Violent cold

Дазай шёл по лесу, смахивая с лица капли дождя. Раздражение глушило зародыши страха, вспыхивая каждый раз, стоило вляпаться в очередную грязную лужу. Он шёл уже час без перерыва, не представляя, куда вообще идёт и не сбился ли с пути. В самом начале он запоминал каждое дерево и поворот тропы, но, когда они начали расходиться в разные стороны, это стало бесполезно. — Чуя! Он заголосил на весь лес, приложив ладонь ко рту, и прислушался. Никакого ответа, шагов или чего ещё не поступило – полное игнорирование. Ну, или Чуя был всё ещё слишком далеко, чтобы услышать его. Поэтому Дазай пошёл дальше, держа перед собой телефон с включённым фонариком и освещая дорогу. Он плевался затекающей водой в рот, стряхивал прилипший к коже рукав рубашки и постоянно оборачивался, вспоминая слова Чуи о том, что в лесу полно демонов. Ни одного из них за своё похождение он, однако, так и не повстречал. Но менее жуткой этот факт ситуацию не делал. Не то чтобы Дазай боится гулять в ночи по лесу, где благодаря фонарику видно хотя бы что-то на расстоянии метра, где гуляют демоны, жрущие людей, и где совершенно не ловит связь… Ладно, он пиздец как боится гулять ночью по лесу. Умирать всё-таки он давно передумал. Услышав хруст ветки за спиной, Дазай оборачивается с застывшим на губах ругательством и светит фонариком перед собой. Там, на нижней ветке ели, просто сидит белка, пытающаяся сгрызть шишку. — Сука, — на выдохе говорит Осаму, разворачиваясь обратно. Возможно, ему стоило дождаться утра, когда Чуя вернётся. Однако Дазай и так потратил целые сутки на раздумья, можно ли обойтись как-то без встречи с кицунэ и его непосредственного участия в судебном разбирательстве. И лишь звонок Юри, которая всё же поговорила с Казамой повторно после него, заставил его сорваться и поехать к Чуе. Он пообещал, что приведёт его к ней, взамен потребовав обойтись без его выступления в суде в качестве свидетеля, если это вообще будет возможно. На такой шаг Накахара точно не пойдёт из своих принципов не лезть в людские дела. Хотя в остатках его принципиальности и по поводу её существования Дазай сомневается уже давным-давно. — Сраная лисица, — ругается он под нос, в очередной раз скользя по лесной грязи и принимаясь отряхивать край брючины, — где тебя носит… Чуя! Чу-уя! — он поднимает голову к небу, от которого остаётся лишь тонкая полоска меж крон. Кажется, Дазай свернул с тропы и побрёл куда-то в чащу. — Накахара! Ну хватит, выходи! Слышишь?! Дазай сомневался, что Чуя его вообще слышит. Иначе бы уже давным-давно его сдуло порывом ветра, заставив упасть в эту грязищу целиком. Дазай минует несколько метров вперёд, снова слышит какой-то треск и разворачивается, решаясь выйти обратно на кривую дорожку. Под ногами сплошные корни, выступающие из-под земли где надо и не надо, зато дождь здесь ощущается куда меньше – слишком густое сплетение листьев и хвои над макушкой, чтобы косые капли добрались до земли. Вообще-то Дазай не собирался идти в лес. Он приехал к дому Накахары когда понял, что добиться через него что-то в сообщениях и звонках не получится – телефон отключен или находится вне зоны действия сети. Осмелившись и вдоволь накричавшись под окнами ненавистного с недавних пор дома, Дазай просто вскрыл входную дверь (да, он всё ещё ведёт себя как настоящий говнарь) и пришёл в ужас от состояния дома. Коридор второго этажа с его прошлого ухода не изменился: стекло в окне выбито, картины валяются на полу в разбившихся рамах, да и в принципе везде полный раздрай, будто по дому прокатился танк. Поняв, что в своём убежище лисицы нет, перешагивая через многочисленные вещи на полу и испытывая из-за этого совсем капельку удовольствия, Дазай не придумал ничего лучше, чем попытать удачи в лесу. Он уже успел пожалеть об этом в полной мере. Но Осаму также понимал, что Чуя поступил так с Казамой отчасти из-за него. Это Дазай поведал ничего не понимающему в законах Накахаре, что Тору незаслуженно всё ещё остаётся на воле. Дазай назвал лисице его имя, а там уже дело за малым – кто этих демонов знает, насколько сложно им найти нужного человека. От таких мыслей Осаму начинал беситься ещё больше, вспоминая их последний разговор, истерику Чуи и то, как он обозвал его чудовищем. — Идиот, — шепчет Осаму в который раз под нос, понимая, что не может отыскать путь по своим следам к тропе, — Чуя! Чуя, Чуя, Чуя, мать твою, Накахара! — он останавливается между деревьев, закрывая глаза и крича с поднятой вверх головой. — Я понял, ладно?! Понял, что переборщил, и уже давно, окей?! Но ты тоже, согласись, поступил как последняя скотина, обманывая меня всё время! Да, мне, блять, обидно! Ты это хотел услышать, да? Я жутко обижен на тебя и знаю, что ты тоже! Но я, кажется, заблудился, и мне нужна твоя помощь! Чуя! Устав надрывать голосовые связки, он роняет голову вниз и плетётся уже совершенно без раздумий. Чёрт, о чём он вообще думал, заходя в этот лес? Он простирается на тридцать пять километров, проходит через горы и достигает берега моря, и здесь совершенно небезопасно ночью, даже если не брать в учёт прячущуюся на земле и под землёй нечисть. Он может здесь просто потеряться и умереть с голоду, потому что каким бы умным и сообразительным гением он ни был, он никогда не любил кемпинг и только в теории знает о способах добычи воды и пропитания в таких местах и ориентировки на местности. — Ну и пожалуйста, — Дазай разворачивается на месте, надеясь, что если будет идти по своим следам, всё ещё кое-как видным благодаря телефону, то выйдет