаза, — вспомнил Дазай, выйдя из ступора. — Я видел, как ты что-то сделал с собакой. — Это называется внушение, — уставши вздохнув, Чуя опустил голову, будто ему было за всё это дико стыдно, и Осаму не мог понять, почему. — На животных я использую его с лёгкостью, хотя оно мне без особой надобности. Обычно я это делаю перед тем, как… убить их, чтобы внушить, что им не больно и не страшно. А вот собаки бесят до жути. Они видят истинный облик кицунэ, вот и бросаются, как полоумные пираньи на свежее мясо. — Вау… А на людях тоже используешь? — Я стараюсь этого не делать по возможности. Только в крайних случаях, — он осторожно зыркнул на Дазая, сверкнув голубыми огнями, — это отнимает много сил. И это… неправильно. Я стараюсь не вмешиваться в ход вещей в людской жизни. Только защищаю от злых духов и других демонов. — Так ты не просто лисица, ты благородная лисица! — Хватит называть меня лисицей, человеческий отпрыск! — А как мне тебя звать? — Дазай приложил палец к уголку губ, пряча улыбку. — Раз ты ещё маленькая лисица… Ты лисёнок, получается? — Какой же ты мерзкий. — Это говорит мне создание, которое ест беззащитных кроликов и белочек в сыром виде? — Достал, — Чуя спрыгивает со стола, обходит Дазая за несколько метров и встаёт у арочного проёма, вытягивая руку в сторону двери. — Уходи. — Я учту, что ты всё так близко воспринимаешь к сердцу, — Дазай тоже встаёт на пол, вальяжно вышагивая на выход, и, не удержавшись, тянется рукой в сторону Чуи, безошибочно хватая пальцами тепло. Он почти может почувствовать густоту и плотность меха, но это уже, скорее, плод его фантазии. — А ты чувствуешь, как я к ним прикасаюсь? — Нет. Я тебя вообще… — Что? Чуя отводит взгляд и не отвечает, кивком указывая на дверь. Дазай медленно надевает обувь, плащ, проверяет свои ключи в кармане и застывает прямо перед дверью спиной к Чуе, кусая губы в нерешительности. — Мы ещё увидимся? — несмело спрашивает он. — Может быть. Ты сюда как к себе домой шляешься. Пряча победную улыбку в кармане, Осаму поворачивается, достаёт свой мобильный и протягивает его Чуе, разблокировав перед этим. Кицунэ непонятливо таращится на устройство, не осознавая, что от него хотят. — Дай свой номер, — улыбается Осаму, — пожалуйста. Чтобы я мог тебя предупредить и не прервать твою следующую трапезу. Чуя долго раздумывает, смотрит ему в глаза с неприкрытой враждебностью, но Дазай теперь немного начинает понимать, почему он так себя ведёт. Из того, что Накахара успел рассказать, нетрудно было сделать вывод, что с людьми он никогда в близких контактах не был. Отсюда его диковинные повадки, теперь видно, что они смахивают на животные – Дазая это нисколько не смущает, лишь по-доброму забавляет, потому что в его жизни появилось что-то… сказочное? Удивительное? Тайное? Что-то, из-за чего он мог сам себе теперь завидовать и приходить в маленький восторг от того, что все его домыслы оказались правдивыми. По Чуе видно, что он боится и защищается. Нападает, грозя укусить, потому что не знает. Не понимает. Он всегда был среди людей, но никогда с ними не сталкивался так, как сейчас с Осаму, и это делает его ещё более уникальным для Дазая, таким… сокровенным, что ли? Так что он старается не давить и сильно не ликовать, когда Чуя всё же берёт его телефон и медленно, цифра за цифрой, вводит номер указательным пальцем, как бабуля, не привыкшая к смартфону. — Спасибо, — Осаму на всякий случай проверяет номер, делая вызов, и слышит мелодию из гостиной, которую, похоже, после покупки телефона даже не меняли. — До встречи, Чуя. В этот день умереть Дазаю хочется немного меньше.