обратно к тропинке. Стоит ему пройти пару метров, как перед ним возникает фигура в плаще. И это далеко не Чуя. — Блять! — Дазай отскакивает назад, когда свет от телефона падает на лицо неизвестного. Оно оказывается абсолютно гладким. Без глаз, носа, губ – будто яйцо размером с человеческую голову. Дыхание спирает в секунду, стоит вспомнить поганого кубирэ-они и то, что за этим следовало. Дазай старается не выпускать неизвестное создание из вида и, когда оно лишь медленно склоняет голову без лица к плечу, натурально вскрикивает. — Ёб твою мать, — он отходит ещё на шаг, когда упирается спиной во что-то. Обернувшись, он понимает, что это просто дерево, и в этот момент он пылает огромной, запредельной любовью к этому дереву, потому что будь это что-то иное, он бы просто рехнулся. — Ты что такое, тварь? Тварь молчит, будто разглядывая его, но, кажется, без глаз оно не может это делать, а без рта не имеет возможности ответить. Оно ничего не делает, лишь слегка двигает свешанными вдоль тела руками, будто в желании покружиться на месте и исполнить незаурядный танец. Осветив фонариком нижнюю его часть, на голых голенях Дазай видит несколько десятков глаз, внимательно за ним наблюдающих. — Да чтоб вы все сгнили… Он пятится в сторону, не выпуская неясное нечто из вида, а после оборачивается и ускоряется, начиная бежать. Он возвращается в кои-то веки на ту самую тропинку, стараясь вспомнить примерно, откуда он пришёл, как та самая тварюга без лица снова появляется перед ним. Дазай вздрагивает на месте, но демон, вроде бы, не старается сожрать его или ударить, а просто играется с ним в салки. — Что тебе надо? — спрашивает Осаму. Безликий пожимает плечами, кажется, понимая человеческую речь, и вновь болтает длинными руками, как будто веселясь. — Я ищу кицунэ. Пятихвостого. Знаешь такого? Демон, задумавшись, утвердительно кивает. Дазай всё ещё с сомнением смотрит в эту гладь, где должно быть лицо, и неуверенно спрашивает: — Где он может быть? Видел его? — Демон снова пожимает плечами, а после вдруг вытягивает руку в сторону Дазая. — Что? Что это значит? Не успевает он обернуться, перед ним проносится мощное тело. Выдернув из-за спины когти, оно разрывает безликого на две части, и тот испаряется чёрной пылью. Дазай от неожиданности громко выдыхает и освещает телефоном спину замершего на расстоянии от него Чуи. — С ноппэрапоном нельзя разговаривать, кретин. Иначе он к тебе прицепится до самой смерти. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть, — без задней мысли почти со стоном говорит Осаму. Чуя оборачивается, слегка жмурясь от фонарика, и Дазай понимает, что с ним что-то не то. Помимо почти белой кожи и вновь посеревших глаз под этими самыми глазами зияют чёрные трещины, будто его кожа трескается. Присмотревшись сильнее, Осаму понимает, что кицунэ ещё и крупно дрожит, а его когти исчезли моментально после того, как он убил вышеупомянутого ноппэрапона. — Что с тобой? — спрашивает Дазай. — Ничего, — Чуя перемещается к нему за секунду и хватается за телефон, опуская его вниз. — Ты чё припёрся сюда, недалёкий? Смерти ищешь? — В каком-то смысле. Если у смерти голубые глаза и рыжие волосы… — Ебло захлопни. Осаму слушается вопреки своему желанию ответить что повесомее. А что ему ещё остаётся? Это ему, Дазаю, нужна от Чуи помощь, а не наоборот. Он не вправе ставить условия, даже если сильно обижен и задет. И вообще если бы не это дело с Казамой, он бы больше никогда в жизни не явился на порог дома кицунэ. Но он явился, более того, он потопал за ним в лес на возможную смерть, оправдывая себя тем, что это необходимо. Но вот Чуя, тот самый монстр, что очаровал его, водил за нос, а потом жестоко унизил его, стоит перед ним, и Дазай понимает, что скучал. Он хочет сказать ему десятки «извини» и вместе с этим сотни «ненавижу», а еще тысячи «за что ты так со мной?» и миллионы «я готов простить тебя», но вместо этого он просто смотрит в эти серые, почти незнакомые ему глаза, дрожащие из-за чего-то веки и на чёрные вены на лице, пульсирующие в такт сердцу. И в следующую секунду он видит, как эти серые глаза закрываются, и Чуя падает вперёд прямо лицом в грязь. — Чуя! — Дазай садится рядом, тормоша его за плечи. Затем переворачивает на спину, хлопает по щекам, бьёт уже сильнее, не чувствуя никакой реакции. — Чуя, блять, ты серьёзно вырубился сейчас, когда я застрял из-за тебя в ебучем лесу и в душе не знаю, как из него выбраться?! Дождь затихает, но дорога легче от этого не становится. В добавок к грязи, канавам, севшему мобильнику и пугающим звукам добавляется вес чужого тела, которое Дазай тащит на своей спине. Он никогда не считал себя слабаком, когда-то даже активно занимался в зале, но Чуя оказывается таким тяжёлым, что ему приходится останавливаться через каждые пять метров, чтобы отдышаться. Помимо того, что он без понятия, куда идти, он теперь ещё и без понятия, что случилось с Чуей. Просто отлично. В тот самый миг, когда он уже готов сдаться и разложиться на этой мокрой земле вместе со своей хвостатой ношей, по уху вдруг что-то скользит. Боковым зрением Осаму улавливает маленькое движение над собой, уже готовясь вновь заорать от очередного демона, но то оказывается лишь Порча, болтающаяся на его волосах. — Пёс, ты знаешь дорогу? — без особой надежды спрашивает его Дазай. В ответ он получает слабый хлесток по своему лицу, а после цукумогами, уцепившись за его ухо, начинает тянуть его влево, утягивая с тропы. — Туда? Учти, если ты приведёшь меня в лапы какой-то нечисти, я брошу твоего хозяина как приманку и смотаюсь восвояси. И эта ворчливая, с отвратительным характером, как и у его хозяина, кожаная лента действительно выводит его к асфальтированной дороге, после цепляясь вокруг его шеи и повисая дополнительным грузом. Дазай игнорирует влажный язык на своём кадыке, надеясь, что у бесполого существа не может отрастать мини-член или что-то вроде, и с успехом преодолевает ещё полкилометра с Чуей на спине, понимая, что после такого грыжа в позвонке ему точно обеспечена. В доме Осаму доносит Чую до гостиной и без особых нежностей скидывает его на диван. Собственное лицо теперь было мокрым не из-за дождя, а из-за пота, и за этот обратный путь Дазай хорошо так согрелся благодаря чужому телу. Осмотрев Чую с ног до головы, он снова попытался его растормошить, что не принесло никаких успехов. — Эй, ты, — он дёргает чокер, так и продолжающий сидеть на его шее, за металлический ремешок, — что с ним? Что делать? Порча сползает по его плечу к запястью и обматывается два раза. Дазай с недоверием следит за демоном на своей руке, который остроконечным ремешком начинает гладить его по предплечью, на что Дазай только с отвращением встряхивает рукой. — Блять, тупое животное! — Порча перелетает на другую руку, повторяя своё движение. — Я не понимаю! — обессиленно кричит Дазай, падая рядом с безвольным Накахарой на диван. И тут цукумогами кусает его в разы сильнее, чем в тот далёкий вечер в забегаловке, заставляя Осаму завопить во всю глотку от боли, которые приносят за собой нисколько не острые зубы, всё же прокусившие его кожу и пускающие наружу кровь. Дазай шипит и пялится на свою руку, когда ремешок вновь проводит по его коже, и после понимает. Он переводит взгляд на Чую, на его сухие, белые, потрескавшиеся губы, и обращается к Порче: — Мне надо дать ему кровь?.. Получив утвердительный шлепок по ладони, Дазай сжимает губы и встаёт на колени, осторожно подползая к Чуе. Тот слабо и ровно дышит, будто глубоко спит, но весь его внешний вид кричит о том, что ему почему-то очень плохо. Даже рыжие волосы, до этого яркие и завивающиеся, выглядят тускло и безжизненно. — Если он сожрёт меня, это будет на твоей совести, пёс, — говорит он ошейнику, вновь скрутившемуся вокруг его шеи. Осаму осторожно, с боязнью подносит укушенное запястье к чужим губам и проводит по ним мягким касанием, оставляя размазанное красное пятно. Ещё с минуту ничего не происходит, и тогда он уже смелее прикладывает руку ко рту Чуи, приложив свободную ладонь к его затылку и чуть надавливая, заставляя приоткрыть рот. Он чувствует чужую выделяющуюся слюну, первый слабый глоток, а после к его коже прислоняется горячий язык, и от этого действия голова начинает идти кругом. Дазай чувствует, как Чуя прижимается к его запястью зубами, лишь слегка впивается, и начинает высасывать его кровь, движение которой очень хорошо чувствуется. Это ощущается… необычно. Ему вроде и больно, и неприятно, но вместе с тем в теле ощущается будто эйфория от дозы, и Дазай не сдерживается, прикрыв глаза и прижимая чужую голову к своей груди. От уходящей из организма крови появляется тошнота и слабость в теле, а ещё он слышит сопровождающие звуки глотков и посасывания, стараясь не придумывать никакие параллели, и просто плывёт по этому горячему дурману, окутывающему всё тело. Чужие губы наливаются температурой, он слышит потяжелевшее дыхание у своей груди и сам уже готов умереть, лишь бы это чувство не проходило. И вдруг всё заканчивается, когда его с силой отталкивают к краю дивана. — Ты… — Чуя утирает губы, моментально приходя в себя, и сам откидывается спиной к другому подлокотнику. — Ты ненормальный! — кричит он во всю глотку, пока Дазай пытается выровнять дыхание, прижимая к себе руку, на которой уже начали появляться первые синяки. — Я просто сделал так, как сказала твоя кожаная полоска… — слабо отвечает Дазай, пытаясь скинуть с себя ремень. Порча вдруг сама сваливается с него, перетекает по воздуху к Чуе и оборачивается вокруг его шеи. — Ебанутый, я мог убить тебя! — Но не убил же. — Я мог съесть и тебя, и твою душу, конченый ты кусок дерьма! — Ты должен сказать мне «спасибо», разве нет? — слабо улыбается Дазай, чувствуя небольшое облегчение от вида заголубевших вновь глаз и ушедших чёрных вен из-под них. — Тебе, кажется, стало намного лучше. — Спасибо! Сказано это было таким тоном, будто Чуя послал его, но Дазаю всё равно было приятно. Он улыбнулся шире с прикрытыми глазами, рассматривая наконец своё любимое животное в полной, вроде бы, его силе. Всего двести-триста миллилитров его крови – и вот Чуя уже снова орёт, яростно мигает своими голубыми фонарями и скалит зубы, как дикарь. Что может быть лучше? — Зачем ты припёрся? — раздражённо ворчит Чуя, поднимаясь и поворачиваясь к нему спиной. — Я… О, — Дазай замечает на влажной рубашке тёмно-красные пятна и забывает, что хотел сказать. — Что с твоей спиной? — Ничего. — Чуя, что с твоей спиной? — Проваливай. — Ну-ка подожди, — Дазай поднимается, слегка пошатнувшись, и подходит к нему вплотную, понижая голос. — Повернись ко мне. Громко вздохнув и расправив плечи, Чуя разворачивается и вскидывает лицо, в которое тут же прилетает кулак с такой силой, что его слегка ведёт в сторону. Он в шоке раскрывает рот и таращится на Дазая в полной растерянности, прижимая к скуле ладонь. — Это тебе за враньё, — холодным тоном говорит Осаму, всё ещё сжимая кулак. — А ещё за то, что заставлял меня слушаться тебя, когда я этого не хотел, а сейчас делаешь точно так же. Понял? — Понял. — Что с твоей спиной? Чуя отводит взгляд, царапая себя чёрными ногтями по лицу, и без особого желания говорит: — Меня ранил они. — Опять какой-то демон? — вздыхает Дазай, устав от бесконечных наименований, которые ничего ему не говорили. — Показывай. — Что? — Блять, Чуя, ей-богу, ты выводишь меня из себя, будто я пятнадцатилетняя пигалица, которая запала на тупого качка, не понимающего, как вести себя в отношениях. — А ну притормози, — Чуя выставляет палец в его сторону, хмуря брови и напрягаясь. — Ты обещал исчезнуть из моей жизни, так что не имеешь права мне ничего предъявлять, уяснил? — Я только что накормил тебя своей кровью. Кажется, у тебя имелись какие-то принципы насчёт ответной благодарности, да? — Осаму усмехается и вскидывает бровь, замечая чужое смятение. — Ну? — Дебил. — А ты уёбок. Но это ничего не меняет. Клацнув зубами от злости, Чуя развернулся к нему спиной и принялся расстёгивать пуговицы рубашки так медленно, будто сейчас неминуемо умрёт, если Дазай увидит его раны. Осаму старался не пялиться на то, как синяя ткань поползла вниз по крепким плечам и не придавать значения неясному чувству, что в нём вспыхнуло, стоило увидеть пропитанные кровью бинты не первой свежести. Найдя маленький узел, Чуя с недоверием на секунду обернулся к нему, всё ещё хмуря брови, и принялся отматывать повязки. На последнем слое они уже так сильно прилипли к открытым ранам, что ему пришлось с силой отрывать их от кожи. — Чёрт, какого хрена они так привязались? — бурча под нос, он избавился от ошмётка бинта и кинул его на пол, раздражённо ворча. Раны обдало прохладным воздухом, и Чуя понял, что у него началось воспаление. Он пошевелил плечом, ожидая чего-то от Дазая, но, когда тот так ничего и не сказал, он обернулся к нему и сразу же застыл, увидев расширенные в испуге глаза. — Это не смертельно для меня. — Чуя, это пиздец. — Ничего такого. — У тебя там всё в гное, а еще что-то… ползает. — О, должно быть, личинки от они. Я не могу их сам убрать. Сдержав рвотный позыв, Дазай прикрыл рот рукой и отправился на кухню в поисках чего-то полезного. Спрашивать Чую об антибиотиках не было никакого смысла – он, дай бог, знает их название. Найдя на одной из полок початую литровую банку спирта, которая в неясных целях могла кицунэ понадобиться, Дазай поинтересовался, есть ли у него игла и нить, хотя бы самые обычные. О медицинских можно и не мечтать. — Не знал, что ты ещё и шитьём увлекаешься, — обеззараживая иглу с помощью зажигалки, сказал Дазай. — Я пробовал. Но у меня не особо получилось, — сказал Чуя, распластавшись на кровати в своей спальне. — Лисьи лапки помешали? — Пошёл ты к чертям собачьим. Хмыкнув под нос, Дазай опустился на кровать и вновь вгляделся в четыре раны. Он уже успел срезать с них отмершую кожу, очистить от гноя и сквозь пот и слёзы от отвращения выковырять мелких опарышей из особо плохих мест, после чего под яростные ругательства щедро облил чужую спину спиртом. Поругав несмышлёную лисицу за бестолковое и неумелое перевязывание, он продел самую обычную нить в иглу и подполз к чужой спине, примериваясь. — Я делал это только один раз, — предупреждает он, вспомнив, как зашивал пулевое ранение Одасаку под его же руководством. — Мне всё равно, — обречённо сказал Накахара, уткнувшись лицом в подушку, которую стискивал в руках. — Будет больно. — Давай уже. Застопорившись, Дазай склонился над его спиной, замечая, как чужие мышцы резво напряглись. Прошедшие полчаса Осаму стойко игнорировал вид голой спины кицунэ, которая была так же идеальна, как и его лицо, а может, и куда лучше. До этого он почти не замечал, что Чуя вопреки росту широк в спине и обладает очень, очень рельефным телом. Отмахнувшись от чужеродных мыслей, атаковавших его голову (он всё ещё стойко верит, что он стопроцентный натурал, а Чуя – это просто демон, чья природа направлена на запудривание мозгов), Дазай принялся делать первый стежок, понимая, что это не так сложно, как он думал. Закрепив первый шов, он срезал нить и выдохнул. — Ну что? — Ты хочешь, чтобы я оценил красоту шва? — брякнул в подушку Чуя. — Извини, я немного не вижу его. — Ну вдруг у тебя глаза на заднице появляются, — усмехнулся Дазай, делая второй стежок. — Прямо в очке, прикинь. — Тебе бы полечиться. — Кто бы говорил. Зашив первую рану, Дазай смахнул пот со лба и принялся повторно промывать спиртом следующую, особо размашистую кровавую полосу. Уже приноровившись, он посчитал, сколько стежков понадобиться в этот раз и мазнул по кругу плечом, которое онемело из-за кривого положения. Застыв над недвигающимся Чуей, тяжело сопящим в подушку, Дазай сжал губы, чтобы не дать появиться улыбке на лице. — Я на тебя сяду. — Что? Нет! — Чуя тут же оторвал голову от подушки, и Дазай увидел пятна слёз на ней, которые всё это время Чуя втихую выпускал. — Я не спрашивал. — Ты обнаглел, Осаму? — Да, вполне, — ухмыльнулся Дазай. — Но, если честно, мне так будет удобнее. — Удобнее что? Прижиматься членом к моей заднице? — Какой ты пошлый, — он расплылся в милой улыбке, перемахнув бедром через чужой зад, — у меня даже мыслей таких не было. Чуя наблюдал за ним из-за плеча угрожающим взглядом, показывая, что если он хоть шелохнётся как-то не так, будет потом собирать остатки своих мозгов по всему полу. Осаму не стал навлекать на себя судьбу, нагнувшись к чужой спине и начиная один за другим делать швы, понимая, что сам себя загнал в ловушку таким положением, начиная слишком хорошо ощущать то, что он не должен ощущать в области своего паха. Поэтому он работал руками в два раза быстрее, что действительно в таком положении выходило лучше. Полюбовавшись проделанной работой, он от греха подальше перескочил обратно на край кровати под таким же строгим взглядом и скинул на пол окровавленную иглу. — Спасибо. — Ты хотел сказать «спасибо, ёбаное чудовище»? — с улыбкой обернулся к нему Осаму. Чуя вмиг насупился и оторвался от подушки, усаживаясь и накидывая на себя рубашку, застёгивая её на одну пуговицу. Он не поднимал взгляда, когда как Дазай смотрел чётко ему в лицо. Он всё ещё желал услышать объяснения одному из сотни вопросов, и пусть его злость и обида поулеглись, Боль всё ещё крепко сжимала его сердце, продолжая направлять кровь по телу в ломанном ритме. — Ты воспользовался мной, — подсказал ему Дазай, устав молчать. Он повернулся к нему корпусом, закинув ногу на кровать и сцепив пальцы рук. — Зачем ты это сделал? — Я уже сказал, — отозвался тихо Чуя, — я проверял твою душу. Её… вкус. Я говорил, что я её не чувствую снаружи, и мне надо было убедиться… — Убедиться в том, что я не твой Сюдзи, да? — закончил Дазай с улыбкой. Чуя поджал согнутые в коленях ноги к груди и опустил на них голову с полностью пойманным и разбитым видом. Поджимая дрожащие губы, он сжимал пальцами щиколотки, скрытые джинсами, и упорно смотрел в точку на одеяле, избегая пристального взгляда. — Я не знал, — начал он несмело, — не знал, хорошо? Просто… пойми меня. Когда я впервые тебя увидел, я чуть не сошёл с ума. Вы так… вы не просто похожи, у вас буквально одно лицо. Даже голос почти один и тот же. Я подумал, что его душа могла не упокоиться и переродиться. Это было в первую встречу. Уже к её концу я понял, что это, скорее всего, не так, потому что вы абсолютно разные внутри. Но когда я ощутил, что твоя душа ведёт себя так странно, будто прячется от меня, я вновь об этом подумал. Я уже… привязался к тебе, — признался Чуя, спрятав лицо в коленях, — и я испугался, что твоя душа может быть расколота или что-то ещё. Поэтому я так сделал. — И что, — спросил Дазай, ложась на локоть, — моя душа – это истинно моя душа, и я никакая не реинкарнация твоей вечной любви? — Нет, — Чуя поднял лицо, наконец ловя его взгляд и несмело улыбаясь. — Твоя душа – только твоя. Она молодая и никогда ранее не существовала. — И какая она? — Холодная. Как лёд. Что-то в услышанном заставило Дазая снова обернуться за плечо. Свой холод он временами не ощущал, а порой он набрасывался на него в самые неожиданные моменты, когда холодно не может быть вовсе, например, под горячим душем или на солнце. Но сейчас этого льда не было. — Я тоже хочу узнать, всё же, ответ и на мой вопрос, — Чуя наклонил голову, дожидаясь чужого внимания, — зачем ты начал меня целовать? Дазай осёкся, но взгляда не отвёл, натянув любимую улыбку, которая ничего не означала. Он, может, сам уже и понял, зачем он это делал, но говорить Чуе не хотел. Этого нельзя было говорить, иначе кицунэ смоется от него в дальние дали раньше, чем Дазай закончит свою фразу. — Ну, знаешь, — начал он обходными путями, — это… мне понравилось, и я не мог остановиться. Вот. Как-то само собой пошло. Когда пьяный с кем-то целуешься и просто… следуешь рефлексам. Тебе, наверное, сложно представить, но люди частенько так делают. Я поэтому так отпирался, не веря, что ты не использовал внушение, — подкрепил он своё враньё фактом для верности и ещё кивнул с умным видом. — Как-то так. — Понятно, — с прищуром ответил Чуя и всё же отвернулся от него, смотря в стену и не замечая, как Дазай облегчённо вздохнул. — А то я уже подумал, что ты влюбился. — Не льсти себе, животное. Чуя в предупреждении выгнул бровь, таращась на него так нагло, что Дазаю захотелось сползти на пол и спрятаться от этого монстра под кроватью с другим монстром, более приветливым, судя по всему. — Извини, да? — сказал Чуя, прикрыв рот кулаком. — Всё… теперь в норме? — Угу. И ты извини за то, что порвал твой рисунок. — Ты ещё сказал, что я тебе омерзителен. — Да? — Дазай уставился в нависающий балдахин, свернув губы в трубочку. — А ты, кажется, назвал меня жалким ничтожеством. — Ну всё, — Чуя схватил подушку и кинул её Дазаю в лицо, усмехаясь. — Ничтожество и есть ничтожество. Так что заткнись. Зачем ты, кстати, пришёл за мной? Не из желания ведь помириться. — Почему это? — Потому что ты ничего не делаешь просто так, Осаму. Вздохнув и обняв и без того измятую и истерзанную подушку в красной наволочке, Дазай сел ровно и рассказал Чуе о Казаме и скором суде, объяснив, что Накахара должен прийти в участок в роли свидетеля и изъявить им в подробностях события и их беседу. С помощью камер и показаний сотрудников бара у полиции будут чёткие доказательства невиновности Тору и его алиби на время убийства, и тогда расследование сможет вернуться в правильное русло, а спецподразделение продолжит выискивать верный ход вещей. Осаму также поделился своим расставанием с Юри, опустив деталь о том, что толчком к этому стала их с Чуей ссора. Ему знать об этом было необязательно. — Ладно, — оборвав его монолог, подал голос Чуя впервые за прошедшие полчаса. — Я сделаю это. Только я не буду говорить, что прежде пришёл в дом к Казаме и внушил ему прийти в бар, раз он этого не вспомнил. — Зачем ты вообще это сделал? — на вопросительный взгляд Накахары Дазай легонько взмахнул рукой перед лицом. — Я имею в виду, зачем заставил его всё забыть? Ведь ты же хотел вправить ему мозги этим разговором. Почему передумал? Кицунэ слабо пожал плечами и уставился в точку пространства. Голубые глаза будто и вовсе никуда не смотрели – зрачки замерли на месте, и в их глубине поселилась беспокойная пустота, которую Дазай хорошо научился считывать. Видимо, даже прожив на земле непозволительное количество лет, Чуя всё равно поддаётся мимолётным идеям и мыслям, далеко не обдуманным, что так свойственно делать людям. — Я просто… понял вдруг, что ему плевать, — проговорил Чуя. — Плевать на погибшую Яно, на то, что он сделал с ней, но больше всего ему плевать на себя. Когда человеку всё равно на свою собственную жизнь, другие и вовсе для него ничего не значат. Дазай невесело хмыкнул и уставился на костяшки своих пальцев. Чуя говорил о Казаме, но на какую-то секунду Осаму показалось, что всё это относится непосредственно к нему. — А почему, кстати, твоё внушение перестало работать? — перекатившись на живот, спросил Дазай. За окном уже начинало рассветать, и из них никто не заметил времени, которое они провели вдвоём. — Я слабею, — признался Чуя. — По этой же причине не затягиваются и раны от они. — Из-за чего? — Личное. — Ты серьёзно? — Дазай скривился, начиная чувствовать злобу. — Может, хватит уже? — Я расскажу тебе! Только потом, ладно? Когда приду в норму, — буркнул Чуя и повалился набок спиной к нему. Понимая, что Чуя всё ещё держит свои непостижимые демонические стены вокруг себя, Дазай последовал его примеру и повернулся спиной к кицунэ, уставившись взглядом в незашторенное панорамное окно, и не почувствовал, как заснул, объятый теплом чужих хвостов.

***

— Хорошо, — напечатав ещё несколько строчек в документе, отозвалась Юри. — Значит, потом вы разошлись? — Казама ушёл первым, — ответил Чуя ровным голосом, держа ладони на своих коленях и сидя с идеально ровной спиной. — В два тринадцать ночи. — Вы так хорошо запомнили время? — Юри выгнула бровь. — В том баре у столика, где мы сидели, висят настенные часы, так что я запомнил. — Удивительно. — Почему же? — Чуя склонил голову набок, оставаясь безразличным. — Знаете, обычно люди не запоминают такие детали, — участливо ответила ему Юри с полуулыбкой. — Только если не готовятся к чему-то. — Кажется, у вас лично есть очень хороший пример человека, который абсолютно не вписывается в это правило. Улыбка Юри дрогнула, но она ничего не ответила, продолжая ровно смотреть Чуе в глаза. Он прекрасно держался, находясь в такой ситуации впервые, как и в комнате допроса. Ему не нравилось это место, лишённое свежего воздуха, лучей солнца и видимости. Ещё больше ему не нравилось зеркало по левую сторону от себя, кажущееся ему странным. Дазай предупредил его об этой обстановке, но ему всё равно было здесь неуютно, хотя он отлично держался. И он не мог не признать, что сама Юри тоже нагоняла на него совсем немного ужаса, скорее удивляя своей напористостью и прытью, нежели пугая, что сильно отличалось от их первой встречи. Чуя прекрасно улавливал запах её души и чувствовал её колебания. Будучи не обделённым любовью к людям, он немного перенял её переживания, прекрасно их разделяя. Держалась она стойко, нисколько не подавая вида того, что ей больно, и наверняка никто из её окружения этого не замечал. Но Чуя замечал, более того, прекрасно знал, чем эта боль вызвана, потому ему сразу же стало совестно после своей реплики с упоминанием Осаму. Юри не казалась ему отталкивающей ни в первый, ни во второй разы, когда они разговаривали. От неё Накахара ощущал сильную тягу к добру, смешанную с усталостью и похороненными тягостями опыта. — Вернёмся к показаниям, — опустив взгляд в экран, продолжила Игараси. — Раз уж у вас такая отменная память, вам не составит труда описать персонал бара, который работал в ту ночь? — Не составит, — кивнул Чуя и назвал ей фамилию бармена, на что она снова испытующе на него уставилась. — Бейджик, — Чуя тыкнул себя в грудь, — я прочитал на бейджике. Так же, как и у девушки, которая нас обслуживала. — Поразительно, — усмехнулась Юри. — И теперь… Вы немного утаили начало и цель этой встречи. Как так получилось, господин Накахара, что вы имеете непосредственную связь с первым и четвёртым преступлением из этого дела? — Стечение обстоятельств. — Правда? Может, вы поможете глупой женщине, которая не очень верит в стечение обстоятельств, и скажете прямо? — Вы назвали себя глупой? — теперь удивился Чуя. — Это ирония, да? Юри заторможено моргнула, вскинула брови и чуть крутанула головой. Чуя уставился на кончик её хвостика, качнувшегося следом. Он прекрасно управлялся с иронией Дазая, привыкнув к нему, но его немного сбил с толка такой же оборот от другого человека. — Накахара-сан, — вздохнула Юри спустя минуту. Она сложила аккуратные ладони на столе и посмотрела на него уже без образа уполномоченной, что заставило Чую больше прислушаться к ней. — Вам же… Осаму рассказал о Казаме, да? Вы дружите? Чуя незаметно сжал кулаки в перчатках, но вида того, что его немного смутил этот вопрос, не подал. Он не знал, подставит ли этим Дазая, и ещё больше ему не хотелось разговаривать с его бывшей девушкой об их странном общении. Он доверял Дазаю, да и никто бы не поверил его разглагольствованиям о каких-то демонах, но… Чуя всё ещё был осторожным. — Это имеет какое-то отношение к делу? — спросил он. — Не совсем. — Тогда я не буду отвечать. — В любом случае, ваши слова подтвердят или опровергнут работники бара, а также камеры наблюдения, — Юри повторила слова Дазая, сказанные накануне. — Но всё-таки ответьте, как вы связались с Казамой. Потому что это важно. — Я увидел о нём в новостях, — соврал Чуя по подсказке Осаму. — О его замешательстве в деле третьей жертвы, удивился, что он всё ещё на свободе, и нашёл его, чтобы поговорить. — Вы борец за справедливость, получается? — улыбнулась Юри. — Можно и так сказать. — И несколько дней назад вы, дайте угадаю, — Игараси приложила указательный палец к губам и прищурилась, — увидели новости об обвинении Казамы в убийстве, да? И решили прийти сюда как свидетель. Так Осаму попросил вас мне сказать? Чуя не отводил взгляда, но не нашёлся, что сказать. Очевидно, она поймала его на вранье, но факт остаётся фактом: о своём времяпрепровождении с Казамой ночью первого июня он не соврал нисколько, так что допытываться до него уже смысла не было. — Пожалуй, это вносить в протокол я не буду, — с ледяным смешком сказала Юри. — Он идиот, — не подумав, сказал Чуя. Юри перевела на него осторожный взгляд, и Накахара со вздохом опустил плечи. — Он идиот в отношении вас, но он пытается поступать верно. — Кажется, это не ваше дело, — перебила его Юри с застывшим изломом улыбки. — Да, точно так же, как не ваше дело – дружим мы с ним или нет. — А вы за словом в карман не лезете, посмотрю. — Так же, как и вы, — Чуя слабо улыбнулся впервые за двадцать минут их беседы. — Вы замечательно справляетесь со своей работой. Спасибо вам. От Чуи не укрылось чужое замешательство и лёгкое волнение – несложно догадаться, что Юри редко слышала такую искренность от посторонних. Чуя действительно был плох в личном общении с людьми, зато легко улавливал их настроение, особенно если человеческая душа читалась так хорошо, как у Игараси. Он поблагодарил её без какой-либо задней мысли и плохих намерений – она действительно старалась откопать всё, что утаивали от чужих глаз, работая на совесть. — Это моя обязанность, — уклонилась Юри от его въедливого взгляда, после чего дописала его показания и закрыла ноутбук. — Благодарю за сотрудничество. Можете идти. Дазаю казалось, что он упал в яму с ядовитыми змеями. Он стоял в просторном коридоре участка, недалеко от двери комнаты, где скрылись Чуя и Юри некоторое время назад, и прекрасно ощущал на себе все взгляды спецподразделения – они, конечно же, в полном составе и нетерпении тоже собрались здесь в ожидании результатов. Только увидев на входе в участок ожидаемого свидетеля, которого почти под локоть волочил сюда Дазай, они разом застыли и уставились на Осаму, будто он притащился сюда с бомбой. Устав смотреть в стену перед собой с видом, будто он ничего не замечает, Дазай резко метнул взгляд на Куникиду, стоявшего ближе всех. Тот слегка дёрнул бровями, насупился и показательно отвернулся в сторону. За прошедшее время никто не сказал Дазаю ни слова, заметив, что Юри никак не препятствовала его нахождению здесь и даже слабо улыбнулась ему при встрече. «Покладистые придурки» – думал Дазай со своей дежурной улыбкой на лице. Единственные, кто участливо с ним поздоровались, были Рюноске и Ацуши, однако второй почти сразу же отошёл подальше, видимо, боясь, что на него польётся немое осуждение. Акутагава же судя по всему просто не нашёлся, что сказать. Его вечно хмурая мина сейчас казалась Дазаю самой приветливой из этого сборища. Больше Куникиды раздражался от него только Сакагучи, восседающий здесь же на табурете и постоянно проверяющий время на наручных часах. Хироцу, кажется, не было до него дела, как и Ичиё, хотя пару раз Дазай перехватывал её заинтересованный на себе взгляд. Тачихара всем видом изображал безразличие, но его красные уши выдавали его с головой. Стоило двери комнаты допроса открыться, все сразу же устремились к ней. На местах остались лишь Хироцу и Анго, остальные же окружили вышедшего Накахару кругом, за его спиной застыла Юри. Первым подал голос Ацуши, обращаясь непосредственно к Игараси, за ним своим басом просипел Тачихара, и в итоге всё превратилось в неясную кашу вопросов и утверждений. Заметив смятение и явное неудобство Чуи от того, что он оказался в центре внимания, Дазай пролез между Рюноске и Ацуши к нему и схватил его за руку, вытаскивая из змеиного круга. — Смотрю, вы так и не научились думать своими мозгами, — едко пролепетал Осаму, когда Чуя отошёл за него. От Дазая не укрылось, как кицунэ вцепился в свою шляпу и опустил голову. — Они у нас хотя бы есть, — не остался в долгу Тачихара, складывая руки на груди. — Именно поэтому вы едва не приговорили к смертной казни невиновного в убийстве человека? — Дазай выгнул бровь. Юри молча наблюдала за этой сценой, оставаясь в стороне и не произнося ни слова. Дазаю, впрочем, было неважно её участие – он просто отстаивал свою правоту, которую изначально отрицали все. Это отсылало его в подростковые годы, где часто похожие ситуации случались с его одноклассниками. Половина из собравшихся продолжили атаковать вопросами Юри, остальные кидали в обвинительном тоне что-то ему самому. Всех успокоил строгий голос поднявшегося Сакагучи. — Молчать всем, — гомон сразу поутих. — Игараси-сан? — Думаю, — Юри весело ухмыльнулась и скрестила руки на груди, чуть приподняв подбородок, — Осаму заслужил извинения за недавний инцидент. Да, Куникида? Мичизу? Дазай вскинул брови, даже не пытаясь скрыть своё удивление. Он мельком перевёл взгляд на Чую, так и продолжающего натягивать на голову шляпу и слегка горбиться. Он уже подумал, что кицунэ мог использовать внушение на Юри, потому что происходящее не казалось ему реальным. Чтобы кто-то за него вступился? Чтобы за него вступилась сама Юри после всего? Это действительно больше похоже на лисьи чары, а не на жизнь Дазая. — Кхм, — Доппо напряг предплечья, кашлянул в кулак и, посмотрев Осаму в глаза, сказал: — извини, Дазай. Мы были неправы. Мичизу тоже что-то буркнул, и Дазаю уже было неважно, что именно и кто ему сказал. Он с немой благодарностью воззрился на довольную Игараси, которая похлопала Куникиду по плечу и устремилась вместе с Сакагучи по коридору. — Осаму, — Чуя потянул его пальцами свободной руки за край пиджака. Дазай обернулся, замечая, что он ведёт себя очень тихо и странно. — Давай уйдём. Обернувшись последний раз на полицейских, Дазай сдержал рвущийся наружу торжествующий смех и пошёл на выход вместе с кицунэ. На улице тот прибавил ходу, смотря себе под ноги, и Осаму пришлось поторопиться – такими маленькими ножками, а как побежал! — Эй, — догнал его Дазай, тронув за плечо, — что не так? До него донёсся свистящий вздох, будто всё это время Чуя задерживал дыхание. Обойдя его спереди, Дазай увидел светящиеся голубые глаза и чуть нагнулся к его лицу, сжав его локти. — Что с тобой, лисица? — Я… — Чуя ошарашенно смотрел Дазаю в лицо. Его глаза скакали то на губы, то на нос, и Дазай уже успел испугаться, что ему срочно требуется поесть, но следующие слова заставили его застыть: — я почувствовал ту ауру. Злую. Которую… видел на первом месте преступления. Сказав это, кицунэ беспомощно заозирался по сторонам и обхватил себя одной рукой поперёк живота. Когда его начало трясти, Дазай спохватился и, не убирая от него руки, провёл до своей хонды и усадил Чую на пассажирское сидение, открыв с его стороны окно. Продолжая искоса за ним наблюдать, Осаму завёл машину и двинулся с места, направляясь подальше от участка. Всю дорогу Чуя молчал, уставившись в свои колени и не отнимая от живота руки. Изредка поглядывая в его сторону, Дазай ловил взглядом лучи солнца, выпрыгивающие между силуэтами домов и ложащиеся на рыжие локоны, которые Чуя спустил через плечо на грудь. На концах они совсем немного завивались, делая слабый намёк на кудряшки, отчего невольно Осаму улыбнулся. Ещё с утра небо было затянуто облаками, а к полудню наконец распогодилось и выглянуло солнце, такое непривычное в последнюю неделю для жителей Саппоро. Видимо, их примирение всё-таки сказалось на настроении Накахары, и Дазай очень старался не придавать этому лишнее внимание, но получалось у него плохо. Вообще рядом с Чуей у него всё плохо получалось: играть в свою любимую клоунаду, оставаться мудаком, плевать на чужие чувства, делать всё в угоду себе – всё начинало медленно растворяться в идиотском, почти что детском самозабвении, вызванном чарами лиса. Конечно, всё только по этой причине. Неосознанно Дазай подъехал к его дому, припарковался и вытащил ключ зажигания. Повертев его в руке, он обернулся к кицунэ и, прищурившись, щёлкнул его по носу пальцем. — Зачем ты это сделал? — нахмурился Накахара. — Дружеские заигрывания, — усмехнулся Дазай и повторил свой жест. — Перестань, придурок. — Ну вот, ты вернулся в норму, — он отклонился назад, замечая, как Чуя совсем немного покраснел от злости. — Так объяснишь, что это всё значит? — Я чувствовал это не больше трёх секунд, когда они все подошли, — кицунэ сглотнул и наконец расслабился, поправляя на макушке шляпу. — Я даже не понял, откуда это было. Как будто весь участок на секунду затопило демоническим присутствием. — Демон? — Да, теперь я в этом уверен. Это то же ощущение, что накрывает меня временами в Саппоро с начала этой весны. Что-то… очень большое и древнее. Не могу описать точнее, эта сущность мне не знакома. Но, кажется… будто этот демон везде оставляет следы. И на людях в том числе. — Хочешь сказать, — Дазай на секунду задумался, — кем-то из них… овладел демон? — Может, но… — Чуя несмело глянул на него из-под ресниц, и Осаму разглядел в этом слабость, отчего его укололо в район груди, — это не так же, как с кубирэ-они, понимаешь? Я… я не знаю. Это что-то другое, и я без понятия… — он нервно усмехнулся, прикрыл глаза и поднёс к лицу раскрытую ладонь с дрожащими пальцами, — я не знаю, потому что мои способности стали хуже. Обоняние притупляется… Чёрт, я не… — Эй, успокойся, — Дазай потянулся к нему и убрал от чужого лица руку, стараясь улыбнуться по-доброму. — Ничего ужасного ведь не происходит, да? У тебя, может, по меркам кицунэ переходный возраст, и тебе надо побольше отдыхать? — Мне надо поменьше общаться с болванами типа тебя, — фыркнул Чуя. — Но ты и так общаешься только со мной. — В этом и проблема. Дазай нахмурился, склонив голову набок, и заметил, как Чуя резко отвёл взгляд и напрягся телом. Стараясь не делать поспешных выводов и контролировать своё сердцебиение, Осаму осторожно опустил свою руку, легко проведя пальцем по чужому плечу, отчего напряжение в теле Чуи выросло ещё больше. Разглядывая его профиль, окаменевший в смешанных эмоциях, Дазай закусил губу и тоже отвернулся, не зная, с чего начать. — Я тебя настолько раздражаю? — тихо спросил он. — Не… не совсем так, — в тон ему ответил Чуя. — Это сложно объяснить. — Это из-за Сюдзи? Накахара искривил лицо в кислой мине и слабо мотнул головой. — Нет. — Тогда я не понимаю, — Дазай осторожно повернулся к нему в замешательстве. — Честно, Чуя, я тебя ни хера не понимаю. Ты то отталкиваешь меня, то бросаешься спасать мою жизнь, то волнуешься за мою душу, а теперь снова говоришь загадками. Сложно понять, что тебе вообще от меня надо, — с улыбкой закончил он. — Ничего, — Чуя расслабил плечи и посмотрел на него открыто и доверчиво. — Совершенно ничего. Просто… будь рядом, пока это возможно. Этого достаточно. Просто быть рядом. Дазаю такая просьба показалась практически невыполнимой.